Хулиган напрокат

Глава 16

— Мне, кажется, мы вычерпали воды отсюда больше, чем в самом Атлантическом океане, — стонет Леся, выливая очередное полное ведро в ванную.

Около часа мы оба усердно ползая в позах буквы «зю» устраняем потоп, собирая воду тряпками. Я уже раз тысячу пожалел, что подписался на все это, но стоит только взглянуть на хрупкие руки Леси и покрасневшие от холодной воды тонкие пальчики, то сам себя же и стыжу.

Я что? Не мужик? И пускай я сейчас практически насквозь мокрый и продрогший, но не могу же я бросить Синичкину спасать свое имущество самой.

— Скорее, в Тихом океане, — вздыхаю я, собирая тряпкой остатки воды по углам.

— Почему?

— Потому что самый большой по площади океан — это Тихий, — выжимаю очередной литр в ведро.

Мои руки готовы уже просто отвалиться, как у манекена. А правду вообще ждет огнем. Тренировку в спортзале можно отложить на неделю смело.

— Что? Оценка по географии в аттестате не куплена? — хмыкает Леся.

Боковым зрением вижу, как она устало плюхается на край ванны. А вот силы смотреть на меня с явным ехидством все же находит.

— Я нормально школу закончил, — не без гордости бормочу я, вазюкая тряпкой по полу. — Без троек.

— Спасибо, — неожиданно прилетает от Олеси.

Я удивленно замираю, перестав изображать поломойку. Поднимаю вопросительный взгляд на девочку в розовой пижаме, сидящей на краю ванной. Меня благодарили за подарки, одолженные деньги и даже за качественный секс, но вот за приличный школьный аттестат… Такая благодарность прилетает впервые.

— Спасибо, что приехал и остался, — неловко поясняет Леся. Опустив взгляд на свои колени, она нервно обводит пальцем нарисованного на штанине мишку по контуру. — Я просто так растерялась. Вода хлещет, а я даже не знала, куда бежать.

Олеся осторожно взглядывает на меня исподлобья. Так пугливо, как будто я сейчас накинусь на нее с претензиями. В голубых глазах появляется столько вины, что у меня сжимается воздух в легких.

Бросив мутузить мокрую тряпку окончательно, я со вздохом поднимаюсь на затекшие ноги. Вытираю влажные ладони о такие же влажные джинсы и собираюсь толкнуть речь, что мое присутствие здесь лишь по собственному желанию. Но не успеваю и рта открыть, как Леся тоже вскакивает на ноги и испуганно округляет взгляд.

— Макс, твоя рука, — лепечет она.

Растерянно осматриваю их. На левой ничего, а вот правая с тыльной стороны разукрашена мелкими кровоподтеками от локтя до самого запястья. Черт. Так вот что щиплется уже целый час. Сегодня мне однозначно везет на увечья.

— Наверное, когда лез закручивать кран, обо что-то поцарапался, — болезненно морщусь я.

— Надо обработать, — Леся тут же кидается к длинному пеналу в ванной.

Достает уже знакомую мне аптечку, а я пытаюсь выразить свой слабый протест.

— Лесь, да не надо.

— Руку давай, — с важным видом командует она.

И я подчиняюсь. Леся сосредоточенно совершает все медицинские манипуляции. И если в прошлый раз я был так зол и по крови шарашил адреналин, то в этот внимательно слежу за каждым ее движением.

Нет, я полностью доверяю Лесе в плане антисептической обработки. Мне неинтересно что и как она делает.

Мне просто хочется наблюдать за ней. Особенно когда она так близко. Я вижу, как появляется мелкая складка между темными бровями, когда Олеся скрупулезно проходится ваткой по моей руке.

Замечаю, как иногда она покусывает свои губы… И не могу не рассматривать тоненькие изящные пальчики. На них нет вопиющего маникюра. А в мою голову зачем то врывается горячая мысль, что оставь эти пальцы на моей спине следы, то я бы и слова против не сказал.

Но одной мыслью я не отделываюсь. Я вижу эту картинку перед глазами. Да твою же… Кровь от моей дурной башки отливает прямо вниз.

— Да уж. От меня у тебя сплошные травмы. То бровь, то рука… — грустно тянет Леся.

— Фигня, — нервно прочищаю я горло. Отвожу взгляд от Леси, заклеивающей мне самые большие ссадины лейкопластырем, на узор кафеля в ванной. — До свадьбы заживет.

— Шрамы мужчину красят. Будешь еще больше разбивать женские сердечки.

Усмехнувшись, качаю головой:

— К разбитым сердцам я не имею никакого отношения.

Леся перестает заниматься моей рукой. Чувствую на себе ее скептический взгляд.

— Еще скажи, что это они сами, — собственно как и интонация полна иронии.

Я снова возвращаю свое внимание этой въедливой занозе.

— Если хочешь знать, — хмыкаю я и слегка понижаю голос, когда склоняюсь над Синичкиной, — то перед тем как уложить девушку в постель, я всегда говорю прямо, что это на один, ну максимум, два раза. Но почему мне никто не верит. А в итоге виноват остаюсь я.

Я не знаю, зачем просвещаю Лесю в такие подробности подхода к своей интимной жизни, но мне однозначно нравится, как ее щеки становятся алыми.

Громко цокнув, она закатывает свои большущие глаза к потолку;

— Надо же. Какой ты честный.

И сейчас я все-таки решаю сказать ей то, что дергало меня весь вечер:

— Да, и поэтому я честно хочу извиниться перед тобой за сегодняшнюю выходку в столовой.

Олеся тут же немного теряется и шумно сглатывает, а вот румянец становится еще живее.

— Ничего. Все нормально.

— Нет. Правда. Я не хотел… — Вру! Хотел же! — то есть… — Господи, и какого хрена я мямлю? — общем надо было догадаться раньше, что ты никогда не целовалась, — наконец выдаю я.

И Леся вообще становится пунцовая.

— Да с чго ты это взял?! — она стреляет в меня возмущенным взглядом, часто хлопая ресницами.

— Ты просто так вспыльчиво отреагировала. Да и во время поцелуя мне показалось…

— Тебе. Показалось, — цедит Леся. — Или ты намекаешь, что я плохо целуюсь?

Синичкина! Заноза, ты мелкая! Она еще меня об этом спрашивает? Та, кто въелась своим невинным поцелуем мне в молекулы. Та, кто даже не ответила мне на поцелуй.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Плохо, — едко выпаливаю я.

И зрачки в глазах Леси становятся в разы шире.

— Неправда. Я… Я просто растерялась. На нас в упор смотрел Алекс.

Ах, Алекс, значит… У меня противно саднит в горле, и я демонтировано веду бровями. Полностью поддаюсь грязному шабашу своего тестостерона:

— Так докажи сейчас, что мне показалось. Твоего Алеши здесь нет. Теряться нечего, Лесь.

— Ольховский, ты пытаешься взять меня на слабо? Мы же не в детском саду, — и пусть она смело таранит меня взглядом, но дрожь в голосе выдает ее начисто.

Леся нервничает. Издеваюсь ли я? Издеваюсь. Потому что начинаю нервничать сам.

— Вот именно. Мы взрослые люди, — сиплю я, гипнотизируя глазами Лесю. — А тебе ведь действительно слабо и…

— Без проблем. Давай, но это только ради того, чтобы ты заткнулся, — она обрывает меня, лихорадочно выдыхая свой резкий ответ.

Я надменно усмехаюсь, но вся моя спесь сбивается, как только девочка в смешной пижаме делает осторожный шажок, и теперь между нами расстояние, которое не измерить даже миллиметрами.

Она решительно вскидывает подбородок и смотрит в мои глаза. И ее прямой и сосредоточенный взгляд не оставляет мне выбора. Внутри лишь сильнее разливается тягучее чувство предвкушения. Щекочет все нервные окончания, заставляя меня неосознанно облизать свои губы.

Черт возьми! Серьезно? Синичкина сделает это? И от этой мысли слишком приятно тяжелеет под ребрами.

Возможно, проходит вечность, прежде чем дрожащие темные ресницы Леси опускаются, а моей щеки касаются ее кончики пальцев.

И все напряжение у меня внутри ухает куда-то вниз живота. К паху…

Она делает судорожный вдох и тянется ко мне на носочках.

Я вижу уже как в тумане ее приоткрытые губы, которые тянутся к моим губам за поцелуем. Я чувствую на губах ее дыхание. Теплое и жутко будоражащее.

Леся действительно целует меня. На расстоянии и даже не обнимая. Нерешительно задевает мои губы своими. Но это и поцелуем не назовешь.

Это просто едва ощутимые прикосновения.

Осторожные, робкие… И, естественно, без языка.

Но и этого достаточно, чтобы заставить мое сердце бешено стучать, тогда как сам стою, боясь шелохнуться. Я просто ощущаю дурманящее тепло, исходящее от Леси.

Ее поцелуи настолько невесомые, что я даже не сразу соображаю, как они прекращаются.

— И как? — слышу с придыханием где-то у своего лица.

Распахнув глаза, попадаю под, пробивающий такой детской наивностью, взгляд Олеси. Я просто напиваюсь ее взглядом не хуже, чем алкоголем. И ведет меня от этого уже не по-детски.

— Ты целуешься плохо, Синичкина, — мой голос срывается в шепот. И когда Леся, так обиженно закусывает нижнюю губу, то срываюсь уже я сам. Жар с размаха ударяет в грудную клетку, и я хриплю на выдохе. — Но я тебя научу.

Не думая, обхватываю ее лицо ладонями. Не думая, просто впиваюсь в ее рот поцелуем.

Взрослым. Жадным. Настоящим.

Настырно толкаюсь языком к мягким губам. Ощущаю их теплых вкус. Такой же, как и сегодня утром…И, черт подери, Леся отвечает мне сама. Первая находит мой язык своим. Моя голова тут же становится ватная, а в венах на всю одуревает пульс.

Кладу ладони на ее талию.

Сжимаю.

Притягиваю к себе. Делаю так, чтобы она и сдвинуться не смогла.

И то, что Олеся не сопротивляется, а сама же обвивает мою шею руками, лишь обостряет каждый мой нерв наголо.

Ее холодные пальчики скользят по моей коже вверх и прячутся у меня в волосах, а миллиарды охрененно теплых мурашек стремительно опускаются по моему телу под ширинку джинсов. Я не могу это контролировать.

Леся слишком уютная и хрупкая. И чересчур много вызывает во мне желаний, которые стоит держать на привязи. Но мать вашу. Ее рот слишком горяч. Ее язык с каждой секундой становится слишком пытлив. А ее запах…

Мои мысли путаются.

Я позволяю себя больше. И мне глубоко плевать, что мы так не догововаривались.

Делаю два шага вперед, оттесняя Олесю к стене. Заставляю прижаться к ней спиной.

Слегка прикусываю за нижнюю губу, и тут же получаю самый крышесносный звук в мире.

Олеся мучительно стонет и с сильной сжимает мои пряди волос на затылке, а у меня мучительно сводит в паху.

Отпрянь же от меня, Синичкина! Вмажь мне сейчас по морде, ибо я чокнулся.

Да, у меня поехала крыша.

Мы, вообще-то, зажимается у стены совдеповской ванной. Оба продрогшие, мокрые и грязные. И дрожащая Леся льнет к моей груди, где мое сердце сейчас выскоблит дыру.

Но до покалывания в кончиках пальцев мне мало. Я больше не я, а один сплошной гормон гребаного сумасшествия и дурости.

Я целую Лесю с, неподдающейся никакой логике, остервенением. Пытаюсь выцепить в себе хоть крупицу здравомыслия и чувства, что мне все это неприятно.

А мне ведь приятно. Приятно, что она пусть и неумело, но мягко отвечает мне на поцелуи. Льнет ко мне из всех сил. Мне приятно вести ладонью по талии, скользить по изгибу спины, а потом позволить себе нырнуть пальцами под этот дурацкий розовый хлопок пижамы.

Тепло бархатной кожи липнет к моим холодным рукам. Я не хочу отрываться от этого. Моя ладонь проскальзывает по ребрам, пока не оказываются там, где должен быть лиф.

Твою мать! Какого черта под пижамной футболкой у Синичкиной ничего? Потому что под моими пальцами голый бархат ее кожи и…

— Макс, не надо… Пожалуйста… — беспомощный шепот в мои губы едва ли отрезвляет.

Я перестаю чувствовать хаотичное движение Лесиных ладоней у себя в волосах. Теперь они упираются мне в грудь.

Я отстраняюсь, мигом убрав свои руки оттуда, где им в принципе вообще не место. Подпираю ими ледяную кафельную стену, нависая над дрожащей Олесей.

Мы друг напротив друга, и оба дышим как загнанные звери. И подлый хищник здесь точно я…

Мои глаза закрыты, потому что я честно жду заслуженную оплеуху. Сейчас даже удивляться не стану. А если Олеся опустит свой взгляд, то получу я еще и с колена между ног… Под ремнем моих джинсов сплошное тестостероновое палево.

Но ничего не происходит. Две… Три секунды. Все то же молчание и наше беспредельно громкое, судорожное дыхание…

Сжав кулаки до боли, делаю глубокий вдох и отталкиваюсь от стены, делая шаг назад.

И только тогда открываю глаза. Меня топит в глубоком чувстве необратимости взгляд Леси. Ее горящие огнем глаза смотрят испуганно.

И я знаю, что она не боится меня. Нет. Я, наверное, сейчас смотрю на нее точно так же. Потому что мы оба не догоняем, что сейчас вообще произошло.

Может, планета с орбиты сдвинулась? Иначе как объяснить то, что у меня в груди какая-то нездоровая канитель.

Она давит. Бьется о ребра и просто принуждает разглядывать, прижавшуюся к стене и ошалело хлопающую ресницами, девочку напротив и ни черта не понимать.

Темные волосы собраны в кривой, распушившийся хвост на затылке. Неестественно алые щеки. Худая и несуразная в этой жуткой пижаме.

Блеклая. Невзрачная. Сутулая. Стремная. Но ее губы сейчас припухли именно от моих поцелуев. Черт возьми! Я не понимаю, что нашел в Олесе Синичкиной.

Но зато легко осознаю, что если сейчас снова не ворвусь в ее рот языком, то можно смело оформлять мне место в дурдоме. Да пошло оно все!

И Леся, видимо, сама понимает, что будет дальше… Потому воздух между нами вот-вот сдетонирует. Она облизывает губы и, мать же вашу, слишком покорно опускает ресницы, а я хочу сделать шаг к ней. Хочу, но не успеваю.

— Олеся! — ледяной бас разносится по всей ванной.

Я чуть не подпрыгиваю на месте. Поворачиваюсь на голос и чуть не подпрыгиваю снова.

Мне приходится несколько раз похлопать глазами. Зажмуриться. И еще раз ошеломленно поморгать.

Все. Я точно не в себе. Меня начинают преследовать глюки. Правда, какие-то слишком реальные.

Седовласый Глюк в знакомом черном костюме, рубашкой в клеточку и с чемоданом в руках. Он с каменным лицом смотрит то на меня, то на Лесю. А потом опять говорит:

— Олеся, что здесь происходит?

Я перевожу взгляд на Синичкину. И от ее румянца ни следа. Она мертвецки бледная жмется к стене, но молчит. И Глюка это не устраивает.

— А вы, Ольховский, что здесь забыли?

И я молчу, потому что никак не могу сообразить, что делает глюк Аркадия Борисовича Гольцмана в квартире у Леси.

Но все становится куда сложнее, когда Олеся все-таки подает голос. Ее ответ обрушивается на меня айсбергом: бьет по башке, вызывая ощущение полного абсурда.

— Привет, дедуль.