Хулиган напрокат

Глава 19

О Максе я думаю и весь следующий день. И когда опаздываю на пару, и когда сижу на паре…

Это глупо, но, кажется, я думаю о нем каждую секунду. И о том поцелуе… Я ума не приложу, как и о чем теперь разговаривать с Максом, но увидеть его и поговорить с ним хочется до дрожи в сердце. Но почему-то мой телефон молчит.

Я сама не понимаю, зачем после второй пары стою у расписания. И причем, не у своего факультета, ощущая, как внутри все нервно подрагивает от осознания того, что я делаю.

А я, боязливо озираясь по сторонам, изучаю расписание группы Макса. И сердце радостно подпрыгивает, когда вижу, что на третьей паре у него сегодня очередная консультация перед ГОСами.

Только вот машины Максима нет на парковке перед универом. Я зачем-то и это проверяю.

И совершенно случайно решаю идти на третий этаж в свой кабинет через второй. Мимо той самой аудитории, где уже толпятся одногруппники Максима.

Уверенно шагаю по коридору, гордо держа голову прямо. Только вот одним глазом смотрю вперед, а вторым вбок. Ищу широкие плечи, прислушиваюсь к голосам и чужому смеху.

В общем, в свою аудиторию я возвращаюсь в полном разочаровании. Максима нет на занятиях.

Не выдержав, на паре я, прячась за спинами своих одногруппников, достаю мобильный телефон и захожу в зеленый мессенджер. Макс был в сети чуть больше часа назад. Решаю уже сама написать ему максимально беззаботное сообщение:

«А чего это мы прогуливаем подготовку к экзаменам? Билетов на твои госы у меня нет», — и веселый смайлик вместо точки.

Гипнотизирую экран с глухими ударами сердца в груди. Но заветные две синие галочки о прочтении не появляются. Ни через минуту, ни через полчаса.

Всю пару я сижу будто бы под моей попой доска с гвоздями. Ответа от Макса нет. Я истерзала в руках свой бедный телефон до того, что моя соседка по парте шикает на меня, гневно сверкая глазами:

— Синичкина, хватит копошиться. Достала. Мне препода неслышно.

А я его даже и не пыталась слушать. Мне интересно только одно: где Макс?

И весь учебный день проходит в настороженном напряжении. Именно с таким настроением нехотя тащусь на еженедельное заседание студенческого совета.

Стоит только переступить порог аудитории, как появляются очень заманчивые мысли. А может все снова прогулять? И прогуляла бы, если бы не дедушка, сидящий сегодня дома. Начнуться опять расспросы и допросы, почему явилась так рано…

Поэтому все равно приземляюсь за первую попавшуюся свободную парту и оглядываюсь. Почти весь совет в сборе. Нет пока только Алекса и еще парочки ребят, а вот рыжая, наоборот, в этот раз весьма пунктуальна.

Я не успеваю и подумать об этом, как Майер отрывает свой взгляд от телефона и встречается со мной глазами. Расплывшись в фальшивой улыбке, от которой хочется лишь вздрогнуть, она тут же поднимается со своего места и направляется ко мне.

— Как дела, красотка? — Инга снова устраивает задницу в модных брюках на краю моей парты. И слово «красотка» из ее змеиных уст звучит, скорее как унижение.

— Нормально, — холодно отвечаю я, скрестив руки на груди. И опять приходится гадать, что в этот раз Майер от меня надо?

— Как вечер вчера провела? Где была?

— Дома, — говорю еще резче. Может, до рыжей все же дойдет, что общаться с ней я не хочу.

Но выражение ее идеального лица становится лишь еще ядовитее:

— Одна? А Макс? Его что с тобой не было? А, ну да… Он же был занят.

Я едва сдерживаюсь, чтобы надменно не фыркнуть Инге прямо в лицо. Да, был занят. Мной. Эта рыжеволосая курва сейчас реально пытается меня задеть своими тупыми расспросами?

Но вибрация телефона в заднем кармане моих джинсов мешает мне дать ответ Инге.

А когда вижу на экране знакомые цифры, то Майер со своей завистью идет в долгое пешее эротическое.

Схватив сумку, я просто вылетаю из аудитории, а сердце чуть не вылетает из моей грудной клетки. Дрожащими пальцами отвечаю на звонок:

— Алло.

— Привет, Синичкина. Переживаешь, куда я делся? — осиплый, слегка заспанный голос в динамике творит с моим пульсом да и просто со мной невообразимые вещи.

Он становится неуправляемым, а ноги ватными. У меня самой даже пропадает голос.

— Ольхов… — нервно прочищаю горло, — …кий, ты еще спишь, что ли?

— Угу, — басит Макс.

Я понимаю, что неожиданно не понимаю, о чем разговаривать дальше. В мыслях словно ураган пронесся. Поэтому задаю самый тупой и банальный вопрос.

— Время видел?

— Да пофиг. Я заболел, — сипло ворчит он.

И мое сердце еще раз подпрыгивает в груди. Только уже от жуткого беспокойства.

— Сильно? Что болит?

«Черт! Это, наверное, из-за вчерашних холодных ванн. Помог, называется…» — с горечью ругаю саму себя.

— Нос заложен, температура…

— Высокая? Сколько? — я начинаю ходить от одной стены коридора к другой и теребить пуговицу у себя на рубашке.

— На четыре градуса выше нормы, — раздается басистый и тоскливый вздох в трубке, а я замираю в шоке посреди коридора.

В уме не составляет никакого труда посчитать сколько это… И мои волосы встают дыбом.

— Макс, ты хоть лечишься? Дома есть кто? Врачу звонил? Лекарства пьешь? А…

— Воу-воу, Лесь, — сипло усмехается Ольховский, прерывая мою тираду. — Вопросов много, а я один. Никакому врачу звонить не буду. Попью витамин С и норм будет.

— Какой, блин, витамин С, — я уже чуть ли не ору на почти опустевший коридор. — Максим, живо пей нормальные лекарства!

— Так у меня их нет.

Я даже не размышляю над своим решением, а просто четко и грозно говорю, недовольно сопящему, Максу в трубку:

— Будут. Пиши мне свой адрес.

Боязливо тяну за ручку массивную входную дверь одного из крутых жилищных комплексов в центре города. И она легко поддается, пропуская меня вовнутрь. Максим сказал, чтобы я входила без стука. В одной руке у меня сумка с тетрадками, в другой — увесистый пакетик из аптеки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Хоть я и оставила там почти всю свою стипендию, но сделала это без сожаления.

Вхожу в темный коридор и сразу натыкаюсь взглядом на огромное зеркало, расстилающееся от пола до потолка. И тут же хочется сделать шаг назад и слинять отсюда.

Выгляжу я, конечно… Старые джинсы, мятая рубашка в клетку и растрепанные по плечам волосы. Нужно было себя хоть немного привести в порядок после авральных утренних сборов, но сюда я спешила гораздо сильнее, чем на пары.

— Я здесь, — слышу глухой зов из глубины квартиры.

Оставив сумку и балетки возле двери, я осторожно двигаюсь на голос. А заодно потихоньку осматриваюсь.

У Макса очень стильно. Небольшая гостиная, совмещенная с кухней в светлых тонах, широкий коридор с абстрактными картинами на стене. Нечета нашей с дедушкой старенькой и угрюмой квартире.

Но весь этот стиль напрочь завален разбросанными вещами Макса: джинсы, футболки, рубашки- все валяется по дивану и стульям в гостиной. Неодобрительно качаю головой. Ну и бардак! Сразу видно, Ольховский здесь живет один.

Но все мое недовольство мгновенно испаряется, когда оказываюсь перед приоткрытой дверью, откуда и слышался голос Макса.

Я безумно нервничаю. Ладони холодеют, а сердце в груди тяжелеет, но отступать некуда. Когда мне нужна была помощь, Макс приехал, не задумываясь… Правда, до этого не было таких сумасшедших поцелуев в ванной.

Бесшумный вдох. Выдох. И я неуверенно захожу в комнату Максима.

В небольшой светлой спальне тот же бардак. Кругом валяются вещи, а стол завален книгами, коробками и еще непонятным хламом.

И на огромной кровати лежит, свернутое в кокон, одеяло, из которого торчит только знакомый нос.

А вот и больной. Кладу лекарства на захламленную какими-то стаканам тумбочку, и решаюсь присесть на край кровати.

— Ты как? — волнительно интересуюсь я, с беспокойством поглядывая на Макса.

— Что-то не очень, — бормочет огромный одеяльный сверток.

И мне так становится его жалко, что моя рука сама тянется к этому свертку. Кладу ладонь примерно на его середину и осторожно поглаживаю.

— Температура какая?

— Больше не мерил.

Нахожу взглядом электронный градусник у подушки и тут же подсовываю его Максиму.

— Если такая же высокая, то будем вызывать врача.

— Не хочу врача, — шмыгает носом Макс, покорно забирая градусник. — Говорю сразу. Я в больницу не хочу и не поеду.

— Тебя никто туда еще не забирает, — цокаю я, закатывая глаза.

Вроде мальчик большой, а рассуждения, как у ребенка.

— Если ты вызовешь врача, а он придет с уколами, то я с тобой больше дружить не буду, Синичкина, — грозно бурчит сиплый голос в одеяле. — Я серьезно. Писать и звонить не буду. И спасать от потопа тоже больше не приду…

«А целовать придешь?» — с трудом сдерживаю себя, чтоб не ляпнуть это вслух.

— Градусник дай сюда, шантажист, — проговариваю строго, услышав пиканье.

Из-под одеяла появляется рука Макса и градусник. С нарастающей в груди тревогой забираю электронное устройство и готовлюсь увидеть кошмар на его крошечном табло. Но оно светится цифрами 37.

— Мерь еще раз. Что-то он тормозит… — хмурюсь и возвращаю градусник под одеяло.

Максим послушно перемеряет, но на устройство опять показывает 37 и ни градусом больше.

— Что там? Температура не упала? — кокон шевелится и из него уже появляется не только нос, но и все лицо Ольховского. Заспанное, помятое и обеспокоенное.

— Странно, но все время показывает ровно 37. Может, сломался? — задумчиво кручу в руках градусник.

— Капец. Не упала… — горько вздыхает Макс и опять шмыгает носом.

Неожиданно меня пронзает светлая и немного дурная мысль.

— Ольховский, а когда ты говорил на четыре градуса выше нормы, что подразумевал? — с подозрением кошусь на одеяло с головой Максима.

— Как что? 36,6 плюс четыре градуса это же 37, — невозмутимо констатирует он, хлопая заспанными глазами.

Ошарашенно смотрю на сверток из одеяла на кровати. С ума сойти, занимательная математика! У меня в одночасье падает и камень с души, но возникает непреодолимое с желанием взять и отвесить кое-кому здравый подзатыльник.

— Макс, блин! — одновременно и с облегчением, и с возмущением выдыхаю я. — Я думала у тебя сорок, и ты здесь ласты собрался склеивать. Неслась к тебе с лекарствами как угорелая сюда…

— Что? Прям неслась? — его заспанное лицо он расплывается в самодовольной улыбке.

— Да ну тебя, — фыркаю я. — Тоже мне больной.

— Вообще-то, у меня насморк и температура 37, — сипит он и, наконец, приподнимается на подушках.

Я изумленно наблюдаю за тем, как из-под одеяла показывается бурчащий Макс со взлохмаченными волосами, в толстой кофте, штанах и в вязаных цветных носочках.

— Ты б еще в тулупе туда залез, — кошусь на его ласты размера эдак сорок пятого в шерстяном одеянии. И приходится сдерживать свою улыбку, слегка прикусив зубами щеки.

Макс, как обиженный ребенок, скрещивает руки на груди и смотрит на меня исподлобья, сведя широкие темные брови к переносице.

— Мама всегда говорила, что ноги должны быть в тепле.

— Макс, у тебя жарища в квартире. Раздевайся и мерь температуру нормально.

Несколько секунд недоверия все-таки меняются на послушание. Максим сбрасывает с себя одеяло окончательно, а заодно и лишние вещи. Схватившись за край своей толстовки, он тянет ее вверх, а за ней тянется и поддетая под низ футболка.

И я оказываюсь в каком-то сладостно горячем тумане, потому что реакция моего тела и всех моих гормонов равна атомному взрыву. Мой взгляд прилипает к оголившемуся торсу Макса. Рельефные мышцы живота и выразительная дорожка темных волос, исчезающая прямо под резинкой штанов не оставляют мне выбора. Я как завороженная пялюсь на тело Макса, пока низ моего живота настойчиво ноет. И не от боли, а от какой-то дурной теплоты в нем.

Одновременно мне хочется и сгореть со стыда, и сбежать, и не прекращать смотреть на то, как от каждого движения напрягаются крепкие мышцы на мужском теле. Ощущаю себя во всех смыслах не в себе.

Не знаю, какими силами, но заставляю себя отвернуться. Лучше буду смотреть на бардак на письменном столе Макса, чем… о боги… думать о том, куда и зачем ведет эта дорожка волос на прессе у Макса.

— Я разделся, — отрапортовывает он.

«Надеюсь, не догола…» — чуть не срывается с моего языка, но я насильно проглатываю в себя эту невесть откуда взявшуюся похабщину. От собственных мыслей мне становится неуютно настолько, что в щеки вгрызается жар. Так. Наверное, мне все же пора…

— Молодец, — сухо проговариваю я, делая вид, что смахиваю что-то со своих джинсов. — Минут через десять измерь температуру и напиши мне ответ. Лекарства самые необходимые я тебе принесла.

Встаю с кровати, понимая, насколько негнущимися стали ноги.

— А ты куда? — обеспокоенно выпаливает Макс.

Делаю глубокий вдох и поворачиваюсь к Максиму. Даже несмотря на то, что все части тела его уже прикрыты одеждой, мое сердце предательски совершает кувырок. Макс, такой же мило взъерошенный и заспанный, так искренне и удивленно смотрит на меня, округлив карие глаза.

— Я? Домой, — как-то слишком неуверенно мямлю.

— Бросишь меня больного на произвол судьбы? — сидя на кровати, Максим обиженно хмурится и снова шмыгает заложенным носом.

Мои уголки губ сами собой ползут вверх. Все мужчины, как дети…

— У тебя просто насморк, Ольховский.

Макс неожиданно достает свой телефон из-под подушки и активно стучит пальцем по экрану, а через секунду выдает с важным видом:

— Вот. По международному классификатору болезней насморк входит в группу в острых респираторных инфекций верхних дыхательных путей, включающих в себя…

Я едва сдерживаюсь, чтобы не засмеяться в голос. Растрепанный и помятый Макс в окружении одеяла и подушек, зачитывающий мне выдержки из медицинских источников — это самое настоящее чудо-юдо.

— И что мне надо теперь делать? — вздыхаю я уже с широкой улыбкой.

Он отрывается от телефона и сразу же озвучивает уверенный ответ:

— Остаться и составить мне компанию на поздний завтрак. Я сегодня еще ничего не ел…

На секунду у меня замирает дыхание и пульс. То есть Макс не хочет, чтобы я уходила. От этой мысли и страшно приятно, и просто страшно.

Это значит, что я и он опять одни в квартире. И вчера мы как бы не шахматы играли, оставшись наедине…

— Или ты куда-то спешишь? — Макс сразу подозрительно прищуривается в ответ на мое затянувшееся молчание.

Я тут же отрицательно мотыляю головой, а он лишь сильнее впивается в меня взглядом.

— Тогда ничего не мешает тебе остаться. Да, Лесь?