Хугбранд. Сын Севера

Глава 2 Стальные братья

Боевой топор отца не был похож на топоры лефкийцев. Местные стражники любили широкие, похожие на молодую луну лезвия топоров. А вот лезвие топора отца было узким и больше напоминало плотницкий инструмент.

Но даже десятилетний дётский пацан хорошо понимал, в чем таится суть.

Лезвие топора с легкостью вошло в бревно. Так же легко отец вырвал топор из бревна.

— Ну как, Рысятко?

Фантазия у Рысятко была что надо. Представить, как топор входит не в бревно, а в череп врага — задача простая, особенно если ты уже видел. Тогда на вырвавшийся вперед корабль отца напали пираты, и Рысятко впервые увидел, как реками льется человеческая кровь.

— Здорово, — искренне ответил он отцу.

— Попробуй сам, — сказал Хугвальд и протянул топор.

Для Рысятко оружие оказалось тяжеловатым. Так легко размахивать им, как отец, он не мог, но, взявшись за рукоять двумя руками, вполне мог ударить. С размаху лезвие вошло в бревно — так же глубоко, как и у отца. А вот обратно топор не поддался.

Рысятко тянул со всей силы двумя руками и даже поставил на бревно ногу — только тогда топор наконец-то выскочил и едва не вылетел из рук.

— Ударить и дурак может, — подвел итог отец.

— Почему у меня не получается, как у тебя?

— Потому что я бил сотни раз, — хмыкнул Хугвальд. — Мало просто бить, Рысятко. Угол правильный нужен, чтобы топор легко достать. И угол удара, и то, как рукой тянешь… Потом поймешь. Топор — непростое оружие. Теперь ты будешь учиться драться им.

— Почему не мечом? — немного обиженно спросил Рысятко. — Я — сын ярла!

— Ты — никто, — холодно ответил отец.

По спине Рысятко пробежали мурашки. Он даже не получил свое настоящее имя, поэтому не мог стать частью рода. Дружинники относились к нему хорошо, как к сыну главы дружины, но все это было уважением к Хугвальду. Рысятко же не обладал никаким статусом — и отец напомнил об этом.

— Дёты славятся боем на топорах, — сказал слегка подобревший отец. — Я ношу меч, но тоже начинал с топора. Если ты им не умеешь сражаться — ты не дёт. Запомни, Рысятко. Сейчас ты не часть рода, но даже без имени ты — дёт. Не забывай об этом.

Город Фланцо не стоял на границе Лефкии и Лиги, но был ближайшим к ней городом. Дальше в сторону Лефкии можно было найти только редкие деревни, а на самой границе — Трехстенную, древнюю крепость, которую построили еще до создания Лиги.

Фланцо бурлил от вливающихся в него рек воинов. Девушки помладше запрятались по домам, а постарше расхаживали небольшими стайками, стараясь урвать редкий куш в лице как минимум старшего сержанта, а желательно и вовсе оруженосца известного рыцаря.

Недалеко от входа в город стояли торговцы. Можно было даже не надеяться продать им что-то даже за половину цены. Выбрав торговца с не самым хитрым лицом, Хугбранд подошел к нему и протянул нож.

— Хочу продать.

— Пятнадцать медных, больше не дам, — ответил торговец, и Хугбранд кивнул. Выбирать не приходилось: в сумке, которую Рупрехт отдал возле горного ущелья, не нашлось никаких денег, их дворянин держал в отдельном мешочке поближе к себе. Внутри сумки Хугбранд отыскал только одежду, в том числе добротный плащ, огниво, деревянную флягу и нож.

Продать можно было только нож. Огниво, фляга и плащ пригодились бы самому Хугбранду, а одежда могла бы навлечь подозрения. Пятнадцать медных монет — сумма маленькая, но лучше, чем ничего.

Выбрав самую простую на вид таверну, Хугбранд вошел внутрь и уселся за дальним столом.

— Что возьмете? — спросила женщина с большими бедрами, которая вальяжно, как корабль, входящий в порт, подошла к столу.

— Пиво, вяленую рыбу и похлебку на костях.

— Семь медных.

Цены кусались, но на постоялом дворе пришлось бы заплатить все десять. Рыбу принесли небольшую, в полторы ладони, а вот похлебка оказалась очень даже ничего. Поев и запив кислым пивом, Хугбранд не спешил заказать еще выпивки. Вместо этого он принялся ждать, иногда задумчиво глядя на дно деревянной кружки.

— Дружище, вижу, у тебя топор.

«Вот и он», — подумал Хугбранд, когда к нему подсел незнакомец.

На вид ему было слегка за тридцать, а внешность посчитали бы приятной даже искушенные женщины. Незнакомец улыбался. Его Хугбранд заприметил еще когда вошел, а потом раз за разом замечал на себе изучающие взгляды.

— Да, имеется.

— Ты, стало быть, воин? Наемник или дворянину какому служишь?

— Сам по себе я, — сказал Хугбранд спокойно.

— Ого, даже так? Такой человек — и сам по себе? — наигранно удивился незнакомец. — Слышал когда-нибудь о Святом Германе?

— Впервые слышу. Что еще за святой, какого бога?

— Да нет же, это прозвище такое — Святой. Люди так прозвали за дела. И этот самый Герман прямо перед тобой.

— Что же это за дела такие? — слегка усмехнулся Хугбранд.

— Ну, например, могу угостить тебя выпивкой, — улыбнулся в ответ Герман.

— Отказываться не стану.

— Хозяйка! Две кружки пива — для меня и моего нового друга! Кстати, как тебя?

Герман был вербовщиком. С такими людьми Хугбранд еще не сталкивался, но слышал о них в поместье Зиннхайм. Главной задачей любого вербовщика было убедить присоединиться к отряду наемников за сущие гроши, и, кроме первой зарплаты, вербовщик традиционно предлагал кружку пива.

«Нельзя называть настоящее имя», — подумал Хугбранд.

Смерть Рупрехта зависла над ним топором палача. Имя Хугбранда состояло из двух частей, и значило оно «меч разума». Немного подумав, Хугбранд отсек «разум» и немного изменил имя на местный манер.

— Брандо.

— За тебя, дружище Брандо!

Хугбранд сразу выпил половину кружки. Герман пригубил пиво, но отпил совсем немного — ему сегодня предстояло «обработать» не одного такого «бродягу».

— И все же Святым меня прозвали совсем не за пиво, — улыбнулся вербовщик. — Я помогаю людям найти работу. Дружище Брандо, никогда не хотел стать наемником? Сражаться с другими славными воинами? Это уважаемая и хорошо оплачиваемая работа.

— Сколько?

— Десять медных в день! Довольно неплохо, а?

Помотав головой, Хугбранд сказал:

— Работа-то опасная. Десять медных того не стоят, если без головы рискуешь остаться.

— Опасность — вторая сторона богатства, — с улыбкой поведал Герман. — В бою можно добыть трофеи. Я знаю пару человек, которые здорово поднялись — некоторые вещички стоят ого-го сколько. А еще можно взять в плен кого-то из знати, там тоже деньги серьезные — такие, что год можно не работать. Ну а если окажешься в землях лефкийцев, никто ничего не скажет, когда прихватишь что-нибудь у местных. Поверь, десять медных — это просто деньги на паек, пока ждешь начала похода. Настоящие деньги там, на войне. Если не глупить и не лезть вперед, то любого переживешь. А ты, я вижу, человек не глупый.

— Так-то оно так, — медленно кивнул Хугбранд. — Только у меня кроме топора ничего нет. Как идти на войну?

Казалось, что Герман только и ждал этого вопроса.

— Поэтому я и Святой, дружище Брандо! Я дам тебе деньги для того, чтобы ты смог купить все необходимое.

— Так щедро? — удивленно спросил Хугбранд. Настал его черед подделывать удивление.

— Конечно, нужно только подписать контракт — и деньги твои.

На стол Герман положил две серебряные монеты.

«С одной стороны, серьезные деньги. А с другой… Разве на две монеты подготовишься к войне?», — подумал Хугбранд и сказал:

— Согласен.

— Отлично! Тогда напиши здесь свое имя. Если не умеешь писать, нарисуй крестик, этого будет достаточно, твое имя я впишу сам, — сказал Герман, положив на стол контракт и перо с чернильницей. — Так ты станешь частью группы наемников «Стальные братья». Не позже недели нужно будет прибыть к Трехстенной и записаться в отряд. Оплата — десять медных в день.

Писать Хугбранд умел только на лефкийском, поэтому поставил крестик. Даже не зная, что написано в контракте, Хугбранд был уверен, что его не обманут. Вербовщиков жестко контролировали. Они могли приукрашивать, манить невероятными богатствами, но условия контракта должны были соответствовать словам. Раньше вербовщики обманывали людей, за что их стали ненавидеть, поэтому императору Лиги пришлось ввести закон о вербовщиках — за его нарушение отрезали язык и отрубали правую руку.

Контракт Герман забрал себе. Потом он достал восковую табличку и железный стилус. На табличке уже была написана вся нужная информация, Герману оставалось только добавить дату и имя свежеиспеченного наемника.

— Это отдашь командиру «Стальных братьев» в Трехстенной. У тебя неделя, помнишь? Не пытайся скрыться, у тебя запоминающаяся внешность. Если через неделю не явишься к Трехстенной, тебя будут искать патрули по всей Лиге.

От доброжелательности Германа не осталось и следа. Улыбка сделала свое дело — можно было разговаривать без масок.

— Святой — это ирония?

— Быстро схватываешь, — усмехнулся Герман. — Ну, я ни в чем тебя не обманул, на войне можно хорошо заработать. Дам бесплатный совет напоследок — купи щит и копье.

Совет был отличным. Допив пиво, Хугбранд отправился к торговцам у входа в город.

— Все для наемников! Копье и щит — две серебряных!

«Торговля кровью всегда рядом с войной», — вспомнил слова отца Хугбранд.

Он подошел к одному из торговцев. Копье и щит за две серебряных — хорошая цена. Вот только оружие было не «свежим». Если с копьем Хугбранд мог смириться, то отметины на щите давали понять: он прошел или через пару боев, или через суровые тренировки.

— Щит не очень.

— А что ты хотел за такие деньги? — развел руками торгаш.

— Есть щиты получше?

— Найдутся.

Воины Лиги любили треугольные щиты. Они хорошо прикрывали тело, обучиться защищаться таким щитом — дело двух часов. Но Хугбранд искал что-то близкое себе и вскоре отыскал круглый щит на второй телеге торговца.

— Этот сколько?

— За две отдам, дешевле не проси. Умбон хороший, обивка по краям.

— Беру.

Дубовый щит стоил своих денег. По размеру он был таким же, как у дётов, и стоило щиту оказаться в руке Хугбранда, как ему стало комфортно, будто до этого он стоял у всех на виду раздетый и наконец-то смог накинуть на себя хотя бы плащ.

Теперь Хугбранд мог защищаться. Воин может полагаться на свое мастерство, на ловкость, на рефлексы. Это спасет в бою один на один, но не в сражении. Даже сейчас Хугбранд оставался слабо защищенным, у него не было ни доспеха, ни шлема — и все же щит многое менял.

На оставшиеся восемь медных монет Хугбранд купил еды. Получалось дешевле, чем есть в тавернах, которых дальше могло и не быть. Больше во Фланцо нечего было делать, и Хугбранд сразу отправился в дорогу, пусть тело слегка покачивало от выпитого алкоголя. Снимать комнату было дорого, ночевать где-нибудь на конюшне — опасно из-за воров. «Посплю в лесу», — подумал Хугбранд.

— Ты! Кто такой? — раздался зычный голос мужчины сверху. Хугбранд поднял голову и увидел зависших над собой всадников.

— Наемник. Вот.

— А, из этих, — сказал всадник, изучив восковую табличку беглым взглядом. Слово «этих» он выделил особо, вложив все свое презрение.

Хугбранду оставалось только пожать плечами, когда всадники уехали. На чужие интонации ему давно стало плевать.

Здесь уже начинали проверять идущих по дороге людей. Свернуть куда-то было сложно, в горах всегда есть места, куда все равно выйдешь, как ни старайся плутать.

Материк пересекали Драконьи горы, отделяя Лефкию от Лиги. Только на юге горы становились меньше — там и шли войны между двумя империями. Пики горных вершин скрывались за облаками, и белые странники небес казались близкими, только руку протяни. Воздух здесь был чистым, не таким, как в поместье Зиннхайм, но им сложно было надышаться. Такой воздух отец называл «слабым». Здесь, на горных перевалах, воевали редко. Когда-то Хугбранд спросил отца, почему горы называли Драконьими, и Хугвальд ответил:

«Говорят, никакие это не горы, а тела драконов. Время и магия покрыли их скалами».

Отцу и самому в это не верилось, но маленький Хугбранд, которого тогда еще звали Рысятко, остался под впечатлением. Далекие горные изгибы казались ему спинами мертвых драконов, навечно запечатанных в камне.

В Драконьи горы Хугбранд попал впервые. Они были настолько большими, что на плоскогорье легко бы разместилась целая страна. Но эту территорию делили между собой Лига и Лефкия, ведя войны не первую сотню лет.

Пройдя часа два, Хугбранд свернул в лес. Настала пора вспомнить то, чему учили дружинники.

Бросив сумку, Хугбранд взмахнул топором. Ничего особенного, он рубил сверху и сбоку, закрывался щитом и снова бил, входя в особый ритм боя. Хугбранд надвигался на невидимого врага, рубил топором и бил щитом, пока не дошел до края поляны. Годы махания обычным топором не могли заменить боевое оружие, но руки не забыли отцовские заветы. В юношу, который больше напоминал крепостного, чем дёта, будто вдохнули жизнь. Горячее дыхание грядущей битвы обожгло нутро, заставляя ладони дрожать от предвкушения.

— Дёты — народ войны. Я помню, отец.

Заночевал Хугбранд не здесь. Он прошел по дороге еще две мили, сошел в сторону и отыскал неплохое место. Разводить костер Хугбранд не стал: поел и забрался на дерево. Так он делал в детстве, на родине.

Когда Хугбранд проснулся утром, то увидел хищные глаза напротив, на соседнем дереве. Хищник не шевелился. Хугбранд тоже. Вскоре привыкшие к темноте глаза показали очертания возможного врага.

«Ирбис».

Медленно Хугбранд потянулся к топору, и в мгновение ока ирбис спрыгнул с дерева, скрываясь в темноте ночи.

— Так лучше для нас двоих. Скоро рассветет.

По пути к Трехстенной Хугбранда проверили еще трижды. На дороге он не раз встречал повозки, доверху набитые припасами. Конные патрули в первую очередь предназначались для защиты, чтобы никто не покусился на беззащитных торговцев.

Узкая горная дорога стала шире, а затем, как река впадает в море, превратилась в широкое плато. Вдалеке виднелись стены древней крепости: Хугбранд почти добрался.

Почти сразу он наткнулся на группу наемников. Выйдя с горной дороги, они решили устроить привал. С одной стороны, до Трехстенной — совсем немного, а горный путь остался позади. А с другой, идти к крепости еще не один час.

— Успеть добраться бы. У меня день всего остался.

— Ага, у меня тоже.

Целых два дня пути от Фланцо — и это еще повезло, ведь не было дождя. Хугбранд вышел сразу, а вот остальные не сильно и торопились, решив отдохнуть в последнем городе на пути к Трехстенной.

— Тоже наемник? — крикнул один из бойцов, завидев вышедшего из леса парня.

— Да, — кивнул Хугбранд.

— Эко ты, ни жака, ни шлема. Какой отряд?

— «Стальные братья».

Наемники переглянулись.

— Тогда понятно. Удачи тебе.

Чем ближе была Трехстенная, тем больше виднелось народу. Лига собрала целую армию, это стало понятно еще издалека. Рядом с крепостью и на ее стенах реяли сотни разноцветных флагов и знамен, обозначая каждое рыцарское копье и каждый отряд наемников. Сначала Хугбранд увидел сотни телег и даже сооруженные наспех навесы — почти все они были собственностью торговцев, которые слетелись к войне, как мухи на мед.

За «кварталами» торговцев разместились воины. Когда Хугбранд только подошел туда, то сразу понял — знати здесь нет. Скорее всего, рыцари со своими людьми разместились в стенах крепости: Хугбранд перевел взгляд на Трехстенную и уважительно кивнул.

Свое название крепость получила за треугольную форму — стен действительно было три, две из которых образовывали угол, направленный в сторону Лефкии.

«Ее только штурмовать, наверное», — подумал Хугбранд. Стены были сложены из огромных булыжников разных форм, идеально подогнанных друг к другу. А главное — стены были толстыми, с прочным основанием. Сломать такие не то что онагром, но даже пушкой — задача почти невероятная. Именно поэтому Трехстенная простояла так долго, сменив не одного хозяина.

— Где найти «Стальных братьев»? — спросил Хугбранд встречного мужчину, на вид наемника.

— Туда, — коротко махнул тот рукой.

Из стройных рядов палаток Хугбранд вышел на каменистое поле, усеянное шалашами, палатками и навесами без какого-либо порядка. Сначала ему показалось, что здесь стоят не воины, а тыловые люди, которые всегда следовали за войском, как блохи на собаке. Но Хугбранд быстро понял — это и есть «Стальные братья».

«Отребье», — подумал он.

Теперь все стало ясно. Кто еще будет нанимать выпивох в тавернах, суля жалких две монеты? Командир «Стальных братьев» хорошо понимал, кого получит — необученную толпу, вооруженную только копьями и щитами.

— Где командир? — спросил Хугбранд мужчину с опухшим лицом, который жадно пил воду.

— Отвали, не видишь, плохо мне.

Разговор слышали еще два десятка людей — и никто не решил помочь. Тогда Хугбранд осмотрелся получше и заметил большой шатер в самом центре стоянки «Стальных братьев», больше похожую на стихийный базар.

Возле входа стоял наемник посерьезнее — в кольчуге, шлеме и с шестопером на поясе. Охранник внимательно посмотрел на Хугбранда и спросил:

— Кто такой?

— Ищу командира, завербовался на днях.

Заглянув внутрь шатра, наемник крикнул: «Завербованный!», а потом повернулся к Хугбранду и сказал:

— Заходи. Оружие оставь.

Если лагерь «Стальных братьев» выглядел как квартал бедняков за городскими стенами, то по шатру командира можно было решить, что здесь живет сам главнокомандующий. Коврами и мебелью Хугбранда было сложно впечатлить, но вот статуя голой девы в полный рост заставила парня удивленно на нее уставиться.

— Красиво, знаю, — сказал командир. Хугбранд повернулся к нему, даже не пытаясь сказать, что статуя поразила совсем не красотой.

Командир «Стальных братьев» усмехался, демонстрируя пять золотых зубов. Новобранца он изучал пристальным прищуренным взглядом, вертя в ладони гусиное перо. На шее командира висело золотое ожерелье толщиной в палец, а на самих пальцах красовались дорогие кольца с драгоценными камнями. Своего богатства командир ничуть не смущался, выставляя его напоказ, но от Хугбранда не укрылись ни сросшиеся после переломов пальцы, ни смуглая кожа, выжженная солнцем.

— Ну? Где табличка?

Голос командира был грубым и громким, как и полагается голосу военного офицера.

— Вот, — положил табличку на стол Хугбранд. Командир быстро посмотрел на нее и сказал:

— Что ж, добро пожаловать, Брандо! Теперь «Стальные братья» — твоя новая семья. Я барон Дитрих Канбергский, но меня знают больше, как барон Дитрих Удачливый. Для тебя же — командир. Этого достаточно. Найдешь Круста, капитана шестой роты, дальше он тебе объяснит. Свободен.

С последними словами барон Дитрих швырнул восковую табличку в большой деревянный сундук, где таких табличек лежало не меньше полусотни.

— Да, командир.

Дитрих ничего не ответил. Для него Хугбранд был никем, и командир утратил к нему всякий интерес.

— Где я могу найти Круста, капитана шестой роты? — спросил Хугбранд у наемника возле входа в шатер, забирая свое оружие.

— Тебе туда. Он рыжий, не ошибешься.

Шагая между палаток, Хугбранд быстро понял, что какой-никакой порядок у «Стальных братьев» все же есть — в лагере стояли трехметровые шесты с флагами разных цветов. «Разные роты», — понял Хугбранд.

Между ротами были промежутки. Когда Хугбранд прошел зону зеленого флага, он попал в зону флага синего.

— Какая это рота? — спросил Хугбранд встречного.

— Шестая.

— А где Круста найти?

— Там его палатка.

Охранник Дитриха не соврал — Круста сложно было с кем-то спутать. Он был рыжим, и Хугбранд впервые видел рыжего человека в Лиге. Волосы Круста вились, и капитан шестой роты ничуть не смущался своих особенностей — кроме волос на голове, он отпустил и бороду.

— Я от командира, зовут Брандо. Теперь часть шестой роты.

— Ага, — кивнул Круст, бегло осмотрев Хугбранда. — Топор, не копье? Интересно. Щит неплохой.

— Спасибо.

— Пойдем в палатку.

Внутри сидели еще два человека. Круст быстро дал им распоряжения — один изготовил для Хугбранда деревянный значок, а другой записал его в документы роты.

— Четвертая сотня, шестой десяток. Считать умеешь?

— Умею, — кивнул Хугбранд.

— Тогда будет проще. Жди здесь.

Через десять минут в палатку вошел мужчина лет под сорок. В стане наемников он выглядел чужеродно — выделялись пузо и толстые руки с ногами. Голова прибывшего была лысой, время оставило волосы только по бокам, а худые губы на одутловатом лице создавали впечатление скорее лавочника, чем воина.

Но на мужчине был и шлем с широкими полями, и жак — стеганая куртка из десятка слоев ткани и пакли. А значит, прибывший был готов к войне гораздо лучше, чем почти все встреченные Хугбрандом «Стальные братья».

— Вилло, принимай пополнение. Зовут Брандо, последний в твоей десятке, — сказал Круст.

— Это хорошо, — улыбнулся Вилло, и его щеки раздвинулись в стороны. — Я — твой сержант. Меня зовут Вилло, как ты понял. Пойдем.

В первую же минуту Хугбранд убедился в том, что Вилло отличался от остальных «Стальных братьев» — сержант не затыкался ни на секунду.

— Шестую роту сформировали последней. Мы — в четвертой сотне, а я сержант шестой десятки. Мне одного человека как раз не хватало.

— Триста шестидесятый, значит, — сказал Хугбранд.

— Ого, считать умеешь? — искренне удивился Вилло. — В десятке считать умею только я и Армин-Апэн, он из Шантелана — знаешь, из тех, которые разговаривают так забавно, бывал там в молодости. Да ты и сам говоришь необычно, откуда будешь?

— Акцент от отца достался, откуда он — не знаю. Жил то тут, то там. В последний год — в Тосларе.

— О, в Тосларе не бывал, хотя дела имел, — закивал Вилло. — Я сам лавочник, двенадцать лет этим делом занимаюсь.

Хугбранд посмотрел на него с удивлением.

— А чего на войне?

— Жена заела пуще смерти, ха-ха-ха, — рассмеялся Вилло, и его щеки затряслись вверх-вниз. — Напился в таверне, а там вербовщик на уши присел. И жизнь поменять, и настоящее мужское приключение, ха-ха. А как протрезвел — куда уже отказываться?

— Понятно. В роте пятьсот человек?

— Да, должно так быть, но мы — неполная рота, последняя в формировании.

«Почти три тысячи солдат. Немало для наемников, вот только качество хромает», — подумал Хугбранд.

— А здесь — наша десятка. Парни, привел пополнение! Зовут Брандо!

Из палаток и шалашей вышли те, кого Хугбранд и ожидал увидеть — купившиеся на слова вербовщиков простаки. Из восьми человек трое были пропойными пьяницами, на лицах которых застыла гримаса недовольства и раздражения. Никто из них не был готов сражаться, их нельзя было подкупить даже грабежом. До конца войны эти пьяницы, от которых за три метра несло перегаром, хотели только лежать и получать свои десять медяков.

Оставшимся пятерым было на вид столько же, сколько и Хугбранду. Этих подкупили не десятью медяками и двумя серебряными на снаряжение, а богатством и славой. Вчерашний лесоруб, услышав истории вербовщика, уже видел себя победителем. В первом же бою — кольчуга с трупа, после второго — грабеж села, где пленные селянки сами будут прыгать на член.

Отличался всего один — блондин, у которого ниже рта не было растительности. Остальных уже коснулось полное отсутствие дисциплины, воины шестой десятки перестали следить за собой, но блондин продолжал бриться.

Вилло назвал имена всех. Хугбранд запомнил только имя блондина — Армин-Апэн. Он отличался от остальных всем — грамотностью, дисциплиной и даже внешностью. Блондины не были такой редкостью в Лиге, как рыжие, но встречались нечасто. Сам Хугбранд был светло-русым, и на ярком свету его самого порой записывали в блондины. Но цвет волос Армин-Апэна был чистым, как молоко.

— Топор? — удивился один из парней. — Почему не копье?

— Он у меня был с собой, — ответил Хугбранд. — Что мы должны делать?

Бойцы шестой десятки посмотрели на новичка с усмешками.

— Ждать боя, конечно, — ответил за всех Вилло. — Для этого нас всех и наняли. Ты, главное, не беспокойся. Сам на нас посмотри — в первых рядах стоять не будем.

— Это точно, — кивнул кто-то из десятки. — Будем охранять крепости и дороги, еду подвозить. Какой от нас толк? Аристократы справятся лучше.

Деньги выдавали по утрам. Нет палатки — живи как хочешь. Поэтому Хугбранду пришлось резать ветки, чтобы соорудить шалаш.

На следующий день по сонному лагерю «Стальных братьев» пронеслась волна трепета. Прошло первое сражение: рыцари вместе со всадниками разбили авангард лефкийцев.

— Вот видишь, Брандо! Все решится без нас! — сказал сержант Вилло и отправился к старшему сержанту за жалованием.

— Толстяк дело говорит, — сказал один из бойцов десятки по прозвищу Сиплый.

За глаза Вилло называли Толстяком. Слова сержанта заставили всех поверить, что им и вправду не придется сражаться, вот только Хугбранд так не думал.

И уже через два дня прозвучал горн.

— Всем собраться! — прокричал Вилло.

— Что случилось? — недовольно спросил один из пьяниц, который и вчера не изменял своим привычкам.

— «Стальные братья» выступают, — ответил ему Вилло и побежал тормошить остальных, лениво выползающих из шалашей.

Шесть рот построились через пятнадцать минут. Где-то впереди вещал командир — его слышала только первая рота.

Сержант Вилло ушел, чтобы получить распоряжения, а вернулся мрачным, как грозовая туча. В его глазах читалась неуверенность, но вместе с тем — и едва заметная решимость.

— Мы будем первыми, — сказал он. — Наша и пятая роты.

— Что? Почему мы⁈

— Я не собираюсь умирать! — просипел Сиплый.

Возмущенным крикам шестой десятки вторили крики других десяток и сотен. Две роты оказались лицом к лицу с суровой реальностью — и ощутимой опасностью, которая дышала в лицо.

Но бойцам не оставалось ничего другого, кроме как построиться и нестройными рядами отправиться вперед, к полю боя.

— Смотрите…

На земле лежали три тела с отрубленными головами. На воткнутое в землю копье привязали табличку с двумя словами на ней.

— За трусость, — прочитал Вилло.

Возмущений поубавилось. Свои войска Лига разместила прямо перед Трехстенной, и Хугбранд услышал далекие крики старшего сержанта:

— Равняйтесь, сукины дети! Плотнее! Плотнее, сыны трактирных потаскух!

Войска не знали о порядке и строе. Вставая плотнее друг к другу и крепко сжимая щиты, бойцы создавали подобие стены щитов.

— Постройтесь! От этого зависят ваши жизни! — сказал Вилло, и его слова подействовали.

Бойцы шестой десятки встали плечом к плечу. От запаха «товарищей» хотелось закрыть нос ладонью, а от их нервного, боязливого дыхания хотя бы отвернуться. Слева стоял один из пьяниц, а справа — парень с худым лицом и большим носом. Каждый из этих двоих едва заметно дрожал, но Хугбранд знал, что ни один из них этого не замечает.

— Вперед, собаки! — прокричал впереди старший сержант.

— Вперед! — вторил ему Толстяк.

В строю непонятно, насколько ровно идут бойцы. Оставалось только догадываться, как поломался строй. Может, десятка Вилло оказалась дальше, чем нужно, а может, позади.

— И долго нам идти? — спросил кто-то.

Вилло даже не стал отвечать. Он не знал.

Войска шли вперед два часа. За это время и без того ужасный строй превратился в толпу: Вилло с большим трудом удавалось держать свою десятку вместе.

— Стой! — прокричал Толстяк, услышав команду старшего сержанта.

За время «похода» бойцы успели расслабиться. Но теперь, остановившись, они снова почувствовали страх, пробирающий до костей.

А через три минуты послышался гул.

С каждой секундой он нарастал, приближался к армии Лиги. Враги неслись вперед, и так стремительно это могла делать только кавалерия.

— Катафракты! — послышался испуганный крик воина.

«Хугни, я прошу тебя о холодном уме и твердой руке. Не оставь меня, плоть от плоти тебя, дабы я поверг врагов своих и вознес хвалу роду нашему», — молился предку рода Хугбранд. Тело дёта начало подрагивать, но не из-за страха, а от нетерпения.

«Стальные братья» побежали. По рядам пронеслась заразительная паника, бойцы бросали оружие и бежали со всех ног. Меньше, чем за минуту, две роты «Стальных братьев» обратились в бегство. Никакое наказание не могло их испугать, ведь к ним приближалась смерть.

К убегающим присоединилась и шестая десятка. Пьяница слева и молодой парень справа поддались панике, хоть Вилло и пытался что-то кричать в этой жуткой неразберихе.

Фигуры на конях кололи копьями и рубили мечами на скаку, разя убегающих «Стальных братьев» в спины. Наемники толкали своих, те падали и попадали под ноги товарищей и копыта лошадей.

«Это не катафракты», — понял Хугбранд, когда увидел всадников. Никаких закрытых шлемов с масками, никакой пластинчатой брони. Это была легкая кавалерия — и ее оказалось достаточно, чтобы сокрушить две роты «Стальных братьев» без боя.

Конь оказался прямо перед Хугбрандом. На лице всадника сиял азарт, он с упоением убивал отступающих наемников, чувствуя себя победителем. Копье двинулось вниз — и Хугбранд закрылся щитом.

По руке пробежала дрожь, и щит отбросило в сторону, хоть Хугбранд и удержал его. Всадник не стал останавливаться. Он пронесся дальше, а от другого врага Хугбранд нырнул в сторону, пытаясь не наткнуться на убегающих наемников.

Когда всадники пронеслись мимо, люди остановились. Убегать означало бежать вслед врагам, кавалерии оказалось слишком мало — и сейчас она вошла в ряды третьей и четвертой рот.

Приближался новый гул — тяжелый и нескладный, как удары капель дождя по железному листу. Вслед за кавалерией бежали новые враги.

— Пехота!

«Стальные братья» не знали, что делать. Враги были и сзади, и спереди, сжимая выживших наемников в клещи.

— Собраться! — крикнул Хугбранд, выводя шестую роту из транса.

Он сделал это только для того, чтобы выжить. В бою шанс был только в строю: услышав Хугбранда, люди начали спешно жаться друг к другу.

— В строй! — прокричал всего двум своим бойцам, Хугбранду и Армин-Апэну, Вилло. Дротик угодил ему точно в рот, выйдя через затылок: сержант шестой десятки нелепо взмахнул руками и завалился на спину.

До метнувшего дротик врага было всего пятнадцать шагов. Стеганая куртка, шлем, большой треугольный щит и булава в руке, которую боец выхватил после броска — враги были хорошо снаряжены, не то, что «Стальные братья». Наемники пытались сбиться в кучу, как куры, но времени не хватало. Прореху убитого Вилло некем было закрыть.

«Наступают в беспорядке», — подумал Хугбранд, ощущая, как жар в груди становится сильнее. Пехоте пришлось бежать вслед за всадниками, они выдохлись и не держали строй.

И Хугбранд шагнул вперед, взмахивая топором.

Боец с булавой не ожидал такого. И все же опыт у него имелся, он закрылся от удара щитом. Враг было поднял булаву, но в это мгновение Хугбранд ударил уже щитом — оббитый железом край попал в руку, и от перелома не спасла даже стеганка. Из-за удара тело врага слегка повернулось, топор Хугбранда легко вышел из щита и прошел справа налево, попав аккурат в шею.

Первое убийство. Мысль появилась и сразу исчезла, уступая горячке боя. От наконечника копья Хугбранд закрылся щитом и провернул его. Копье врага пошло в сторону, и на лице противника отразилось недоумение перед тем, как лезвие топора вошло в переносицу.

Слева и справа — по врагу. Один — с мечом, другой — с булавой. «Нет», — подумал Хугбранд, останавливая самого себя. Драться с двумя противниками было самоубийством, вместо этого он шагнул назад — и копье прошумело над плечом, останавливая врага с мечом.

«Стальные братья» плохо понимали, что нужно делать, но им хватило ума прикрыть Хугбранда и впустить его в строй.

— Плотнее! — прокричал он сразу.

Копья били по щитам, «Стальные братья» кололи в ответ. Подбегая к наемникам, враги останавливались и превращались из разрозненных одиночек в строй.

— В круг! — прокричал Хугбранд.

Столкнувшись со строем, враги начали его обходить. Если бы не крик Хугбранда, бой закончился бы через полминуты. Но «Стальные братья» успели, они сбились в кучу и сделали круг, не давая себя окружить. Даже без опыта желание выжить давало понять, что нужно сделать.

— Стойте и колите! — крикнул Хугбранд, выводя из ступора тех, кто просто стоял и держал щит.

«Стальных братьев» осталось человек тридцать. И с каждой минутой их становилось меньше. Копья врагов разили в щели, раня наемников.

— Смыкайте строй! — крикнул Хугбранд.

Стальной крюк вцепился в щит и потянул его прочь. Любой другой лишился бы щита, но Хугбранд смог сделать рывок вниз, чтобы сбросить крюк. Среди врагов нашелся алебардист — и одного такого было достаточно, чтобы уничтожить построение наемников.

Вдалеке виднелся кусок скалы. И другого варианта просто не осталось.

«Мы должны прорваться туда. Скоро нас будет слишком мало, там можно держаться даже впятером», — думал Хугбранд, отчаянно закрываясь от ударов.

В пылу схватки он не сразу заметил гул. Всадники возвращались, и они не стали задерживаться и сразу побежали в сторону лефкийских позицией. А вслед за ними стала уходить и пехота, ведь кавалерия не просто отступала — она убегала.

Тяжелая рыцарская конница прошлась по полю боя, как косарь косой. Плотные ряды закованных в броню всадников сносили на своем пути все, не оставляя ни шанса выжить. Кто-то из вражеских пехотинцев слишком увлекся и не успел убежать — рыцарское копье вошло ему точно в грудь, отбросив тело на десяток шагов.

Кавалеристы обошли «Стальных братьев» с двух сторон и продолжили наступать. А наемники остались в тишине прошедшего боя, которую нарушали только крики раненых и умирающих.