Хугбранд. Сын Севера

Глава 11 Забытая истина

Маленького Рысятко разбудили поздней ночью, над ним стоял отец. Хугвальд приложил палец к губам и сказал:

— Молчи и иди.

В комнате собралась родня. Все они молчали, даже мама, и молча пили эль, заедая его ржаным хлебом. Зрелище ночной трапезы почему-то вызвало у Рысятко ужас: только проснувшийся разум твердил, что все это неправильно, люди должны спать по ночам, а если родня соберется, она не должна есть и пить в тишине.

Вместе с отцом Рысятко вышел на улицу. У домов стояли люди с факелами, в тишине провожая детей.

Порчонок, Мишка, Лисятко, Кривда — они были одного с Рысятко возраста. Каждого провожал отец, и вели детей прочь из селения: прямиком в лес.

Рысятко не бывал там никогда. Маленькие дети гуляли по селению, а со старшими бывали или на холмах, или в Длинном лесу. Но Запретный лес назывался так неспроста. Он был древним, даже издалека переплетенные кроны старых деревьев создавали впечатление не леса, а огромного птичьего гнезда. Но по-настоящему страшным Запретный лес был потому, что там жили жрецы.

Рысятко никогда их не видел, только слышал рассказы. Даже старшие говорили о жрецах с уважением и опаской, а дети чувствовали настроение и представляли жрецов, как ужасающих созданий, вроде троллей. Поэтому с каждым шагом к Запретному лесу становилось страшнее. Но Рысятко быстро понял, что он не только боится. Его начало заполнять нетерпение. Попасть в Запретный лес! Увидеть жрецов! Стать, как взрослые! Все это отталкивало страх в сторону.

Но это не касалось других детей. Где-то за спиной Кривда раз за разом испуганно спрашивал у отца, куда его ведут — отец не отвечал. Впереди шла Лисятко, ее спина подрагивала от страха. И от того, что остальные дети так боялись, Рысятко почувствовал себя едва ли не вождем.

Но с первым шагом в Запретный лес все изменилось.

Луна скрылась за деревьями. В лесу было темно, как в подвале. Только факела в руках мужчин разгоняли тьму, и Рысятко неосознанно стал идти ближе к отцу.

А потом мальчик увидел жрецов.

Их было трое. Каждый носил звериную шкуру — медвежью, волчью и оленью. Разукрашенные черной краской лица внимательно наблюдали за подошедшими детьми, а стоило последнему ребенку, Кривде, оказаться на поляне, как жрецы отвернулись и собрались вокруг огромного пня.

На пне стоял выдолбленный из дерева кувшин. Сюда проникал лунный свет: в кронах деревьев виднелась дыра, через которую свет падал ровно на пень.

Жрецы чего-то ждали. Ждали и дети, боясь сказать хоть слово. Неожиданно лунный луч упал прямо в кувшин: луна оказалась над дырой в кронах. Тогда жрецы подняли руки и издали громкое:

— Хар-р!

Лисятко взвизгнула, Кривда в страхе забормотал. Все прижались к отцам, и только Рысятко с трудом не сдвинулся с места.

Жрец взял кувшин и повернулся к детям.

— Испейте же, — хрипло сказал он.

— Делай, как тебе говорят, — сказал отец, и Рысятко кивнул.

Дети стали подходить по одному и пить из протянутого кувшина. Настала очередь и Рысятко: жидкость внутри была густой и пахла травами.

Голова сразу стала тяжелой. Мир плыл перед глазами, а факелы в руках мужчин ярко вспыхивали огромными пожарами. Рысятко попытался отыскать взглядом отца и не смог. Лица всех людей сливались, они казались похожими друг на друга как две капли воды, и непохожими ни на кого одновременно.

— Иди, — сказал жрец, и Рысятко побрел за ним.

Недалеко от поляны была медвежья берлога. Вход сложили из бревен, жрец толкнул Рысятко в спину, давая понять, что нужно идти туда. Мальчик уже почти не соображал. Он просто подчинился.

Внутри ярко пылал костер, от огня глаза Рысятко заслезились. А позади огня стоял жрец. Стоило ему увидеть слезы ребенка, как на лице появилась улыбка.

Жрец шагнул вперед. Все его тело было исписано рунами и тайными знаками, в длинную черную бороду жрец заплел кости и талисманы, а на плечах покоилась волчья шкура.

— Пришел, дитя Хугвальда.

Жрец натянул шкуру на голову, и морда волка стала капюшоном.

— Ты боишься меня? — прорычал жрец.

Мир плясал линиями и огнями. Вмиг жрец преобразился: теперь у него была настоящая волчья голова. С пасти выглядывали острые зубы, с которых капала слюна, и казалось, что в любой момент жрец может впиться мальчику в шею.

— Нет.

Страха не было. Рысятко смотрел на морду волка с безразличием, будто ничего не происходило. Мальчик моргнул — и волк исчез. Над ним навис жрец, который схватил Рысятко за плечи.

— Ты славный ребенок рода Хугни, — зашептал жрец, испуская дыхание, от которого голова мальчика закружилась еще сильнее. — Запомни истинные имена тех, кого мы возносим. Имя первого человека — Аскр. Имя великого бога — Эдуум. Не произноси их без надобности, когда вспомнишь, ребенок.

Снаружи раздался грохот барабанов. Имена богов вошли в разум, как раскаленные гвозди, Рысятко стало больно, но жрец крепко держал его. А через минуту мальчик уже стоял снаружи.

Жрецы били в барабаны и плясали совершенно голые. Рядом без одежды отплясывали и дети. Когда Рысятко стянул с себя рубаху, его облили чем-то вонючим, и разум мальчика запоздало подсказал, что это кровь.

Они больше не были детьми, не были людьми. Дети плясали и выли, каждый из них стал зверем, и Рысятко видел, что за этим представлением из глубин леса наблюдают существа, о которых он слышал только в сагах.

Мальчик плясал, пока ноги не подвели его. Стоило Рысятко упасть, как он погрузился в сон.

Еще до того, как открыть глаза, Хугбранд сжал ладони. Под ними была старая, прошлогодняя трава, которая обнажилась, стоило снегу растаять. Голова и живот болели, мышцы всего тела ныли. Но особенно не хотелось открывать глаза.

«Как я мог забыть об этом? Истинные имена Аскира и Эйдура — это Аскр и Эдуум. Мы называем наших богов другими именами, похожими, но не истинными…», — думал Хугбранд, вспоминая свой сон.

Ему приснилось прошлое. Как отец привел его в Запретный лес, чтобы пройти жреческое посвящение. Хугбранд ничего не помнил — только путь к поляне, какую-то бурду в кувшине и вымощенный бревнами вход, похожий на медвежью берлогу. На этом воспоминания обрывались: ни жреца и его откровений, ни голой звериной пляски на поляне. Хугбранд забыл обо всем, он просто проснулся на следующий день утром, и отец сказал, что боги взглянули на мальчика.

«Не произноси их без надобности, когда вспомнишь, ребенок», — сказал тогда жрец. Хугбранд лежал и думал над этой фразой. Выходит, жрец знал, что мальчик вспомнит имена богов? И кому еще так говорят, всем дётам или будущим дружинникам?

«Как много дружинников знали имена истинные богов? — подумал Хугбранд. — Зачем их скрывать, для чего? И почему я об этом вспомнил?».

Медленно возвращались и воспоминания о недавнем.

Появление катафракта стало полной неожиданностью. Баллисмо остался в лагере, Дитрих и Брюнет все еще ездили вместе с ландграфом Гуссом. Под рукой не оказалось хороших бойцов, да и если бы не меткие выстрелы Болтуна и помощь Хуго…

— Хуго, — прохрипел дёт. Скорее всего, товарища убили — катафракт заехал ему булавой по голове. Оставалось надеяться только на шлем, подшлемник и крепкий череп Хуго.

Пришлось выпить берсеркерский отвар. Вот только его действие оказалось слишком опасным. Да, Хугбранд смог подавить катафракта, оттеснить его, но что потом?

«И где я?», — задался вопросом дёт. Дул ветер, кричали птицы — скорее всего, вороны или сороки. Ругань птиц становилась нестерпимой, и Хугбранд наконец-то открыл глаза.

Солнечный свет принес боль. Хугбранд тут же зажмурился, и не сразу получилось открыть глаза снова. Наконец, это получилось, и тогда дёт понял: он не в лагере, не среди товарищей и даже не в деревне. Он посреди леса.

Подняться удалось не сразу. Тело неистово болело, а стоило Хугбранду встать на ноги, как живот сковало спазмом, и дёта вырвало.

— Тихо вы, — сказал Хугбранд, вытирая рот. Две сороки, дравшиеся друг с другом в кроне дуба, замолчали и уставились на человека.

— Клятва, — сказала сорока.

— Клятва, — согласилась вторая.

По спине Хугбранда пробежал холодок. Бог, которому дёт принес клятву, напоминал о договоре.

— Я помню… Эдуум, — сказал Хугбранд. Истинное имя бога сошло с губ нехотя, будто дёт давал еще большую клятву. Сороки остались довольны: они громко закаркали и улетели вдаль.

Теперь Хугбранд понимал гораздо больше. Истинное имя бога раскрыло ему суть вещей. Раньше он был человеком, что верит в богов и поклоняется им, но Хугбранд никогда не видел ни божественных знамений, ни чудес. Все изменилось. Хугбранд стал ближе к богам, но и боги теперь брали сполна.

Отомстить за смерть отца… Сейчас это было невозможно. Хугбранд верил, что он движется в нужном направлении, и лишь надеялся на то, что Эдуум даст ему время.

На земле валялась «алебарда» Хуго. «Прихватил с собой», — подумал Хугбранд, поднимая оружие. Лезвие было в ужасном состоянии, острие погнулось. И все же импровизированная секира была каким-никаким оружием.

Отыскав свои следы, Хугбранд пошел по ним обратно. Сначала стоило найти хотя бы на дорогу, чтобы понять, куда идти.

Выйдя на холм, Хугбранд увидел снизу деревню, которую вчера грабили «Стальные братья». Спускаться туда было опасно. Самих «Стальных братьев» нигде не было видно, зато в деревне могли засесть враги.

— Ты как? — раздался голос слева. Хугбранд отпрыгнул в сторону и увидел Армин-Апэна.

— Ты что здесь забыл? — прохрипел дёт.

— Тебя остался дожидаться. Видел, куда убежал, поэтому ждал, когда вернешься. Ты… В порядке?

Армин-Апэн даже не подумал подойти. Он держал расстояние, и Хугбранд сразу понял, в чем дело.

«Я думал только о катафракте. Но что случилось потом? Что, если я убил кого-то еще?».

— Зарубил кого-то из наших?

— Нет. Но едва не убил, — пожал плечами Армин-Апэн. — Потом и вовсе сбежал в лес, кто знает, что ты еще сможешь выкинуть?

— Сейчас в порядке, — кивнул Хугбранд. — Если не считать боль и рвоту. Расскажи, что случилось. Ничего не помню.

Армин-Апэн успокоился и подошел ближе.

— Наши сказали, что ты озверел и убил катафракта, причем рубил даже после того, как он умер. Потом почти накинулся на Болтуна. А потом в лес убежал — это я уже видел.

— Вот оно что. Хуго?

— Живой, — пожал плечами блондин. — Но приложило сильно.

— Это… Вчера было?

— Вчера, вчера, — кивнул Армин-Апэн. — Что теперь? В лагерь?

— В лагерь.

Хугбранд даже не подумал бы винить «Стальных братьев» за то, что те ушли. Наемники поступили правильно. Но вот поступок Армин-Апэна выбивался — это было приятно.

До лагеря добрались без происшествий. А вот на входе встретили с опаской.

— Кто такие?

— Капитан «Стальных братьев». Вот знак барона Дитриха, которому я служу. Любой из отряда подтвердит мою личность, — сказал Хугбранд, показывая знак.

— Ладно, — немного нерешительно сказал боец на страже. — Тут вчера пытались лазутчики проникнуть. Лефкийцы спят и видят, как перебьют нас всех, понимаешь?

— Я понимаю, — кивнул Хугбранд.

«Стальные братья» были на месте.

— Капитан! — крикнул Ражани, увидев дёта.

Бойцы быстро собрались. Некоторые радовались, некоторые смотрели на Хугбранда с опаской. Все они хотели узнать, что произошло, но сначала вопросы принялся задавать дёт.

— Скольких потеряли?

— Четырех. Гартоника, Второго Карла, Щепку и Эльмина. Еще Хуго, он в себя не пришел.

— Как он?

— На жрецов очередь, раненых много. Но подлатали его немного и обкурили чем-то. Говорят, может очухаться.

— Ясно. Добыча с катафракта?

— Ха, а капитан не промах! — с усмешкой крикнул Форадо, и наемники наконец-то успокоились. — Броню ты сильно ему потрепал, да и шлем тоже. Мы все продали, с этих денег заплатили за лечение Хуго. А остальное трогать не стали.

«Даже так? Боялись», — подумал Хугбранд. Вчера он здорово напугал своих людей, и даже жадные до денег наемники решили не сочинять небылицы.

— Половину мне. Остальное пополам Хуго и Болтуну. Теперь про вчерашнее. Никого не ранил?

— Да не, свезло. Думали, что набросишься на нас, но в лес рванул, хотя Болтуна швырнул, как медведь, — пожал плечами Форадо. — Что это было? Колдунство?

— Зелье. От него в ярость впадаешь и сильнее становишься. Было на крайний случай, катафракт сильным оказался.

— А, так вот оно что. А еще такое зелье есть?

— Одно было, — ответил Хугбранд, и наемники успокоились еще больше.

— Твое добро мы прихватили, — сказал Форадо. — Топор, щит и кинжал.

«Отлично», — только и подумал Хугбранд. Заказной топор, редкий в этих местах круглый щит, но что самое главное — кинжал, который подарил в детстве отец.

Вернув его в ножны, дёт сразу почувствовал себя спокойнее. Попутно Хугбранд слушал рассказы наемников. Оказалось, что кавалерийских отрядов в округе полно, когда рыцари разбили конницу Лефкии, сбежавшие недобитки собрались в банды, чтобы добраться к своим войскам, попутно устраивая хаос в тылу.

— Что за лазутчики? — спросил Хугбранд.

— А, эти. Пытались сюда незаметно попасть под вечер, человек десять. Трех убили, остальные успели сбежать. Ничего интересно, но все теперь на стрёме.

Потихоньку наемники разошлись заниматься своими делами. Большинство уселось у костра, кто-то пошел за дровами. Деньги у наемников стремительно кончались: барона давно не было.

— Ты не мог дождаться меня? — спросил Ражани, когда они остались вдвоем. — Зачем такие крайности?

— Нет, — мотнул головой Хугбранд. — Он был сильнее меня.

Ражани ничего не ответил. Достав из небольшой кожаной сумки на поясе табачный порошок, старший сержант снюхал его и одобрительно крякнул.

— А ты думал, что самый сильный?

— Нет, но…

— Капитан, мы всего лишь наемники. В мире дохрена и больше сильных засранцев. Есть мастера, есть особенные. Те, кто занимались фехтованием. Рыцари. Каждый из них сильнее и тебя, и меня.

— Считаешь, что я слишком много о себе возомнил?

— Ты сам это сказал, капитан, не я.

Ражани был опытным наемником. Он хорошо понимал свое место, в отличие от Хугбранда, который был сыном вождя дружины. Несмотря на то что Ражани обожал ругаться, он умел сохранять субординацию со старшими. Все ради порядка, ведь если младший офицер не уважает старшего хотя бы перед бойцами, в отряде начнется разброд. Ражани знал: если что и способно спасти маленький отряд на поле боя, то лишь дисциплина и слепое следование приказам, даже когда командир ведет тебя в ад.

— С кем ты был раньше?

— Много с кем. Вербовщик, сучий потрох, свел со «Смоляными». С ними два года, потом в Великой Наемничьей Армии. Когда от нее осталось три калеки — воевал в Свободном Отряде Миссаля. А как война кончилась, перебивался то тем, то этим. Просто наемник. А ты, капитан?

Хугбранд впервые видел Ражани таким. Не резким любителем ругнуться, а уставшим воином, который через многое прошел. Ражани слишком хорошо понимал, о чем он говорит.

— Ни с кем. «Стальные братья» — первые. Драться отец учил. И его люди.

— Северяне? Налетчики?

— Да, вроде того, — кивнул Хугбранд.

Ражани ушел минут через десять. А Хугбранд задумчиво уставился на бойцов, медленно собирающих вещи. Все то, что говорил Ражани, было правдой. Рыцарь, которого обучали десять, а то и пятнадцать лет — стена. Катафракт, которого натаскивают лучшие катафракты прошлого поколения — еще одна стена. Есть и талантливые мастера, которые уже не стена, а целая крепость. Но любую крепость можно взять штурмом.

«Я должен стать сильнее. Одного опыта недостаточно. Мне пришлось выпить отвар… Но я победил. Я убил того катафракта».

На следующий день большая часть пехоты ушла вперед, чтобы помочь с осадой двух мелких городишек и одной крепости. В лагере осталось не больше полусотни солдат, включая «Стальных братьев».

Хуго еще не пришел в себя. Жрец Единого залечил его своей силой, а Хугбранд отдал зелье, но пока это не помогло.

— Ты что делаешь? — спросил Ражани, которого дёт позвал для тренировочного боя.

— Упражнение, — ответил Хугбранд, отталкиваясь ладонями от земли, чтобы подняться, а потом снова опуститься. Такое упражнение встречалось только у дётов. В спокойные времена северяне любили делать так, поддерживая силу тела, а чтобы тренироваться, тебе нужна только ровная площадка. Лефкийцы любили упражнения с гирями, а жители Лиги, казалось, не тренируются вовсе — только упражняются с оружием.

Бой с Ражани был быстрым. Воспоминания о бое с катафрактом жужжали в памяти, как назойливые мухи, и Хугбранд сражался так, как тогда — быстро и сильно.

Но на следующий день победил уже Ражани. Он понял, что изменилось, и подстроился под дёта.

А на третий день Ражани тоже начал толкать землю. Теперь «Стальные братья» смотрели как на идиотов уже на двух своих офицеров.

Но этого было мало.

Раньше Хугбранд скрывал, что он дёт. Больше в этом не было нужды. И тогда Хугбранд взялся за резку рун — древних символов своей родины, попутно слушая разговоры наемников у костра.

— Вот откуда ты столько знаешь, Армин? Ладно дед, все понятно, но ты? Рассказывай давай о себе, — сказал Форадо, чистя яблоко ножом. Почему-то наемники всегда наблюдали за этим с большим интересом, ведь никто так не делал.

— А что рассказывать? — невозмутимо пожал плечами блондин, которого кто только об этом не спрашивал. — Обычная семья, только грамоте обучен. Отец много знал, со многими общался. Даже книжки мне приносил.

— Это же уйма денег! — воскликнул Форадо. — Даже если взаймы! А чем отец занимался-то?

— Коврами.

— А-а, тогда ясно. Как до жизни такой докатился?

— Выгнали из дома. За что — не скажу.

— Эй, эй, нельзя на самом интересном!

— Можно.

Пока Форадо кричал, Хугбранд успел закончить первую руну. Кинжалом дёт оставил символ на задней стороне щита: так, чтобы руну мог увидеть только сам владелец.

Руна Защиты. Ею обозначают щит и строй, оборону и внимательность. Многие дёты оставляли эту руну на внутренней части щита. Они считали, что Руна Защиты поможет закрыться щитом в сложной битве и выжить даже в самой безнадежной ситуации.

На рукояти кинжала Хугбранд оставил Руну Пути. С нею можно отыскать путь — в лесу, в горах, на поле боя и в жизни. Руна Пути нужна, когда других вариантов просто не осталось: именно поэтому дёт начертал ее на кинжале.

На рукояти топора Хугбранд оставил Руну Льда.

Этой руной обозначают снег, лед, холод, задумчивость, холодный рассудок, хладнокровность, а иногда даже смерть. Случай с катафрактом показал Хугбранду, что даже он может потерять рассудок. И Руна Льда должна была уберечь в такой момент.

— Какие интересные символы, капитан. Никогда таких не видал, — сказал подсевший рядом старик Баллисмо.

— Руны. Письмо моей родины.

— И не только письмо, ведь так? Они несут в себе силу?

Старый маг метил точно в цель. Но скрывать Хугбранду было нечего.

— У каждой руны свое значение. Они могут помочь. Не так, как ваша магия или чудеса жрецов. Немного, но помочь.

Руны раскрывали себя по-разному. «Не высекай руны, пока не почувствуешь, что готов, Рысятко», — сказал отец когда-то, и Хугбранд следовал его словам. Только проснувшись в лесу после отвара, дёт ощутил в себе что-то. Он вспомнил слова жреца, вспомнил истинные имена Эйдура и Аскира — и руны из суеверных знаков превратились в письмо богов.

Если бы старый Хугбранд высек руны, толку бы не было. Влияло то, как хорошо ты их понимаешь. Единицы из дружинников могли высекать руны правильно, но и им было далеко до жрецов. Хугбранд слышал, хоть и не видел, что жрецы способны даже колдовать рунами. Высек Руну Льда — и дерево обратилось в лёд.

— Ты думаешь, магия — это лишь формулы и длинные заклинания? — усмехнулся старик. — Магия сложна! Я потратил на нее всю жизнь и познал лишь крупицы.

— Мог бы познать чуть больше, если бы держал в узде свое хозяйство, — пробормотал Форадо, отвлекаясь от разговора с Армин-Апэном.

— Есть простая магия, — сказал Баллисмо, будто не услышав слов «сына». — Маги не знают, почему она работает. Простые символы, которые может нарисовать каждый. Например, такой, что отгоняет злых духов.

— Работает? — заинтересовался Армин-Апэн.

— Сам по себе — нет. Но если у духа будет выбор между двумя людьми, но у одного будет перстень с символом Боркабори, то дух выберет второго. Можно нарисовать в своем доме кучу этих символов, зажечь лампаду с сандаловым деревом и повесить на вход охапку полыни — дух тогда может и уйти. Несколько простых методов все равно, что один сложный.

— И прямо любой может? — спросил Форадо.

— Любой, если знать. Деревенские бабки так и лечат, и калечат. У вас так же? — спросил Баллисмо у Хугбранда.

— Вроде того. Но чем лучше понимаешь, тем сильнее руна.

— Что ж, это прелюбопытное различие от символов в простой магии. И сколько таких рун? Есть какое-то происхождение?

— Их дал людям Аскир-полубог, родоначальник всех дётов. Всего рун двадцать одна, двадцать достались людям, а последнюю, Руну Бога, Аскир давать не стал.

— Что за руны ты высек?

— Льда, Пути и Защиты, — ответил Хугбранд, показывая по очереди. — Могу рассказать.

Все это не было тайной. Дед задавал вопросы, Хугбранд отвечал. Какой толк от рун тому, кто не верит ни в Эйдура, ни в Аскира? Просто символы, не более.

— Зачем тебе это? — спросил Хугбранд, когда закончил с объяснениями.

— Никогда не стоит недооценивать любопытство мага. Мы ищем воду в пустыне, а роскошный сад — в горах.

Армин-Апэн с интересом слушал, а Форадо успел заскучать. Все эти разговоры о богах Дётланда и рунах ничуть его не волновали.

— Эй, дед, ты мне вот что скажи. Чего у лефкийцев так много магов, а у нас раз-два и обчелся? — спросил Форадо.

Старик хмыкнул себе под нос и достал табак, чтобы набить трубку.

— Тому есть две причины. Первая — это организация. Как маги в Лиге появляются?

— Ну, как… Армин, что думаешь? — спросил Форадо.

— Наверное, опытные маги, как вы, ищут себе учеников, — пожал плечами Армин-Апэн. — Есть еще Грозовой Чертог и Церхаймский Союз. В них попадают за талант, наверное, если опытный маг поймет…Так, как вы проверили у наших склонность к магии.

— Умен. Точно не хочешь проверить себя? Это действительно так, но Лефкия сильно отличается. Там…

— Маги проверяют всех детей империи, — сказал Хугбранд. — По городам и деревням.

— Редкая осведомленность! Полагаю, из-за того, что вы не из Лиги? В Лефкийской империи маги проводят ежегодный отбор, будто проходят огромным гребнем по народу. Одаренных детей шлют в специальные магические школы, а оттуда самые талантливые попадают в Алую Академию, талантом поменьше — в одну из других академий. Те, у кого таланта немного заканчивают специальные курсы, чтобы стать строевыми магами. Почти каждый одаренный ребенок находит себе место в мире магии.

Форадо задумчиво посмотрел мага.

— Будь я лефкийцем — тоже?

— Конечно. С зеленым мана-спектром можно было бы попасть в одну из академий. Не был бы ты наемником, сынок…

— Заткись, старик, а то я тебя прикончу, слова сказать не успеешь.

Тем временем Баллисмо успел набить трубку и закурил, с удовольствием выпуская облако дыма. Магу нравилось подшучивать над Форадо, а Форадо уже успел привыкнуть к шуткам Баллисмо.

— А вторая причина? — спросил Армин-Апэн.

— Ах да, вторая причина, ждал, когда кто-то спросит, — кивнул Баллисмо. — Женщины.

— Сука, ты все об одном! — прокричал Форадо, едва не вскочив с места.

— Ты много магов видал? — спросил его Баллисмо.

— Ну видал нескольких, — немного успокоившись, ответил Форадо.

— И сколько из них было женщин? То-то же. Магами в Лиге становятся только мужчины. Закона нет, только традиции. А в Лефкии в магов отбирают и женщин. Хо-хо, помню я парочку чародеек из Столицы… Да, и женщин не меньше, чем нас, мужиков. Вот и получается, что получается.

— Незачем бабам становиться магами, — пробормотал Форадо.

Пыхнув трубкой, Баллисмо кивнул:

— Гернская Лига — империя мужчин. Женщине не дадут власть. А сила и есть власть, особенно магическая. Поэтому нет здесь ни женщин-воинов, ни женщин-магов.

— Воинов? Будто баба управится в бою с кем-то из нас.

Хугбранду вспомнилась Элейна — жрица Единого. И она легко могла потягаться с Форадо.

— В Лефкии женщины могут становиться лордами. Они и в бой, бывает, идут, — сказал Армин-Апэн.

— Что за чушь! — возмутился Форадо.

— У меня на родине женщины могут быть воинами. «Топор в руках женщины убивает не хуже», — припомнил Хугбранд дётскую поговорку. — Женщина должна быть сильной. Если муж ушел поход, на ее плечах — защита дома. Иногда они и в походы ходят. Есть сага о Рагнхильде Суровой, она сколотила банду и построила десять кораблей. Рагнхильду боялись и уважали. Еще у нее было семь мужей — по одному на день недели.

— Может, у вас, дикарей, и так, а у нас — по-другому!

Хугбранд только пожал плечами. Слова Форадо он даже не воспринял, как оскорбление — слишком большой была разница между их странами. Еще когда Хугбранд оказался в Лефкии, он убедился в том, как сильно отличается его родина от империи. Гернская Лига отличалась еще больше. Здесь женщины могли состоять в гильдиях, хорошо зарабатывать, например, прядением или мелкой торговлей, но женщина не могла стать купцом или кузнецом, не могла стать воином, не могла стать и магом. А тех женщин, что сами смогли освоить азы магии, называли ведьмами.

«Баллисмо прав. У Лефкии магов в разы больше — хороших и так себе, — подумал Хугбранд. — Только у Лиги есть свои преимущества».

На четвертый день очнулся Хуго. Наемники собрались вокруг него и стали ждать.

— Как тебя зовут? — спросил Армин-Апэн.

— Ты что, идиот? — прокряхтел алебардист. — Хуго.

— Где производят дирижабли?

Вопрос был неожиданным и сложным. Хуго знал ответ, и ему пришлось напрячь извилины, прежде чем сказать:

— В Церхайме.

— С головой все в порядке, — сделал вывод Армин-Апэна.

— Поднимайте его, — сказал Хугбранд.

Наемника медленно подняли. Он оперся руками о плечи товарищей, и от вертикального положения голова Хуго закружилась. Но на попытку уложить его обратно наемник выдал пару крепких ругательств.

— Стоять можешь?

Хуго стоял. Покачиваясь, но стоял. А вот идти уже не мог, его успели подхватить до того, как он упал.

— Пойдет. Рад, что ты жив, Хуго, — сказал Хугбранд. — Мы убили того ублюдка.

— Ха. А что по добыче? — спросил Хуго, и наемники рассмеялись.

— Вы с капитаном два сапога пара. Твою долю отложили, только за лечение взяли. Капитан купил тебе алебарду.

Хугбранд кивнул.

А уже часа через три дали приказ идти вперед.

— Лагерь здесь больше не нужен! Армия движется вперед! Быстрее! — подгонял воинов рыцарь.

Идти Хуго не мог, поэтому наемники сделали волокуши и тащили его по очереди. Через полдня армия из лагеря объединилась с пехотой, которая осаждала город и со своей задачей справилась. Где-то впереди была еще тысяча пехотинцев, они тоже закончили со своей осадой. Оставалось только объединиться и нанести финальный удар.

— Скоро конец войне. Лефкийцы отступают, их кавалерию разбили, пехоту тоже. Осталось добить, — сказал Форадо.

Разумеется, это не были его размышления. Мысли, гуляющие по армии на марше, быстро становятся общими.

— А маги? — спросил Армин-Апэн.

— Что, управы на этих магов нет? Только из-за них армию Лефкии не добили, ха. Нас ведет сам Геро Боерожденный!

Хугбранд бросил взгляд на Баллисмо. Старику было плевать на разговоры, и вступаться за лефкийских магов он не собирался.

— Слышали, что сейчас рыцарями командует ландграф Гусс? — спросил наемник Марц, единственный из «Стальных братьев» боец с пикой.

— Да, но Геро скоро прибудет. И тогда Лефкии конец, — согласился Форадо.

В рядах Лиги только и говорили, что о последнем сражении. Врага гнали, тот отбивался в арьергардных боях, но вот-вот поганого лефкийца должны были загнать в угол — и конец!

«Это невозможно. Лефкия не может проиграть так просто», — думал Хугбранд.

Лефкийская империя была мощной. Никто из наемников и солдат рыцарских копий не понимал насколько. В любой момент Лефкия могла выставить гигантскую армию, подкрепленную сотнями магов.

Но Лига не сражалась изо всех сил. И все равно побеждала. Все это походило на ловушку, но разве командование могло так сильно ошибаться?

— Стоя-ять! — раздался крик во главе колонны. Настало время разбивать лагерь.

— У леса. Хорошо, — довольно кивнул Ражани. Дрова были совсем рядом.

— О, смотрите, — сказал Армин-Апэн, показывая вперед.

Навстречу наемникам ехали хорошо знакомые всадники.

— Скучали? — крикнул барон.

— Еще бы, — хмыкнул Ражани.

Дитрих привез плату. У «Стальных братьев» заканчивались деньги, и если бы барон задержался еще дней на пять, наемники могли просто уйти.

И Дитрих, и Брюнет успели обзавестись добром. Теперь они действительно были рыцарями: хорошо бронированными конными воинами. Правда, доспехи были вразнобой, потому что их снимали с убитых катафрактов и рыцарей.

Барон выглядел потрепанным. Он широко улыбался, сидя на коне, но Хугбранд видел его усталость. Плечо Брюнета было перебинтовано — скорее всего, туда угодила стрела.

— Брандо! Помоги раздать зарплату.

Сняв с седла мешочек с серебром, барон протянул его капитану.

— Где остальные? — спросил Дитрих вполголоса.

— Мертвы. Не вы одни с катафрактами сражались, — ответил Хугбранд, и барон удивленно посмотрел на дёта.

— Меди нет. Округляй, давай с запасом на несколько дней. Все равно не смогу с вами быть.

Хугбранд уставился на деньги. Учитывать, сколько кому давать, округлять, запоминать, сколько дней работа наемника будет оплачена…

— Армин, иди сюда, — сдался дёт и протянул деньги. — Округли вперед, в счет будущих дней.

Считать Хугбранд умел. Но не так хорошо, как Армин-Апэн. И последнее, что хотел сделать Хугбранд — так это ошибиться при выдаче денег своим людям.

И без того неплохое настроение наемников стало еще лучше. Маркитанты были тут как тут.

— Поговорим, — сказал Дитрих, и Хугбранд пошел за ним. Они отошли в лес, барон слез с лошади и достал из седельной сумки вино и сушеное мясо. Еду он поставил на поваленное бревно, а сам уселся рядом.

— Угощайся.

— Отказываться не стану.

Кадык барона заходил верх-вниз с каждым жадным глотком, и только выпив половину кувшина, Дитрих передал его Хугбранду.

— Рассказывай.

— Пошли фураж добывать. А тут всадники с катафрактом во главе.

— И?

— С трудом убили, четырех потеряли. Хуго сегодня очнулся.

— А маг?

— Остался в лагере.

Дитрих кивнул и закинул кусок мяса в рот, быстро работая челюстями. Хугбранд присоединился и тоже взял кусок. Было что-то еще, о чем барон пока не сказал.

— У тебя есть вопросы, да? — спросил он с усмешкой, закончив жевать. — Дитрих Канбергский ответит на них.

— Почему Лефкия отступает?

— Потому что она проигрывает, а мы — хороши, — усмехнулся Дитрих сильнее. — Ладно, не смотри на меня так. Проблема в том, что Кровавый — не Коринх. Прошлый басилевс держал в руках всю власть, а вот у Кровавого руки связаны. Подмять всех пока не вышло. Поэтому мы и начали войну.

Все вставало на свои места. В борьбе за власть Марк Кровавый остался без поддержки многих влиятельных людей в империи, пусть он и был из императорской семьи, часть знати поддерживала одного из старших братьев Кровавого.

— Сколько у него сил?

— А тут самое интересное. Только свои, императорские, да и то не все. Кровавый боится восстания, поэтому послал только половину. Еще войска пограничных лордов, им пришлось ввязаться в войну. Лефкийцы ждут подкреплений, войск не хватает. Поэтому мы пытаемся закончить все быстро.

Теперь все было ясно. Лефкия отбивалась малыми силами, и под напором опытной лавины рыцарей ничего не могла сделать.

— Я узнал кое-что еще, — сказал Дитрих с хитрым прищуром. — О том, кому тебе стоит мстить.

На миг мир будто пошатнулся. Хугбранд уставился на барона и спросил:

— Вы же не про Кровавого?

— Нет, тут слишком очевидно. Или это «умная» месть, где ты хочешь только отрубить гидре голову?

— Многие повинны.

— Отлично, — усмехнулся Дитрих. — Его зовут Варда. При прошлом императоре был никем, а вот при Кровавом стал командиром схолы, дворцовой охраны. Такую должность кому попало не дадут. И вот мне тут птички напели, что прямо перед восстанием Варда был катафрактом. И наградили его за особое рвение в деле казни мятежных варангов.

Внутри Хугбранда разлилась ярость. Их, дружинников Хугвальда, считали мятежниками. И теперь у ярости Хугбранда были две цели.