Хрупкое убежище

22

Энсон

Я уставился на дверь гостевого домика, словно на какого-то босса в видеоигре, которого мне предстояло победить. И, может быть, так оно и было. Пройти или не пройти.

Шеп уехал несколько часов назад, его вызвали на другой объект, где кто-то задел трубу, которой там вообще не должно было быть. Так что он оставил меня заканчивать установку. Систему безопасности он уже настроил, а я доделывал камеры. Это было несложно, просто самих камер Шеп захотел поставить чертову прорву.

Дверь в дом Ро будто насмехалась надо мной. Лучше бы я выбрался на тот аварийный трубопровод, хоть я и понятия не имел в сантехнике. Я вертел телефон между пальцами, крутя его по кругу.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Ро. Я выругался сквозь зубы. Ее каштановые волосы были заплетены в косички, но несколько прядей выбились, напоминая остальным, что в ней все равно живет дикость. На ней была майка, которая так облегала ее тело, что ясно давала понять — никакого лифчика под ней не было. А эти чертовы шорты… Похоже, она и спит в них — мягкие, поношенные и до невозможности короткие для того, кто пытается устоять перед искушением, как я.

Ро изогнула бровь.

— Ты собираешься войти или так и будешь всю ночь сверлить мою дверь взглядом?

Я скривил губы в мрачной гримасе. Она рассмеялась.

Господи, этот смех. В нем было столько радости, что слушать его почти больно. Чистейшее удовольствие от моей угрюмости.

Вот что я начинал понимать о Ро. Она не боялась показывать миру свои чувства. Радость, грусть, все, что между. Она позволяла этим эмоциям жить.

В этой свободе была смелость. И я чертовски ею восхищался.

— Идем, мрачный ты мой. У меня почти готова курочка, запеканка из картошки и лука-порея и салат. Можешь хмуриться за ужином.

Я нахмурился еще сильнее.

— Что вообще за запеканка из картошки и лука-порея?

Ро придержала для меня дверь.

— Лучшее, что ты пробовал по эту сторону рая.

— Смелое заявление, — поддел я ее.

Она пожала плечами.

— Сам оценишь.

Мы вошли в гостиную, совмещенную с кухней. Бисквит сорвался с места и бросился ко мне, но ни лаять, ни рычать не стал — только завилял хвостом.

— Привет, — сказал я, поглаживая его по голове.

Из коробки у лежанки Бисквита раздался хор мяуканья. Бисквит в ответ тихонько заскулил.

Ро тут же схватила с кухонного стола маленькую бутылочку.

— Не волнуйся, дружочек, я их слышу. — Она мельком улыбнулась мне. — Он взял на себя роль мамаши.

Я медленно подошел ближе, наблюдая, как Ро поднесла соску к пасти крохотного котенка. Мяуканье мгновенно прекратилось. Он с жадностью начал сосать, а Ро подставила ему пальцы, чтобы он мог мять их лапками. Все выглядело легко, но я понимал — это только со стороны так кажется.

— Как часто их надо кормить?

Она погладила котенка по голове.

— Каждые четыре-шесть часов. Так что ночами пока тяжеловато. Если бы они были младше, приходилось бы кормить каждые два-три часа.

Я поморщился.

— Мало кто на такое согласится.

Ро пожала плечами, когда котенок доел, и поставила его в коробку.

— Я знаю, как это — искать безопасное место, где можно укрыться.

Конечно, знает. Лучше любого другого знает, что значит оказаться в самом худшем состоянии и чувствовать себя совершенно одинокой.

Пока Ро тянулась за следующей бутылочкой, мой взгляд скользнул к шрамам, выглядывающим из-под ее шорт. Я ненавидел боль, которую они напоминали. Ненавидел, что она вынуждена носить на себе эти следы.

Я наблюдал, как она кормила второго котенка, поражаясь тому, как она со всем этим справляется. Мне не пришлось платить и половины той цены, что заплатила Ро, а она держится куда лучше, чем я.

— Скажешь, о чем так задумался? — спросила она легко, без давления. Я знал: если скажу «нет» — она не станет настаивать. Но мне вдруг захотелось ответить.

— О тебе, — наконец сказал я.

Ее взгляд на миг встретился с моим. Эта смесь зеленого и золотого завораживала. Сегодня золото напоминало подсолнухи на фоне зеленого поля.

— Собираешь пазл из кусочков? — спросила она.

Слишком близко к тому, как работал мой мозг.

— Ты берешь плохое и превращаешь в хорошее.

Ро сменила котенка, подставив соску третьему — черно-белому, который орал особенно громко. Когда тот начал сосать, она обернулась ко мне, ее глаза внимательно изучали меня.

— Я не из тех, кто верит, что все в жизни происходит не зря.

Я только хмыкнул. Если бы все происходило по какой-то причине, мы бы тут все ходили с ужаснейшей кармой. Но меня удивило, что Ро так считает. Она казалась человеком, который вкладывает смысл во все.

— Иногда происходят совершенно ужасные вещи. Настолько, что никакой луч надежды не может оправдать ту боль.

Словно невидимый кулак сжал мне грудь от ее слов — я прекрасно знал, о какой боли она говорила.

Ро поймала мой взгляд.

— Но даже из самой тьмы может вырасти что-то хорошее. Это не значит, что мы рады тому, что произошло. Просто мы не позволим этому изменить нас в худшую сторону.

Она не отводила глаз.

— Я поняла, что раз уж я потеряла их, то ни одной секунды с Колсонами не воспринимаю как должное. Раз мама больше не может видеть, как цветет ее сад каждое лето, я каждый год дольше вдыхаю аромат своего. Раз отец уже никогда не прочитает новый роман Джона Гришема — я прочту его за него и вдвойне наслажусь каждой интригой. А раз Эмилия никогда не состарится — я приму каждую морщинку и возрастное пятнышко.

Ро глубоко вздохнула, опуская черно-белого котенка.

— Это не значит, что я рада, что их нет. И не значит, что я скучаю по ним меньше. Но я позволю этой потере чему-то меня научить, а не ожесточить.

Каждый вдох обжигал огнем. Словно глотать пламя. Было мучительно просто продолжать жить. Вот чем это стало.

— Не думаю, что я так же силен, как ты, — хрипло сказал я.

Ро пристально смотрела на меня, не отворачиваясь, несмотря на мою слабость.

— У каждого свой путь к этому. Твой не обязан быть похож на мой. Главное — не останавливаться.

В ушах гудело. Я не позволял себе вспоминать Грету. Потому что до смерти боялся, что если позволю себе вспомнить боль утраты, свою вину в ее смерти — она поглотит меня полностью. Я допускал только крохотные воспоминания о ней. Больше я не мог вынести.

— Ты не один, Энсон. Было бы много людей, которые прошли бы этот путь вместе с тобой, если бы ты попросил. Меня в том числе.

Блядь. Она убивала меня своей простой, смелой добротой. Такой бесстрашной.

Я открыл рот, не зная, что из него вылетит, но в этот момент запищал кухонный таймер.

На этот раз выругалась уже Ро — каким-то удивительным образом ее ругательство прозвучало одновременно солнечно и дерзко, как она сама.

Она поднялась на ноги и подошла к духовке. Надев прихватки, вытащила из нее нечто, напоминающее сердечный приступ в форме запеканки, пахло это при этом еще лучше.

— Святой ужас, — пробормотал я.

Ро улыбнулась:

— Нет смысла тратить время на плохую еду. Пусть каждый прием пищи стоит того.

Я начинал понимать, что она так относится ко всей жизни — не тратит ни одного мгновения зря.

Я поднялся на ноги:

— Чем помочь?

— Посуду и напитки, пожалуйста.

Я обошел кухонный остров и подошел к шкафчику с тарелками. Ро наклонилась, вытаскивая курицу из запеканки, но я почти не видел еду. Мой взгляд, словно магнитом, тянуло к ее заднице. Бедра покачивались в такт какому-то внутреннему ритму.

В голове тут же вспыхнули образы, на которые я не имел права. Мои пальцы вцепляются в ее бедра, когда я вхожу в нее сзади. Ее запрокинутая голова, приоткрытые губы, умоляющие о большем.

— Энсон?

Я резко вынырнул из плена похоти.

— Прости. Задумался. — Я быстро протянул ей тарелки.

Ро нахмурилась, прикусила губу. Мне захотелось прикусить ее следом. Почувствовать ее вкус — солнечный и безрассудный.

Открыв холодильник, я замер. На верхней полке стояли шесть бутылок имбирного пива. Я ничего не сказал — просто взял одну, позволяя этой тихой заботе согреть меня изнутри.

— Содовая или пиво? — хрипло спросил я.

— Кока-колу, пожалуйста, — ответила она.

Я попытался собраться, но весь ужин стал настоящей пыткой. Каждый ее звук, когда она ела, каждый взмах языка, подхватывающего невидимую крошку, то, как ее губы обхватывали чертову вилку... К тому моменту, как мы вместе убрали со стола, у меня был такой случай «синих яиц», что на восстановление уйдут недели.

Ро нервно теребила руки, пока шла за мной к двери, словно невидимая энергия заставляла ее дрожать. Я замедлил шаг, изучая ее. В ней всегда бурлила жизненная энергия, но сейчас было что-то другое. Еще один кусочек пазла занял свое место в голове.

Дыхание частое и поверхностное. Взгляд мечется. Пульс учащен. Щеку изнутри грызет.

Да чтоб все пропало с этими чертовыми «синими яйцами».

Она нервничала. И не от притяжения, а от страха. Конечно. Кто-то поджег ее дом и практически пригрозил сжечь ее вместе с ним.

Один звонок Шепу и он тут как тут. Но стоило взглянуть на Ро, и я понял: она его просто отправит обратно. Не потому, что ей стыдно бояться. А потому что не хочет, чтобы семья волновалась.

Я прочистил горло:

— Может, мне остаться сегодня на твоем диване?

Ро резко посмотрела на меня:

— Что?

— Одну ночь. Убедиться, что система безопасности работает как надо. На всякий случай.

За ужин ее телефон зазвонил не меньше шести раз — каждый раз кто-то из братьев и сестер проверял, как она. Коуп предлагал вообще прислать охрану патрулировать участок. Я знал, что по сути одна она не останется, но чувство одиночества ее явно не отпускало. А именно это и имело значение. Потому что, черт подери, мысль о том, что Ро страшно или некомфортно, была для меня невыносимой.

— Ты же не выспишься на моем диване, — пробормотала она.

Тот факт, что она сразу не отмахнулась, уже говорил о многом — ей не хотелось оставаться одной. Этого мне хватило.

— Твой диван такой же удобный, как мой комковатый матрас в домике.

Она снова прикусила губу:

— Могу ведь пойти к Шепу или Трейсу.

— А могу взять одеяло и завалиться у тебя на диване. Я усну раньше, чем ты голову на подушку положишь.

Ее ореховые глаза сцепились с моими, колдовские глаза, затягивающие в свою магию.

— Может, и правда приятно будет, если кто-то побудет рядом еще одну ночь.

Я не отвел взгляда. Даже если бы захотел — не смог бы.

— Значит, я останусь.

***

Я лежал на спине, уставившись в потолок, пока первые лучи утреннего солнца пробивались сквозь занавески. За всю ночь я наскреб, может, часа три сна. Каждый шорох заставлял меня скидывать одеяло, вставать и снова проверять замки и защелки в этом крохотном доме.

Кроме тех случаев, когда я слышал Ро. Ее матрас скрипел каждый раз, когда она ворочалась. Она напевала что-то, когда посреди ночи ухаживала за котятами. И, клянусь, она даже шептала что-то во сне.

Образы ее, запутавшейся в простынях всего в паре метров от этого чертового дивана, преследовали каждую мою мысль и мучили те редкие минуты сна, что мне удавалось урвать. Сны о Ро. Вся в изгибах и сияющей коже, влажной от пота, когда я...

Звук открывающейся двери выдернул меня из мыслей. Я сел, поднялся на ноги и услышал, как включилась вода в душе. Даже сейчас она преследовала меня образами воды, стекающей по ее шее, когда она умывается, этим хаосом волос, в который мне так хотелось запустить пальцы.

Я шагал по коридору, злой как черт. На нее. На себя. На то, что моя сломанная сущность делает Ро человеком, которого я не имею права касаться своими запятнанными руками.

Она вышла из ванной и застыла, приоткрыв губы.

— Ты не спишь.

Я не ответил. Просто смотрел.

Ее волосы были еще не приведены в порядок. Та же майка, которая сводила меня с ума, ее соски четко проступали под тонкой тканью, маня меня ближе.

Я так сжал челюсти, что, наверное, заработал себе корневой канал.

— Иди обратно в свою комнату, — процедил я.

На ее лбу появилась морщинка.

— Почему?..

— Потому что я держусь за последнюю ниточку самообладания. И если ты простоишь тут в этих чертовых шортах еще десять секунд, она лопнет.

Ро дышала все чаще, грудь ее вздымалась при каждом вдохе. С каждым движением ее изгибы становились все ближе — к моим рукам, к моему языку.

— А что будет, если она лопнет? — прошептала она.

— Я так тебя трахну, что ты будешь чувствовать меня неделями. Я разрушу тебя, Безрассудная. Ты думаешь, я не могу заразить тебя своей болью и той тьмой, что живет во мне, но ты ошибаешься.

Упрямство вспыхнуло в ее ведьминых глазах.

— Один, — она облизала губы. — Два.

— Какого черта ты делаешь? — зарычал я.

— Отсчитываю до твоего срыва, — бросила Ро. — Три.

Все в ней разжигало мою кровь — ее сила, красота, бесстрашие.

— Четыре... — дразнила она, опуская одну лямку майки. — Пять. — Вторая упала следом.

— К черту.

Я был у нее в два шага. Одна рука вцепилась в ее волосы, притянув ее рот к моему. Другая легла ей на задницу, прижимая ее ко мне.

Ро застонала мне в губы, когда мой член уперся в нее сквозь джинсы. Я проглотил ее стон, забирая весь шок, всю потребность. Мой рот оторвался от ее губ, прошелся по ее челюсти к уху.

— Этого ты хотела? Хотела знать, как мучаешь меня этими чертовыми шортами? — Я сжал ее зад, и Ро напрягла бедра. — Этой проклятой майкой, через которую так и выпирают твои милые стоячие сосочки?

Моя рука скользнула с ее зада вверх по талии к идеальной груди. Я обхватил ее ладонью, провел большим пальцем по вершине, и Ро задрожала.

Мой член так давил на молнию джинсов, что та, наверное, оставит след. Плевать. Я только рад был этой боли.

Я стянул с нее майку и опустил голову. Мой рот захватил сосок, втянул его глубоко. Ро застонала, выгибаясь навстречу мне. Ее пальцы вцепились в мои плечи, когти впивались в кожу, все сильнее притягивая меня.

Я чувствовал, как ее жажда просачивается в меня, и хотел всего. До последней капли.

Моя рука скользнула между ее ног, лаская ее сквозь мягкую ткань шорт, уже влажную от желания. Я отпустил сосок, и Ро всхлипнула, вонзая ногти еще глубже.

— Что-то нужно, Безрассудная?

Ее глаза вспыхнули расплавленным золотом. Господи, как я хотел увидеть, как в них пляшут искры, когда она кончает. Видеть каждое движение ее лица в момент ее крушения. Я нуждался в этом сильнее, чем в следующем вдохе.

— Энсон, — выдохнула она сквозь зубы.

Я не удержался — улыбнулся. Настолько чуждое чувство, что мышцы лица едва справились.

Бедра Ро сжимались вокруг моей руки, пытаясь добиться разрядки.

Этот жар… Огонь, после которого уже не восстановишься.

Мои пальцы продолжали дразнить ее сквозь ткань.

— Ноет?

Она тихо зарычала от разочарования.

— Попроси. Попроси меня довести тебя. Умоляй.

Очередная вспышка золота — то самое упрямство, за которое я ее обожал.

— Или я вернусь в спальню, достану игрушку из тумбочки и закончу сама, если ты не справишься.

Миллион картинок пронеслось у меня в голове, и из горла вырвалось рычание. Я крепче сжал ее между ног, притягивая ближе.

— Хочу это увидеть, Безрассудная. Увидеть, как ты сама себя доводишь. Как играешь, дразнишь. Как прерывается твое дыхание. Ты еще и сосочки себе щиплешь?

Я скрутил ее сосок свободной рукой, и Ро выгнулась, прижимая свои идеальные груди к моей груди.

Я больше не мог ждать. Мне нужно было почувствовать ее. Эту влажность, этот жар. Моя рука скользнула в ее шорты, вниз к вершинке ее бедер.

— Блядь, — простонал я.

Как гладить шелк. И этот жар...

Я ввел два пальца внутрь. Голова Ро упала мне на плечо. Я двигался, сгибая пальцы внутри. Она впилась зубами в мое плечо, чтобы не закричать.

— Оставишь на мне клеймо, Безрассудная?

Ро откинула голову назад, ее ореховые глаза закружились в вихре.

— Еще.

Мне нравилось, что она не боится говорить. Нет — приказывать. Говорить, чего хочет. Чего ей нужно.

Я ввел третий палец, и ее ноги задрожали. Я толкал их внутрь и наружу, каждый раз подгибая.

Ро вцепилась в мои руки, держась, будто я ее единственный спасательный круг в бушующем море.

— Энсон.

Мое имя на ее языке. Рай и ад одновременно.

Я обвел ее клитор большим пальцем, и глаза Ро закрылись, а рот раскрылся.

Я снова скрутил ее сосок:

— Смотри на меня.

Ее ореховые глаза распахнулись, вцепившись в мои.

— Хочу видеть все, когда ты сломаешься. Не хочу пропустить ни секунды.

Мои пальцы проникли глубже, находя ту самую точку, которая заставит Ро рухнуть на колени. Она сжалась вокруг моих пальцев, ее губы разошлись в тихом вздохе. Большой палец давил на ее чувствительный узелок, пока я ловил каждую волну, накатывающую на нее. Снова и снова.

Я смотрел, как золото пляшет в ее глазах, пока она из последних сил пыталась удержать их открытыми. Удержать их на мне. Зеленый почти исчез, остался только золотой. Чистый огонь.

Когда последняя волна накрыла ее, ноги у нее подкосились. Я подхватил ее за талию свободной рукой, прижимая к себе, не желая отпускать. Я не хотел покидать тепло и жизнь, которые были Ро.

Снаружи посигналили, и она вздрогнула.

Я выругался, вынимая пальцы.

Глаза Ро распахнулись, она поспешно натянула майку.

— Шеп.

Вот блядь.