Хулиган напрокат

Глава 29

Какое же противное все-таки тиканье этих дурацких часов. Стоят на моем столе и нервируют. Никогда раньше не замечала этого.

Может, потому что мне еще не приходилось ютиться в уголке своей кровати, сжимать в руке телефон и ждать, когда Макс скинет смс-маяк о том, что он уже подъехал?

После разговора с дедушкой я незамедлительно набрала Ольховского. Но, как оказалось, первоисточником информации я не стала.

Но меня уже опередили.

— Я в курсе. Только что звонил деканат. Мне разворачивать машину? К тебе обратно ехать? — вот такие осторожные вопросы были заданы Максом, после моего панического бормотания в трубку под шум воды, врубленной в ванной на всю.

А что мне еще оставалось делать? Я не готова была решиться на это прямо сейчас, но и сказать «нет» не смогла.

Поэтому сижу и жгу глазами свой ящик Пандоры с украденными ответами на экзамен.

Наконец, телефон вздрагивает в моей руке, и я подрываюсь с кровати, как с катапульты.

И прежде чем забрать матовый файлик, который сейчас внесет окончательную смуту в мое мироздание, гипнотизирую его какие-то мгновения глазами.

В голове проносится тревожная мысль: а может…

Но я тут же обрываю ее, резко схватив папку с билетами и захлопнув ящик. Не может! Макс ждет, и я обещала!

Накидываю на плечи кардиган, застегиваю пуговки и просовываю билеты под него и футболку, плотно прижав к себе одной рукой.

Вдох. Выдох. Главное — теперь незаметно выскочить из дома. Но стоит мне только оказаться на пороге, как дедушка тут как тут.

— А ты куда? — он удивленно ведет седыми бровями.

А я холодею под его недоуменный взглядом, потому что папка адски колет под футболкой и кардиганом мои голые бока.

«Дедулечка, миленький, только не сейчас», — взмаливаюсь я мысленно.

— Да, я это… к Бо, — вру вслух, крепче прижимая левую руку к себе.

Я должна соврать и выйти из дома! Прости, Богдан!

— Так вы же только расстались?

— А он фильм классный скачал. Вот иду скинуть к нему на флешку, — по моей спине рассыпается омерзительная испарина, а в кармане разрывается от вибрации телефон.

Ага. Фильм «Как провести профессора?», называется.

Дед вдруг хитро улыбается и озорно мне подмигивает:

— Эх, молодость… влюбленность. Где мои восемнадцать?! Ну, иди-иди.

Я хочу уже провалиться сквозь землю, но лишь натянуто улыбаюсь, делая вид, что намеков дедушки не понимаю.

Все еще придерживая одной рукой папку у своего живота, второй толкаю входную дверь. Надеюсь, мне сейчас будет хоть чуть легче дышать?

— Олеся, — неожиданно окликает меня дедушка.

Черт! Проклятая папка чуть не вываливается у меня из-под руки. Стискиваю зубы и оборачиваюсь к деду. Мне вообще уже мерещится, что стук моего сердца эхом разлетается по подъезду.

— Чего, дедуль?

Он вдруг делает встречный шаг ко мне, целует в лоб, а потом лохматит ладонью мне на макушке волосы. Как в детстве…

— Ты знаешь, что ты у меня самая лучшая и замечательная девочка на свете, — ласково приговаривает дед.

Улыбается. В глазах, окруженных лучиками морщинок, целый океан любви.

А что я? В этот момент я точно понимаю, что в аду для меня готовится отдельный котел. В грудь с размаха бьет стыд. Меня кидает в самый настоящий жар до ломоты суставов и костей.

Но папка с ответами все еще прижата к моему животу. Так омерзительно от самой себя мне еще не было ни разу в жизни.

— Спасибо, дедуль, — сиплю я, пряча глаза в пол.

Вселенная точно решила проверить мою совесть на прочность.

Наверное, надо бы чмокнуть дедушку в щеку, но не могу. С каждой секундой уговоры, что Макса же тогда загребут в армию, вступают в неравный бой с принципом, что обманывать близких нехорошо. Я так влетела с головой в стену по имени Ольховский Максимилиан, что получила любовное сотрясение и все мысли о той сделке просто вышибло.

Теперь вот с пятого этажа слетаю почти кувырком. Выскочив в майский поздний вечер, ищу взглядом знакомую черную иномарку. И она подает мне сигнал фарами возле соседнего подъезда.

Воровато оглядываясь я проскакиваю по-над домом к машине Максима. Хоть и на лавочках сегодня не сидят любопытные бабульки, но решаю не рисковать. Такой животрепещущий страх я испытывала только в тот день, когда пошла на ту встречу в парк. Сажусь к Максу и даже стараюсь тихонько прикрыть за собой дверь, не хлопая ей на всю округу.

— Слиняла из дома без проблем? Опять своим кучеряхой прикрылась? — тут же ехидненько, но без злобы, вопрошает Ольховский.

Тянется ко мне через ручник и смачно целует меня в мои, в начинающие подрагивать, губы.

— Угу, — бормочу я.

— Принесла? — оторвавшись от меня, Макс облокачивается о подлокотник между кресел и выжидательно хлопает темной линией ресниц.

Между ребер все сжимается. Мамочки! Ну сколько же в глубине его карих глаз надежды. Протолкнув в себя сухой ком, слипшийся с горлом изнутри, я достаю из-под кардигана эту злосчастную папку и кладу к себе на колени. Достаю с таким чувством, будто бы она уже срослась со мной. Это происходит с огромным усилием над собой.

Увидев то, из-за чего и начался весь сыр-бор между нами, Макс нервно вздыхает. Не отрывая от папки взгляд, выдает очень правдоподобным голосом того чудика из фэнтези, помешанного на кольце.[2]

— Моя прелесть…

Головой я понимаю, что это шутка. Юмор. Только вот мне не смешно. Вздрагиваю и шумно хватаю носом воздух, готовая разреветься. Моя совесть рухнула на меня бетонной плитой.

— Лесь, в чем дело? — Макс тут же перестает паясничать и забавно улыбаться.

— Все нормально, — я отворачиваюсь к окну. У меня в глазах уже печет от собирающейся в них влаги.

Смотрю на детские качельки у подъезда и думаю: ну не дура ли я?

— Ненормально. Я хоть и лодырь, но не тупой. Что с лицом?

— Макс, ничего. Бери ответы, — резко заявляю я и едва не всхлипываю.

Эта тоненькая папка с билетами у меня на коленях придавливает так, что мне дышать тяжеловато.

В машине зависает тишина. Долгая и тягучая. Гадкая и скручивающаяся в тугой узел нервы. Я все так же пялюсь на очертание детских качелей в темноте, а Макс пялится на меня. Я это точно чувствую. Щека, которая повернута к нему, горит гораздо сильнее.

— Олесь, ты не хочешь отдавать мне ответы, да? — Вопрос Макса, как молот по наковальне. От него у меня болезненно звенит в ушах.

Но я молчу. Лишь слизываю соленые капли, стекающие по моим губами.

— Синичкина, ау. Самим с собой, знаешь ли, не прикольно болтать, — Ольховский понижает голос и щелкает пальцами перед моими глазами.

А я все еще молчу. И опять провожу кончиком языка по нижней губе. Мне гадко и очень солено. Я застыла под грузом этих белых листочков в папочке на моих коленях.

Сдавленный вздох Макса дает мне понять, что он вот-вот вспыхнет от моей недомолвки. Но он неожиданно так бережно касается моей скулы костяшками пальцев:

— Леся, что, блин, происходит? — мягко спрашивает Макс.

Набираю полную грудь кислорода и…

— Прости… — резко поворачиваюсь к Ольховскому, но его лица прямо перед собой почти не вижу. Все застилают слезы. — Правда, прости. Я ведь не думала, когда все это затевала, что…

— Что мы окажемся в одной постели? — Макс явно недоумевает.

— И про это тоже, но дело не в этом. Просто… — я окончательно бросаюсь в истерику. Закрываю лицо своими ладонями и рыдаю. — Господи! Макс, прости меня.

Всхлипываю и всхлипываю, под ровное, громкое сопение Ольховского.

— Лесь, объясни, пожалуйста, спокойно и по порядку, — уже требовательней озвучивает он.

Убираю от своего лица ладони и обхватываю ими лицо Макса. Провожу большими пальцами по выступающим скулам, немного колючим щекам и впиваюсь взглядом в, ничего не понимающие, глаза напротив:

— Я очень не хочу, чтобы ты шел в армию. Правда. Особенно после того, что между нами было. Ты самый-самый хороший. Ты мне дорог. Но…

Очередной раз всхлипываю и замолкаю. Прижимаюсь лбом ко лбу Макса, а моя душа ощутимо трещит по швам.

— Но ты своровала ответы у Аркадия Борисовича и теперь тебе стыдно, — шепчет он.

Так спокойно и без удивления. Ни одна мышца лица не дрогнула под моими пальцами. И его верные догадки бьют точно в цель. Больше у меня молчать и не договаривать не выходит.

— Я не думала, что так получится. Когда я ввязалась в эту авантюру с продажей билетов, то была так зла на него, — тараторю я, все еще гладя щеки и скулы Макса. — Мы в очередной раз поскандалили. Дедушка у меня очень сложный человек. И всегда таким был. Но он единственный, кто у меня остался. И каким бы он ни был, я его люблю. Отца я никогда не видела, мама погибла из-за несчастного случая в горах. Меня воспитывали он и бабушка. И когда ее не стало несколько лет назад, дед вообще заморочился на своих принципах и советских постулатах. У нас куча долгов по квартире. Я хотела пойти даже перевестись на заочку, чтобы пойти работать. А дедушка такой скандал устроил: с театром из заказывания гроба и звонков в скорую. Я разозлилась. Очень, Макс. Ты не представляешь как. Я сделала все это назло. От обиды и досады. А сейчас… — судорожно перевожу дыхание и Макс повторяет за мной, — это все как-то притупилось. И получается уже совсем другая картина: я украла то, что мне не принадлежит. Может, если бы не так наша встреча в подсобке, то тогда в парке я бы все тебе отдала не задумываясь. Тогда мной руководили лишь эмоции. Да, меня сейчас сожрала бы совесть за это, но ты бы получил то, что тебе обещано. — Тяжелый вдох. Резкий выдох. Еще чуть-чуть и смогу захлебнуться своими слезами. — Я не знаю, как поступить. У меня просто омерзительны выбор. Если я отдам ответы тебе, то подставлю дедушку. Но если не отдам, то… предам тебя… А в глаза дедушке как смотреть? А тебе?

Громко шмыгнув носом, я, наконец, замолкаю. И Ольховский не говорит ничего тоже. Просто шумно дышит мне в лицо.

Боже, он, наверное, меня и не поймет. Я все разрушила. Ну и правильно. Ведь я решила обмануть его

Отодвигаюсь от Макса на свое сиденье, а билеты в папке падают с моих колен на пол. Но я и не собираюсь ее трогать. Мне очень хочется прямо здесь и сейчас растоптать ее ногами.

— Н-да, — Макс сухо прочищает горло и потирает переносицу пальцами. — Что-то такого развития событий я и не ожидал.

— Прости, — тихо проговариваю себе под нос, вытирая бешеный поток соленой воды со своих щек. — Я не знаю, что мне теперь делать…

— Ничего. Ждать меня из армии, — хмыкает Макс. Опять же спокойной и без иронии.

Я удивленно поднимаю на него свои широко распахнутые глаза:

— Что?

Взлохматив пальцами себе волосы на макушке, Макс вдруг улыбается и кладет на подлокотник между нами скрещенные руки:

— Врать не стану. У меня были другие планы, ходить по плацу я не хочу. Я расстроен и в замешательстве. Но не возьми ты эти билеты у дедушки, то мы бы не пересеклись. Не было бы никакой сделки. А теперь у меня есть ты. Самая странная, неординарная и честная девочка.

— Ты не злишься, что ли? — неуверенно смотрю на Ольховского.

— Меня вдруг сейчас шарахнуло по голове кое-что главное, — его задумчивый взгляд изучающе скользит по моему лицу.

Я трепетно моргаю, но от колкого вопроса не удерживаюсь:

— Ходить на пары и учиться?

— Ага. Уже бегу, — фыркает он. — Нет, — Макс смеется и качает головой. Его ладонь находит мою, крепко сжатую в кулак. Легким движением он раскрывает его и переплетает наши пальцы. По моему телу вихрем пролетает теплота. — Теперь я точно знаю, что ты никогда не предашь меня за моей спиной. И если такому человеку, как ты действительно важно поступить так, то, наверное, он прав.

Я реву уже белугой. Мое сердце становится одним сплошным комком нежности и вины.

Обвиваю шею Макса и прижимаюсь к ней сопливым носом. И получаю в ответ самые крепкие объятия, а потом и поцелуи, собирающие по моему лицу мокрые следы от слез. И от этого мне еще хуже.

Мне плохо и стыдно. Перед Максом и перед дедушкой. Я разрываюсь изнутри на две половинки.

Идя к Максу на встречу, я даже не знала, чего ждать… Скандала? Обиды?

Но какое мне теперь слово найти мне для Ольховского, который неожиданно спокойно принял тот факт, что ответы отдавать ему не хочу. Точнее, не так. Не могу себя пересилить.

Самый лучший? Самый понимающий?

А кто я?

Сейчас вокруг меня и так много вранья. Скрытые встречи с Максом, некрасивое и нечестное использование Богдана…

— Я ужасный человек, — шмыгаю носом, пока губы Макса касаются моих щек, а его пальцы бережно зарываются мне в волосы.

— Лесь, я могу понять мотив твоего выбора. Он честный, хоть меня особо и не устраивает. Надо было на пары к твоему деду ходить. Может, хоть трояк поставил бы…

— И между нами ничего не поменяется? — боязливо спрашиваю я, пока трусь мокрым носом о щеку Максима, а его пальцы перебирают мои пряди волос.

— Ну-у-у… — лукаво тянет он, а потом вызывающе шепчет мне на ухо. — До призыва тебе придется усердно отрабатывать…

За что получает мой недосмех-недовсхлип и легкий удар в каменное плечо.

— Фу, пошляк.

— Ну извините, там целый год мне в помощь будет или правая, или левая ру…

— Да, Макс! — цокаю на него я. Отлипаю и поглядываю с укором. Ясно. У кого, что наболело. — Может, дедушка вообще завтра возьмет и всем раздаст автоматы.

— Ага, — жуликовато улыбается Ольховский, закатывая глаза, — и кирзовые сапоги в придачу.

Вижу, как Макс всячески пытается перевести все в шутку. Убрать любой угол и напряжение между нами. И я верю ему, что делает это искренне. В его взгляде нет упрека или недовольства. В его взгляде всполохи тоски. Не разочарования, а именно тоски и растерянности.

Правильно ли я поступила? Я не знаю…