Рассвет сменяет тьму. Книга третья: Идущая навстречу свету

I

В Минске Кривичский пробыл всего лишь полдня. Смотреть-то было нечего: кругом одни развалины и вечно куда-то спешащие люди. Людей много и все были заняты разбором того, что осталось от прежних административных зданий и жилых домов. Прошелся по старой улице Немиге. Она тоже была разрушена, но кое-где еще оставались небольшие бывшие лавочки. До войны вся улица была застроена мастерскими, забегаловками и вдоль нее бежал ручеек — то, что еще оставалось от известной речки Немиги, которая была теперь слита в коллектор и спрятана под землю. Но не полуразрушенные хибарки бывшей какой-нибудь сапожной или ювелирной мастерской, не мутный ручеек привлекли внимание Кривичского, а именно еще не убранные развалины по обеим сторонам улицы. Он представил себе, как по Немиге в тарантасе ехал немецкий прихлебатель, бургомистр Минска Ивановский, как среди белого дня из развалин выбежал бывший участковый уполномоченный Ошмянского райотдела милиции Александр Иванович Каминский, на бегу прыгнул в карету, выстрелом в упор уничтожил предателя и вновь скрылся среди развалин. В каком это месте было? Здесь! А может, там? Да собственно, это и не важно… Главное то, что Минск, да вся Белоруссия, не покорились врагу, мужественно сражались с фашистами… Вот и храм святых Петра и Павла. В нем в годы оккупации немцы устроили театр, в котором играли артисты Кин-Каминский и Владомирский. И потом, улица Немига — это еще и еврейское гетто…

Вечером Кривичскому удалось купить билет, и он поехал в Гродно. В плацкартном вагоне было многолюдно и оттого душно. Он примостился у окна, втиснулся как-то в угол между перегородкой купе и стенкой вагона и под равномерный, ритмичный перестук колес даже уснул. Иногда просыпался, разбуженный на стыках громыханием и визжанием колес о рельсы, смотрел в темное окно, не видя там ни одного огонька, и его снова одолевал сон. Окончательно он освободился от дремоты лишь на последней остановке — на железнодорожной станции в Гродно. Вышел на перрон, огляделся вокруг… В поезде от соседей-попутчиков Кривичский узнал, что прямо от вокзала идет главная улица города — улица Ожешко. И еще слышал он, что Элиза Ожешко была писательницей. И уже в вагоне разгорелся спор между пассажирами: одни говорили, что она писательница польская, а другие настаивали, что белорусская… Но Кривичский не читал ни одного ее романа, повести или рассказа, поэтому в спор не включался, а только слушал.

Он не спеша пошел по улице Ожешко, надеясь как-то выйти на областное управлении милиции или госбезопасности. И это ему удалось. Язык до Киева доведет и мир не без добрых людей: именно добрые люди подсказали ему, как найти учреждение органов охраны общественного порядка. Там встретили его обычно, даже с явным равнодушием, видимо, привыкли: тогда в Западную Белоруссию посылались работники милиции из всех уголков страны, даже с Дальнего Востока. И вместе с другими приезжими по направлению НКВД СССР поместили Кривичского в старое, обшарпанное, неуютное помещение с запахом клопов и еще непонятно каких ароматов, пообещав:

— Ждите, позовут…

Комната небольшая — двенадцать шагов в длину и пять шагов в ширину, с одним окном, и тут же дверь в виде окна на балкон. На двери был приклеен листок, на котором большими печатными буквами написано: «Внимание! Выходить на балкон строго запрещено!» И бесстрашно разгуливали по балкону одни лишь голуби, нахально заглядывая через оконное стекло в комнату: не кинут ли чего вкусного? Если долго не давали, они, померив шажками перила, улетали куда-нибудь в другое место — авось там люди не столь жадные…

Кривичский долго стоял у окна, смотрел на пустой балкон, на бегавших по нему голубей, даже махал на них руками: думал, испугаются и улетят, но где там — птицы жадно смотрели на его руки и вертели головами, выпрашивая крошки. Ждал аудиенции Владимир Николаевич целый день, слоняясь по двору, далеко отходить не хотел: а вдруг понадобится, вдруг позовут… Сразу не найдут, подумают: недисциплинированный, а еще партизан! Не вспомнили о нем и вечером. Уже стемнело, и он готов был плюхнуться на твердую железную кровать, как вдруг дверь в комнату скрипнула и на пороге появился незнакомый милиционер, приветливость которого измерялась улыбкой от уха до уха и широко открытыми серыми глазами. Он, лениво оглядывая комнату; с ноткой непонятной досады спросил:

— Кто тут Кривой?…

Находящиеся в помещении промолчали. Кто уже валялся в постели, поднял голову кто сидел, повернулись лицом к вошедшему, стоял — почесал в затылке. Кривого не нашлось.

Послышался смешок и голос:

— У нас кривых нет, все прямые…

— Может, не Кривой, а Кривичский? — приподнявшись и опершись локтями о постель, спросил Владимир Николаевич.

— Кривичский? — переспросил милиционер, подумал и, взяв за козырек, поправил форменную с красной звездочкой фуражку на голове: — Кажись, так… Да, верно, Кривичский, — утвердительно кивнул он, еще больше улыбаясь. — Ты, что ли, Кривичский?… Ежели ты, то за мной…

Комната, куда привели Владимира Николаевича, тоже не отличалась изысканностью: голые стены с большим портретом Сталина в форме генералиссимуса, висевшим несколько косо, стол, над которым тускло горела лампочка, несколько стульев. Вдоль одной стены на четырех стульях лежал, тихо похрапывая, человек. Кричевский заметил, что спящий был в зеленом кителе и на плече его был виден погон полковника. Милиционер указал Кричевскому на стул и прошептал:

— Садись, полковник… — кивнул он на сильно и со свистом всхрапнувшего и оттого, видимо, проснувшегося человека, — дни и ночи без сна…

— Ага, поспишь тут с вами, — как-то несвязно промычал полковник, вставая, зевая и раздвигая стулья, — покоя нет… Нет, — сказал он скорее сам себе, чем кому бы то ни было, — покой мне только снится… И вечный бой! — Он посмотрел сначала на милиционера, потом на Владимира Николаевича. — И во сне — то война, то бандиты… И даже во сне порядочного поляка не увидишь, а все с автоматом в руках… Н-да, такая вот карусель-житуха. — Он сделал два шага к столу, внимательно вглядываясь в лицо Кривичского. — Так бы вот сразу и не узнал, а пригляделся и вижу, есть что-то знакомое в этой роже… Кривичский?…

— Так точно, товарищ полковник, — подхватился со стула Владимир Николаевич, — Кривичский… Владимир Николаевич…

— Ну, а я Григорий Васильевич Пыко…

— Пыко, что-то знакомое мелькнуло в памяти Владимира Николаевича, — Пыко, повторил он.

— Пыко, — засмеялся Григорий Васильевич. — Такой уж фамилией меня наградили родители… На Украине пыко — это харя! еще пуще расхохотался полковник. — Вот как врежу в пыко!.. Хотел я поменять это пыко на что-либо более благозвучное, но подумал: зачем же обижать деда и отца… Ладно, пусть буду я Пыком… Нет, Пыкой!.. Тоже не годится!.. Буду я ни тем, ни сем, а просто — Пы-ко!.. Ну, ладно, с фамилиями выяснили, а теперь к делу… Когда меня направили сюда и когда я с головой окунулся в этот кровавый омут, подумал: мне нужны хорошие помощники, причем помощники из партизан… Ну что возьмешь с милиционера, присланного сюда, скажем, с Урала?… Пока он поймет что к чему, пока ума наберется, сколько людей погибнет, да и сам он… Сколько таких парней уже полегло в землю от рук польских националистов — считать нервов и слез не хватит!.. И начал я перебирать в уме, кого бы пригласил к себе на службу… И надо же, в памяти всплыла твоя фамилия, Владимир Кривичский!.. Вспомнил: девушка-связистка тогда в лесу погибла, спасая детей, а тебя ранило и тебя на самолете увезли в тыл… Если вылечили, думаю, то обретается он где-то или близко в республике или далеко от меня, но живой… Ну, помогли мне, поискали тебя и нашли, далеко, но нашли, спасибо им!..

— Я работал в органах госбезопасности… Ездил на родину Прасковьи, рассказал односельчанам о ее героическом поступке…

— Это прекрасно!.. Как бы я хотел быть на твоем месте!.. Прасковья!.. Сколько она мне стихов читала… Пушкин, Никитин, Есенин, Блок!.. Я в школе столько о поэзии не узнал, как идя с нею по лесной тропинке… От девушки поэтические строки, как лучи от солнца, исходили… Как жаль Прасковью!.. Пашу…

— Савощенкову, — подсказал Владимир Николаевич.

— Савощенкову, — повторил полковник. — Вечная ей память!.. Да, товарищ партизан, вечная память в огне войны сгоревшим, а вот… вот мы с тобой вернулись из пекла и работать нам надо и за тех, что не пришли… Может быть, поэтому мне что-то подсказало послать запрос на тебя… Хоть я и не суеверный, но… Словом, садись за стол! — Кривичский быстро сел, полковник положил перед ним листы бумаги. — Чарку бы мне перед тобой поставить, но то будет позже, а пока — читай… Отсюда началось все зло, читай! — стукнул указательным пальцем по столу полковник Пыко. — Не стихи, а суровую прозу… Вот что писал 14 октября 1943 года своему правительству в Лондон польский генерал Тадеуш Бур-Комаровский этой Армии Краевой, ставшей нынче бандитским сборищем. … Читай и поймешь, откуда руки, ноги и рога злодея растут.

Кривичский взял в руки лист бумаги и стал читать про себя: «Мы не можем допустить до восстания в то время, когда Германия все еще держит Восточный фронт и защищает нас с той стороны. В данном случае ослабление Германии как раз не в наших интересах. Кроме того, я вижу угрозу в лице России… Чем дальше находится русская армия, тем лучше для нас. Из этого вытекает логическое заключение, что мы не можем вызвать восстание против Германии до тех пор, пока она держит русский фронт, а тем самым и русских вдали от нас. Кроме того, мы должны быть подготовлены к тому, чтобы оказать вооруженное сопротивление русским войскам, выступающим на территорию Польши».

— Войскам оказать сопротивление они не смогли, — прокомментировал Пыко прочитанное Владимиром Николаевичем, — и начали действовать из-за угла, как обычные уголовники… Поэтому прочти еще и вот этот документ.

— «ЦК КП(б) Белоруссии…», — начал было громко читать Владимир Николаевич, но полковник прервал его.

— Читай про себя, мне там каждое слово — нож в сердце… Читай, а мне думать надо…

Это было постановление высшего органа коммунистической партии республики «О политической обстановке в Западных областях БССР и мерах борьбы с националистическим подпольем и бандитскими проявлениями». Кривичский внимательно дважды прочитал партийное решение. Положил бумаги на стол, повернул голову к Григорию Васильевичу.

— С начала этого года мы выявили и разгромили сорок семь мелких бандитских групп, — сказал Пыко. — Группы маленькие, да творили они зло большое… На столе стопкой — письма наших граждан — не все, а хоть несколько прочти, чтобы в курсе событий быть и… зла подкопить… Да, да, не считай меня этаким свирепым тираном… Оно нужно, это зло!.. Когда враг идет убивать работника местного сельсовета, председателя колхоза, да просто колхозника, милиционера или военного, добром его не остановишь. Но зло поможет остановить убийцу и в конечном счете уничтожить его… Как церковники говорят: и аз воздам!..

Кривичский взял письмо, лежавшее наверху стопки. Развернул, стал читать: «Несмотря на то, что кончилась война, молодежь гибнет сильно, так как Белоруссия была под оккупацией немцев, там было много полицейских, а сейчас образовались целые банды. Нас ходило на них сто семьдесят человек, а вернулось девяносто, остальные погибли. Жизнь моя сейчас опасная…»

— Как на фронте! — Владимир Николаевич поднял голову и вопросительно посмотрел на полковника.

— Читай, читай, — коротко посоветовал ему Пыко.

«У нас сейчас очень опасно ходить, — продолжал читать Кривичский, и письмо в его руках дрожало, — появилась очень большая банда… За день убивают четыре-пять офицеров, но курсантов не трогают. Даже бывают такие дни, что откуда неизвестно бьют из орудий, повреждают железную дорогу…»

— Ну, это уж чересчур, чтоб из орудий… — прошептал Кривичский.

— У бандитов в лесах схроны, там они могут спрятать не только пушку, а целый танк, — сказал Григорий Васильевич.

— Запаслись сволочи, недобитки гитлеровские! — на лице Кривичского выступили капли пота, он вытирал их рукавом и продолжал читать: «У нас ходят банды, как только выйдет кто из расположения части, так и слышишь, что убит или пропал без вести. В нашей роте убили одного ефрейтора, а то слышишь — нет старшины, нет офицера, сержанта…» — А что ж командиры частей? Они разве не думают о сохранении личного состава? — И продолжил: «…активная участница банды Стефания Тубелевич, догнав убегавшую от бандитов молодую девушку, которая работала финансовым агентом, зубами, как волчица, перегрызла ей горло…» — Зверье! — простонал Владимир Николаевич. — «Член националистической банды Армии Краевой Гордон-Лялевская в одном из населенных пунктов заперла в бане семью из пяти человек и живыми сожгла, причем вместе с матерью и грудного ребенка…» — Нет у меня нет больше сил читать эти письма, — отодвинул от себя на столе стопку конвертов Кривичский. — Но это… это невозможно себе представить!

— Только в Лидском и Щучинском районах аковцы убили более двухсот пятидесяти партийных и советских работников, офицеров, живыми вернувшихся с фронта, а тут… пуля из-за угла!.. И еще более трех тысяч мирных жителей, — подсказал Григорий Васильевич.

— Так где же советская власть? — скрипнул зубами Владимир Николаевич.

— А вот почитай этот документ, — Пыко раскрыл перед ним папку, — познакомься… Это пишет первый секретарь Юратишского райкома партии Алексей Александрович Кузнецов в своем письме товарищу Иосифу Виссарионовичу Сталину…

— «В своем большинстве, — стал читать Кривичский хорошо слышимым шепотом, — бандиты из местного населения… Есть семьи, где по двое и даже по трое мужчин находятся в банде, а семьи живут преспокойно и они же застращивают крестьян, помогают бандитам. Такие семьи почти все числятся на учете в органах НКВД, но что-либо с ними сделать невозможно…» — Ну, здрасте! — покачал головой Кривичский и продолжил читать: — «Невозможно наказать бандита, если его поймали без оружия, и НКВД подержит, а потом отпускают как уклоняющегося от военной службы… К тому же сотрудники органов НКВД указывали на неэффективную работу прокурорских работников, которые проводили очные ставки бандитов с осведомителями, после чего последних бандиты убивали…» — Я же говорю: нет советской власти! — почти крикнул Кривичский. — Земляка нашего, Феликса Дзержинского, с его железной волей здесь не хватает! — закончил чтение письма Владимир Николаевич.

— Да, как это ни странно, но с аковцами мы долго цацкаемся… Из-за этих бандитов с меня начальник областного управления НКВД полковник Петр Яковлевич Горячев уже две шкуры снял и пообещал третью на мне не оставить, если я этих тифозных вшей дустом не выведу из наших лесов, а их, этих нелюдей, в лесах больше, чем сосен… Нужна сила, а нас в отделах по борьбе с бандитизмом раз-два и обчелся, в райотделах по одному человеку! Одна надежда на внутренние войска да на милицию, правда, еще помогают бойцы истребительных батальонов… Вот так и живем, Кривичский! — положил ладонь на стопку писем Пыко и посмотрел на окно, за которым начинало светлеть. — Вот уж и рассвет по улицам города пошел… Ну, значит так, Владимир Николаевич, утром ты познакомишься с одним интересным человеком и получишь все исходные данные… Да, кстати, ты у нас этот… уклонист!..

— Не понял, — запротестовал Кривичский, — я партизан и не забыл еще, как пользоваться автоматом…

— И хорошо!.. Но теперь потребуются твои смекалка и хитрость… Думаешь, почему я не даю тебе ночью спать, как это водится у всех добрых людей?… Потому что не могу с тобой днем встретиться, не могу показать тебя… Даже начальник управления полковник Горячев сказал, чтобы я тебя потом тайком ему представил, поэтому ты пока злостный… уклонист. — Начальник ОБЕ улыбнулся и тихо предупредил: — Завелась тут у нас одна микроба… Почему-то бандам, особенно крупным, становятся известны все наши планы по их ликвидации: приезжаем на место, а их и след простыл… Так что имей в виду и этот факт… Микроба маленькая, но вред она приносит очень большой… Я даже не спрашиваю, хочешь ты у нас работать или нет — надо!.. А автомат потом, потом, — широко зевнул полковник и посмотрел на стулья у стены: очень хотелось ему спать.

Возвратившись после встречи с начальником ОББ Гродненского областного управления НКВД полковником Пыко в свой душный клоповник, Кривичский, не раздеваясь, упал вниз лицом на постель и сразу же уснул. Спал долго и без сновидений, проснулся к вечеру и увидел сидящего рядом с кроватью незнакомца, который улыбнулся и кивнул ему головой. «Наверно, этот тот самый интересный человек, — подумал Владимир Николаевич, — о котором намекнул мне ночью Григорий Васильевич».

— Ну и спал! — теперь уже звонко смеялся незнакомец. — И, что интересно, даже не храпел!.. А?…

— Минут шестьсот, — в тон ему ответил Кривичский, вспомнив строчку из «Василия Теркина» Твардовского. Эта поэма пользовалась невероятной популярностью особенно у военных, а партизаны причисляли себя к штатным военным.

В комнате кроме них двоих никого не было: то ли всех прибывших в Гродно на службу в органы общественного порядка уже приняли и развели по райотделам милиции, то ли они отправились знакомиться с городом и, главным образом, с горожанками.

— Вставайте, Владимир Николаевич, — устало сказал наконец вошедший и оглянулся на дверь. — И давайте знакомиться… Я — Петр Андреевич, по фамилии Стриж… Ну да, городская ласточка, — помахал он руками, словно крыльями, и добавил, видя удивление на лице Кривичского: — Фамилия белорусская, как и твоя. Майор Стриж!.. Работаю в отделе оперативником, ловлю бандитов-иногда удается, иногда нет…

— Так и я…

— Вместе работать будем… — ответил на возможный вопрос Кривичского Петр Андреевич. — Теперь берите вещи и едем…

— Да какие у меня вещи — солдатский вещмешок!.. Ну, раз уж мы коллеги и познакомились, давай на «ты»…

— Согласен, — обрадовался майор и назвал: — Володя!.. Владимир!..

— Петр, — засмеялся Кривичский, — Петр Первый!.. Да, у меня товарищ по работе впервые — Петр! Только куда едем, если не секрет?…

— На Занеманскую сторону… На улицу Садовую, что недалеко от улицы Лелевеля. Я тебе там уже квартиру подыскал, сговорился о цене… Хозяева — старик и старуха, Станислав Викентьевич и Галина Юзефовна, у тебя отдельная комната: живи — не хочу!.. Я по соседству с ними убежище снимаю, они меня знают, я для них рабочий табачной фабрики, потому здорово и не торговались…

Кривичский впервые увидел Неман — широкий, полноводный. Мост через него был пока понтонный.

— Говорят, приступают к возведению нового пешеходного и автомобильного моста, а пока спасибо саперам… — словно оправдываясь, что нормального моста еще нет, объяснил майор. Недалеко у берега реки, наверно, у пристани, был пришвартован старый пароход с большими колесами позади. Владимир Николаевич, имея хорошее зрение, даже прочитал название парохода — «Александр Пушкин». — Ходит по Неману это корыто медленно, — заметил Стриж, — когда плывет мимо пляжей, детишки, эти сатанята, цепляются за лопасти колес, поднимаются вверх и опускаются в воду… Их гоняют, опасно же, но с них как с гусей вода… Им это одно удовольствие…

Дом оказался небольшим, скорее не городским, а деревенским, с удобствами во дворе, но хозяева — милые, встретили Кривичского радушно.

— Андреич плохого постояльца мне не предложит, — с улыбкой глядя на Стрижа, сказал Станислав Викентьевич.

— Викентьевич! — развел руками Петр Андреевич. — Вы же меня знаете…

Домик небольшой, но аккуратный, из красного кирпича, сложенный еще, как уверяли хозяева, при панской Польше, когда цегла, то есть кирпичи, была намного дешевле, чем теперь, при коммунистах. Задний двор плавно переходил в маленький хорошо ухоженный садик, где весело звенели зеленой листвой несколько яблонь, груш и одна развесистая вишня. Владелец дома и, следовательно, всей усадьбы Станислав Викентьевич был рачительным хозяином, бережно ухаживал за садом, о котором, по его же словам, мечтал всю жизнь и на который заработал, служа жолнером в польской армии. Станислав Викентьевич всегда помнил и даже не однажды хвалился Стрижу, как он вместе с другими отважными жолнерами (в польской армии неотважных жолнеров быть не могло), в двадцатых годах надрал дупу, то есть задницу, советским командирам Тухачевскому и Буденному и тем самым спас честь и независимость Речи Посполитой и даже костел от безбожных большевиков Феликса Дзержинского. За эти несомненные заслуги он, храбрый поручик, и получил в черте города Гродно, хоть и в Занеманье, участок земли и свил здесь свое собственное теплое гнездышко. Теперь обстановка изменилась: потомки Тухачевского и Буденного надрали дупу гитлеровцам, и он, Станислав Викентьевич, дружески относится к Советам, согласен забыть всех советских вождей и даже Дзержинского и готов, как жолнер, верно служить новой власти. Утверждая это, врал он, конечно, затаив ненависть к стране Советов, но жизнь брала свое и приходилось мириться с ней, даже предоставлять на разумных условиях жилье советскому трудящемуся. Кривичскому нравилось съемное жилье: по ночам здесь во дворе и в доме под печкой дружно циркали сверчки, в густом сумраке бесшумно и низко, почти касаясь головы, туда-сюда шмыгали летучие мыши. Тишину в комнате под мерный стук часов-ходиков с подвешенными гирями хозяин дома нередко нарушал мощным храпом, что было слышно даже в комнате постояльца, а так все шло чин-чинарем и Кривичский был вполне удовлетворен своим новым житьем-бытьем. Вот только, к неудовольствию хозяев, по воскресеньям и религиозным праздникам он не бежал в фарный костел отмаливать грехи или просить что-либо у Матки Боски. За годы партизанской жизни Кривичский забыл, как надо молиться, перекреститься мог, а вот молитвы все, которые мать заставляла в детстве знать назубок, позабыл, хотя крещен был по православному обряду. К унии относился отрицательно, а уж католичество не переносил на дух, хорошо зная, что каждый ксендз на территории Белоруссии только для виду лоялен к советской власти, а тайно являлся непримиримым врагом этого безбожного, как они считали, государства. К тому же между Варшавой и Москвой граница если и изменяла свое положение географически, то морально и психологически была неизменной и отражала лишь одно — ненависть. Ну никак русский мужик не мог подчиниться чванливому ляху!

Комната, в которой жил постоялец, — небольшая, но уютная, есть деревянная кровать, стол, два стула с высокими спинками, на стене стучат часы с гирями и более ничего. «Таня бы тут убрала по-своему, — вдруг вспомнил Владимир Николаевич Крайникову. — Обживусь, привезу ее сюда… с Сашкой… Потом снимем что-нибудь попросторнее, и, может быть, даже в центре города, на улице Советской…»

О Гродно Владимир Николаевич слышал много, но был в нем впервые. Поэтому хотелось походить по его улицам, посмотреть. В Занеманье, где его поселили, ничего интересного он не обнаружил: грязноватые незаасфальтированные деревенские улицы, больше с деревянными домами, небольшими огородами и садами, палисадниками, лаем собак — все, как обычно. Выделялась только табачная фабрика «Неман», куда он под именем Якуба Борисовича Мамчица якобы поступил работать.

— И кем же ты там будешь трудиться? — как-то поинтересовался хозяин дома Станислав Викентьевич.

— Ах, — отмахнулся Кривичский, — спецом по хозчасти: привези то, отвези другое. — И весело засмеялся, вспоминая давно набившую оскомину поговорку: — Начальник дипа, куда прикажут, туда и тилипа!..

— Война фабрику пощадила, — сказал Станислав Викентьевич и с сожалением в голосе добавил: — И теперь продолжает травить людей… Сам-то я не курю, побаловался в детстве, но дым не глотал — не нравилось, и бросил «паровозить»… А ить начальником там был в ту пору, стало быть, из партизан!.. Крепкий человек!..

— Ну как же, знаю, — Катков Виктор! — об этом Владимиру Николаевичу майор Стриж много и подробно рассказывал, когда устраивал на работу. Трудно было Каткову, человеку, преданному Родине, но без опыта, без образования. Рабочие фабрики занимались воровством и нелегальной продажей папирос на «пьяном углу» дешевле, чем папиросы стоили в магазине. Майор Стриж даже популярную тогда среди гродненцев частушку напел, чем Кривичский для пущей убедительности, что он по-настоящему «табачных дел мастер», и воспользовался: тихо пропел хозяевам частушку на мотив популярной тогда песни «Хороши в саду весной цветочки»:

— Это точно, — удовлетворенный, мотнул головой Станислав Викентьевич.

Рассказывал майор Стриж, что во время боев за город главная улица Советская была сильно разрушена. Но теперь мусор убрали и улица с площадью, тоже Советской, повеселели, пыли и пепла стало намного меньше, воздух чище. Прежде улица называлась Виленской, потом Соборной, а еще Доминиканской. По-прежнему над площадью возвышался фарный костел — собор святого Франциска Ксаверия, а напротив — через площадь — на него беспомощно взирала Фара Витовта — сложенный из красного кирпича военный костел Пресвятой Девы Марии. Ходили слухи, что городские власти хотят этот костел убрать.

И недалеко, почти рядом с площадью, находилось здание разрушенного Дворца текстильщиков. Производство восстанавливалось. В огромных ящиках, сбитых из досок, все еще хранилась большая часть оборудования для тонкосуконного комбината. Возмущенный Владимир Николаевич видел, как мальчишки, отодрав доску в ящике, отвинчивали, откручивали у станков какие-то детали. Пригляделся: хулиганы откручивали медные трубки для своих самопалов. Не выдержал Кривичский — стал разгонять расхитителей народного достояния, грозя кулаками, закричал на них. Но тут же закрыл ладонью рот: что же он делает — выдает себя! Ведь он же хоть и числится рабочим табачной фабрики, однако является «отказником», если уж не целиком, то во всяком случае полуврагом советской власти. И он не милиционер Кривичский, а Якуб Борисович Мамчиц!..

Побывал Владимир Николаевич и на Скидельском базаре. Многое, что он увидел здесь, удивило его. Визжали поросята, мычали коровы, гоготали гуси. Здесь можно было купить коня, козу, свинью. И продавцами, и покупателями их были крестьяне. Молоко продавалось в бидонах, самодельный клинковый творог и сливочное масла — в мокрых тряпочках. Из сумок женщин торчали гусиные и куриные головы. По сторонам от базарной площади ютились небольшие государственные промтоварные и продуктовые магазины. В одном магазине Владимир Николаевич увидел большую деревянную бочку с селедкой — бери сколько хочешь. Продавец, словно ныряя в бочку, мочил руки в рассоле и выбирал по желанию покупателя ту или иную рыбину.

— Мне вон ту селедку с молокой, — требовала пожилая женщина, укутанная серой шалью, — и чтобы с душком…

Почему-то ценилась селедка, слегка протухшая. В магазине на прилавках возвышались горки консервов, в том числе и из крабов. Дешевую печень трески покупали в основном алкаши на закуску. На базаре был стол-столовая, на нем шустрые городские тетки без всякой санитарии продавали прямо в тарелках борщ, котлеты с картофельным пюре. В ноздрях защекотало от вкусного запаха: не обед живота ищет, а наоборот. Не вытерпел Владимир Николаевич, купил себе и борщ, и котлеты, особенно понравились котлеты в картофельном пюре. Казалось, он такое сто лет не ел! «Еду к обеду, — вспомнил он народную мудрость, — а к ужину домой приеду».

В российских и восточных областях Белоруссии Владимир Николаевич такого не видел. Там была послевоенная нищета. «Поэтому, может быть, местные крестьяне и не хотят идти в колхозы?» — невольно подумал Кривичский. Подумал и оглянулся: не подслушал бы кто, о чем он думает! Но факт оставался фактом: коллективизация на территории западных областей тормозилась. И первому секретарю ЦК КП(б) Белоруссии Николаю Ивановичу Гусарову грозила отставка именно «за срыв коллективизации». Особенно против него был настроен первый министр госбезопасности республики Лаврентий Фомич Цанава.

Домой, однако, Кривичскому в этот день не сразу удалось попасть. Он неожиданно попался на глаза майору Стрижу, Ему показалось, что неожиданно, но это была запланированная встреча. Строго-настрого им было запрещено и близко приближаться к зданию райотдела милиции. Они остановились, закурили, хотя оба папирос или цигарку с махоркой в рот не брали, но для конспирации надо и дым пускать, даже через нос. Курильщиков сближает папироса, как алкоголиков — стакан водки или даже упоминание о нем. Майор незаметно сунул в руку Кривичскому деньги, отчего тот вздрогнул и непонимающе посмотрел на коллегу.

— Здесь немного, — приподнял край левой губы Петр Андреевич — он умел это делать очень хорошо — и прошептал: — Но ты их почем зря не транжируй, то есть используй с умом…

— Смотря на что даете…

— На Занеманской стороне, как и во всем Гродно, красных фонарей над воротами ты не видел…

— Не видел…

— Красные фонари больших денег требуют, а «пьяные углы» не столь жадные, хотя… с умом, говорю, используй государственные копейки… Перекресток улиц Горновых и Лососянской знаешь?

— Да, знаю, — Кривичский потер указательным пальцем под носом. — Нос чешется — выпивка будет! Этот перекресток облезлыми домишками облеплен, а среди них, как господин среди холопов, — двухэтажный угловой дом. С его высокого парадного крыльца сверху вниз с презрением смотрит на прохожих шестиконечная звезда Давида, как глаз дракона на жертвы…

— Вот это и есть «пьяный угол» — центр всей жизни Занеманья, — подсказал Стриж. — Туда стекается, как нечистоты в отхожую яму, вся пьяная шваль города… Понял?…

— Что ж тут не понять, — дернул правым плечом Владимир Николаевич.

— Кроме обычной пьяни, там бывает немало и другой дряни… Той, которая нас интересует… Иди туда, возьми бокал пивка, потягивай помаленьку и не столько приглядывайся, сколько прислушивайся… Посмотришь потом… А деньги цени… Сволочи! — вдруг скрипнул зубами майор, отчего Кривичский опять вздрогнул. — Сволочи! — повторил он. — Мы на дело лишнюю копейку боимся потратить, а в Лидском районе банда Армии Краевой ограбила почтовое отделение и захватила двадцать четыре тысячи рублей… Ну, что скажешь?… Ага, плечами пожимаешь!.. Кстати, в Лидском и Щучинском районах творят свои кровавые злодеяния бандиты так называемого округа 49/67. Командует им поручик Армии Краевой Адам Радзивончик, вместо уничтоженного подпоручика Заенчковского. Этот подпоручик имел подпольную кличку Рагнер, а Радзивончик имеет псевдоним Олех.

— На что надеется этот Олех? — развел руками Кривичский. — Не понимаю!..

— На скорую войну между СССР с Америкой и Англией, — сказал майор Стриж. — В этой войне обязательно, по их мнению, победит Запад, и Польша будет восстановлена в границах 1939 года… А пока и Америку, и Англию надо подстрекать, показывать, что в Западной Белоруссии не все признают советскую власть…

— Ясно…

— Однако нам не все ясно… Есть косвенные доказательства… только косвенные, что от у Олеха в Гродно есть свои люди… Где они?… Да наверно, всюду и уж точно мимо пьяного угла не пройдут… Вот ты пей пиво и слушай… Полковник Пыко сказал, чтобы ты не торопился, но и… не спал…

— Да я что, не партизан?…

— Партизан, Володя, это хорошо, но лучше будь подпольщиком…

Иногда у Кривичского прибавлялось работы. Внезапно с дружеским визитом в Гродно прибыла группа представителей польских молодежных организаций. В городском парке с новой силой зазвучала популярная песня Эдиты Пьехи «Тиха вода бжеги рве», и молодые поляки были ошеломлены: оказывается, в Советской стране поют песни на польском языке! И некоторые «друзья», прибывшие из Польши, вдруг заговорили о совместной истории польского и белорусского народов, о восточных кресах, и на этой волне вдруг всплыли притихшие было националистические элементы. Пришлось милиции города «повоевать» с ними, успокоить. Участвовал в этом и Кривичский, но только как дружинник Мамчиц.

— Заставляют, — жаловался он очень уж внимательному ко всем таким делам Станиславу Викентьевичу, — иначе неприятности на работе… А кому это надо!..

Паровоз, натужно пыхтя и посвистывая, как-никак притомился в таком длинном пути, ритмично постукивая и развевая дымок из трубы, резво бежал от самого Минска. Подходя к гродненскому вокзалу, замедлил бег, а у кромки перрона остановился. Не успел Кривичский высунуть лишь край чемодана из двери вагона, как его тут же схватил какой-то незнакомец.

— Володя!.. Вор чемодан схватил!.. Последние шмотки унесет!.. — в испуге крикнула Татьяна.

— Ей, ты смотри мне! — погрозил кулаком Кривичский «воришке» и громко расхохотался. Тем более что «воришка» вдруг протянул сбитой с толку и растерянной Татьяне руку, предлагая помощь. — Подай, подай руку, это Петр Андреевич, мой товарищ и друг…

— Да ну вас! — в сердцах толкнула она Кривичского, но руку незнакомцу протянула, и он бережно ее поддержал при выходе из вагона. — Я дорогой такого наслушалась — бродяги, бандиты, воры, грабители, — оправдывалась она.

— А тут оказался вором всего лишь я, — заразительно смеялся Стриж. — Ну, с благополучным прибытием, Володя, — поздравил он Кривичского, — мы тебя здесь заждались…

— Понадобился так? — хмуро спросил Кривичский. — Мне медовый месяц положен… По закону!..

— А как сказал генеральный прокурор Андрей Януарьевич Вышинский, в жизни бывают моменты, когда законы следует отложить в сторону, — заметил Петр Андреевич.

— Но это не касается моего медового месяца! — категорически возразил Кривичский.

Татьяна не понимала, серьезно говорил о медовом месяце Владимир Николаевич или шутил. «Наверно, как всегда, шутит», — подумала она.

Гродно стряхивал с себя пепел минувшей войны: робко, но кое-где уже поднимались новостройки. По новому мосту через Неман юрко сновали автомобили, катились повозки, шли люди.

— Смотрите, Татьяна Петровна, наша гордость — новый мост, — восхищенно кричал, сидя на заднем сиденье «харлея», Петр Андреевич, — три года назад открыли, а до этого мы с Володей по понтонам бегали… Да, Володя?…

— Да, да!.. Теперь — красота!..

Съемная квартирка на улице Садовой была тесноватой, но уютной, и даже уют ее был не в габаритах, не в квадратных метрах, а в том, что рядом был любимый человек — Кривичский: с милым рай и в шалаше. А тут такие приветливые хозяева — Галина Юзефовна и Станислав Викентьевич. Правда, Татьяна никак не могла сразу привыкнуть к отчеству хозяйки — Юзефовна! Но скоро привыкла. Она уже накрепко запомнила, что муж ее Владимир Николаевич работает на табачной фабрике, занимается хозяйственными делами. Вот и теперь был долго в командировке, ездил за материалами для фабрики. Будут поездки и еще не раз.

— Работа есть работа, — сказал Станислав Викентьевич, — на жизнь зарабатывать надо… Особенно теперь, когда он заимел такую пригожую молодицу…

— Да и муж ей под стать, — вставила свое слово в разговор Галина Юзефовна. — Я вижу, они дружно живут…

— А как же, Галина Юзефовна, — не отставала от них и Татьяна, — без солнышка нельзя пробыть, так и без милого нельзя прожить…

— Так, так, матка Боска, — соглашалась хозяйка, — мой-то Стась в молодости как за мной увивался, как жужжал, будто шмель какой, а нынче без пользы: поесть да поспать… Рухлядь!..

— Ну. ты, Галина, меня уж не срами, — возразил Станислав Викентьевич, — горелки выпью, так еще — ого-го!.. Да, вот так оно, не гляди, что я уже в годах… В годах, как в золоте!..

— Да что-то оно не блестит, это твое золото…

— Наряжусь да пройдусь по Лелевеля, так…

— Так все собаки лаять начнут! — рассмеялась Галина Юзефовна.

— А кто такой Лелевель? — поинтересовалась Татьяна. — Улица его именем названа!..

— Иохим Лелевель!.. О, это ученый, — ответил Станислав Викентьевич. — Говорили мне, что он больше был по историческим наукам, ну и… — Он хотел было сказать, что он был против царской России, но осекся, не стал мусолить эту тему: кто же ее знает, эту паненку с востока, а только заключил: — Славный был пан!.. В Гродно, правда, он николи и не жил вовсе, больше в Варшаве да в Париже… Вот писателька Элиза Ожешко жила здесь, потому и улицу назвали — Ожешко!.. А Лелевель так, сбоку припека…

Так постепенно Татьяна знакомилась с новым местом и новыми достопримечательностями города. Побывала во всех церквях, в том числе в древнейшей Коложской и пожалела, что половина этой церкви когда-то обвалилась; посетила оба замка — старый и новый, все костелы. И кино в кинотеатрах можно было смотреть хоть каждый день, не то что в Нагорном — привезет кинопередвижка в месяц раз, и то какую-нибудь старую ленту.

У Кривичского было свое кино — натуральное и по-настоящему серьезное, опасное.

По амнистии из мест заключения возвратились многие участники польских националистических банд. В общей сложности по лесам западных областей Белоруссии шныряло свыше трех тысяч бывших антисоветских элементов. Но если бы они просто шныряли, так ведь многие из них вновь совершали уголовные преступления. Не напрасно же в Центральном Комитете Компартии Белоруссии и Министерстве внутренних дел зрела мысль просить Москву, чтобы компетентные органы приостановили досрочное освобождение «врагов народа». Наказание предусматривало как высылку и заключение, так и смертную казнь. В конце концов, первый секретарь ЦК КПБ Кирилл Трофимович Мазуров и министр внутренних дел Михаил Иванович Баскаков позже обратились с такой просьбой к Москве, и она была удовлетворена.

Еще в конце сороковых годов органам внутренних дел республики досаждал подпольный антисоветский «Обвод-9», действовавший на территории Волковысского и Слонимского районов. Первоначально его возглавлял некто Бронислав Хведук, имевший подпольную кличку Тетерев. В конце лета 1948 года группа Хведука был уничтожена, а сам он был ранен и попал в плен. Его посадили на долгие десять лет. Однако после амнистии «Обвод-9» снова возобновил свои преступные действия. Теперь его возглавил Альфонс Копач по кличке Врубель. Но где находилось гнездо этой банды, толком никто не знал. Предстояло разобраться отделу по борьбе с бандитизмом.

Этому способствовало несколько событий, происшедших в Гродненской области. В 1952–1953 годах правоохранительные органы республики и внутренние войска обезоружили и захватили нескольких американских парашютистов. Последняя такая операция проводилась в Налибокской пуще — операция «Квадрат Б-2», где обезвредили четырех заокеанских шпионов.

Тогда-то в ОББ областного управления и появилась идея закинуть удочку в мутный омут «Обвода-9». В качестве наживки должен быть смелый и, главное, опытный работник. И подумали о Кривичском, хотя он еще беззаботно дремал в пассажирском вагоне под ритмичный перестук колес. На работе ему сообщили об этом.

— Петр Яковлевич, — взмолился он перед начальником областного управления НКВД полковником Горячевым, — я только что жену привез…

— И дальше? — Горячев сначала задал вопрос, а потом развил свою мысль: — Привез жену, только что поженились, по всем семейным канонам нужен медовый месяц… Не так ли?…

— Что спрашиваете, товарищ полковник?…

— То и спрашиваю, Владимир Николаевич, что нужен, да еще как нужен, но, — несильно похлопал в ладоши Горячев, — но… С медовым месяцем успеем, а с «Обводом-9» опоздаем и Врубель этот опять ускользнет, как линь, а его надо поймать и посадить… Бандита очень украшает место в тюрьме, если он успел увернуться от пули…

— Но… — хотел было возразить Кривичский, сославшись на то, что не один он в ОББ «такой хороший и незаменимый».

— Правильно, — поняв намек Кривичского, усмехнулся полковник, — но на данный момент… только ты…

— Отправь меня! — сказал полковник Пыко. — Но габариты не подходят, — он медленно крутнулся он на месте. — Когда в немецкий тыл на парашюте прыгал, легче был, а ныне, к сожалению… И Петр Андреевич слишком уж в управлении примелькался… Я не думаю, что снова крыса завелась, но все же, как говорила моя бабка, береженого и Бог бережет…

— Бывают такие случаи, — сказал Горячев и повертел перламутровую пуговицу на пиджаке Кривичского. — Хорошая пуговица… Да, так вот… Несколько дней всего лишь идет война, в Барановичах, где я только был начальником управления, уже немцы… Приходим в Минск, а тут — хоть шаром покати, ни одного начальника, только ведомственные милиционеры, да бумажки, как снег по ветру, кружатся… Но бумажки бы черт с ними, где только ни страдала наша доблестная бюрократия!.. Но детишки!.. Детей полный город, где родители, где мать, отец? Как раз началась отпускная пора… Не мое дело, а пришлось спасать детишек, собирать их, кормить, поить, распределять по еще оставшимся в городе семьям, уговаривать…

— Я слышал, вы в Гомеле… — начал Кривичский, но Горячев перебил его.

— В Гомеле позже, когда из Минска отступили… Там мы из работников милиции сформировали полк во главе с командиром майором Калинычевым… Полк этот с боями прошел большой путь, последний бой был под Кромами, немецкие танки Гудериана горели, как скирды соломы, а потом оставшиеся в живых работники милиции защищали Москву… Прошли тем парадом и прямо в бой!.. Но не в этом дело…

— Ну что же меня уговаривать, товарищ полковник, я не девица… Понятно, вводите в курс дела, — махнул рукой Владимир Николаевич, — только бы жене сообщить…

— Об этом не беспокойся, подполковник, — не с радостью, а сдержанно пообещал Горячев.

— Я Татьяне Петровне все объясню, — сказал подполковник Стриж. — Она поймет…

— Не очень она поймет, но такова служба, — осторожно глянул на Кривичского начальник управления.

Татьяна не спросила у Петра Андреевича, куда поехал Кривичский за «сырьем»; о том, что это не связано с табачной фабрикой, она давно догадывалась, но не спрашивала — если Владимир Николаевич не говорит, то так и должно быть. Она только, придя домой, пожаловалась Станиславу Викентьевичу и Галине Юзефовне, что вот, мол, опять мужа послали в длительную командировку за табаком, а куда, она и не спросила, может, даже в саму Турцию.

— Ну, работа есть работа, — рассудил Станислав Викентьевич, — кто без устали работает, тот без хлеба не бывает, это понятно. Дай Бог Владимиру Николаевичу удачно съездить, а больше что пожелать…

А над Кривичским в это время усердно «колдовали» специалисты: одевали во все «шпионское», совали ему в карманы всякие иностранные «примечательности», заставили даже выучить пару английских слов, например, I want to drink — я хочу пить…

— А почему, собственно, нужно превращать Кривичского в этакого иностранца? — задался вопросом Николай Иванович Елисеев, один из активных работников отдела по борьбе с бандитизмом, который лично задерживал забугорных парашютистов в Налибокской пуще. — Шпионы ведь подбираются из нашей предательской шушеры, они чаще всего сермяжные мужички… Подлости всякие совершать — вот и вся их недолга!..

Разумеется, аппаратуру связи оставили зарубежную, но «неисправную»: когда опускался на парашюте, тогда повредил о сучок дерева, да мало ли что могло случиться… И даже парашют запутали в ветвях густой сосны. Да и самого «парашютиста» спрятали подальше и получше.

Тимофей Данилов, заведующий оргинструкторским отделом Мостовского райкома партии, часто бывал в Песках, местечке, расположенном недалеко от райцентра. И на этот раз он встретился здесь с начальником Зельвенского истребительного батальона Иваном Николаевым. Обсуждали злободневный вопрос: как найти лазейку к «Обводу-9», который после амнистии Берии вновь оживился? Отсидка преступникам не пошла впрок, они вновь взялись за свое: убийства партийных и советских работников, председателей сельсоветов и колхозов и просто активных людей. После беседы, как обычно, заглянули в местную столовую. Помещение небольшое, вовсе не похожее на ресторан, зато борщи варили здесь вкусные, да и обслуживала посетителей весьма миловидная девушка, о чем нельзя, конечно, забывать одиноким командировочным мужчинам, да и вообще случайно заглянувшим сюда проголодавшимся посетителям. Звали красавицу Геля — католичка, набожная, но все при ней хоть спереди, хоть сзади. Ну а где такая красота, там и хорошая закуска появится на столе, там и сто граммов по самые края граненого маленковского стакана найдутся. Нашлось спиртное и для Тимофея Данилова и Ивана Николаева — все чин чином.

Погуляли чиновники, уже солнце склонилось к вечеру, когда они вышли из столовой, попрощались. Данилов уселся в бричку, рядом с ним — два солдата с автоматами в руках, один позади, другой — впереди, кроме автомата в руках вожжи — надо же кому-то конем управлять. Тронулись. Выбежала из столовой Геля, машет платком: подвезите, мне тоже в Мосты нужно, там бабушка одна. Почему не взять?

— Садись, красавица!.. Конь добрый, довезет…

До райцентра недалеко, но дорога идет лесом. Сопровождавшие Данилова солдаты начеку, ушки, как говорится, на макушке: бандиты не перевелись, особенно теперь, после объявленной амнистии. Прислушиваются к каждому звуку, к каждому шороху. Пришлось насторожиться — впереди послышался гул мотора, по всему это был мотоцикл. Солдаты повеселели: преступники днем на мотоцикле ездить не станут. И действительно, впереди из-за поворота показался трехколесный мотоцикл, в нем трое военных с автоматами в руках. Остановились. Первый вопрос задали девушке:

— Вы ничего такого подозрительного не заметили?…

— А что? — удивилась и рассмеялась Геля. — Вот вас и увидела!..

Выяснилось, что будто бы в этом месте ночью приземлился неизвестный парашютист.

— Что-то они нынче распрыгались, — заметил Тимофей Данилов, — в Налибокскую пущу аж четверо опустились…

— В квадрат Б-2, - подсказал офицер, сидевший в коляске мотоцикла.

— Может, и в квадрате, может, и в треугольнике, — усмехнулся заведующий оргинструкторским отделом, — только мне кажется, что здесь быть этого не может…

— Если кажется, то скоро отелится, — сурово сказал офицер и добавил: — Но я бы вам не советовал в Мосты ехать, подождите в Песках, а там видно будет: наши пройдут по лесу, вот тогда все и решится…

Пришлось Данилову и солдатам возвращаться назад.

— А я пешком в Мосты пойду, — спрыгнула с брички Геля, — я осторожно, если замечу кого, в кустах схоронюсь…

— Ну, смотри, девка, мы за тебя в таком случае не в ответе, — равнодушно сказал ей офицер.

— Пока! весело рассмеялась Геля и скрылась за деревьями.

Пять человек сидели в засаде. Они чутко вслушивались в лесной гам, держа автоматы на изготовке. Вот-вот должна была появиться из-за деревьев на лесной дорожке бричка с партийным работником и двумя вооруженными солдатами-охранниками. Геля, до того пригревшаяся под боком подвыпившего Данилова, снимет цветастый платок с головы, встряхнет им, чем подаст условленный знак, соскочит с брички и незаметно шмыгнет в кусты орешника, якобы нужда заставила. В этот момент раздадутся автоматные очереди… и все будет закончено. Работник райкома Данилов давно уже был бельмом на глазу руководителя «Обвода-9» Альфонса Копача, грозного главаря националистической банды Врубеля. Будет убит Данилов, главное, не забыть взять его документы — как свидетельство того, что кара над коммунистом совершена. Погибнут два солдата, но это всего лишь издержки. «Без потерь и с нашей стороны не бывает, — подумал Врубель, — сколько жолнеров Армии Краевой здесь положили, а сколько отправили за колючую проволоку — трудно сосчитать… Хорошо, что Берия оказался таким недалеким чиновником, амнистию устроил!.. Думает, он перевоспитал нас, но нет, пока своего не добьемся — не успокоимся». Затаив дыхание, рядом с ним находился подручный, он же главарь меньшей группы антисоветских выродков Михаил Кисловский, совершавший кровавые оргии под кличкой Голуб. Ну и трое рядовых боевиков тоже вышли на лесную дорогу. Однако на этот раз бричка из-за угла густой сосновой стены не показалась, послышался в стороне шелест листвы, все напряглись, готовые нажать на спусковые крючки, но из-за кустов выбежала взволнованная девушка.

— Что случилось, Геля? — спросил не менее расстроенный, чем она сама, Альфонс. — Где Данилов?…

— Он вернулся в Пески…

И девушка рассказала услышанное ею в дороге. Весть встревожила бандитов. До них доходили слухи об иностранных парашютистах. Они давно ждали хоть какой-нибудь связи с заграницей. Раньше надеялись, что Америка и Англия начнут войну против СССР. Но теперь о войне только говорят, угрожают друг другу. С появлением атомной бомбы у тех и у других исключается открытое противоборство. А вот направлять националистическое движение в западных областях Белоруссии и Украины, оказывать всевозможную помощь этому катастрофически слабеющему движению крайне необходимо.

— Если такой парашютист действительно в нашем лесу застрял, то мы должны первыми найти его, — сказал Копач.

— Обязательно! — горячо поддержал его Кисловский и негромко затянул свою любимую мазурку Домбровского: — Jeszcze Polska nie zginçla…

— Ax, — отмахнулся от него Врубель. — Это надо петь после победы!

— А может, теперь, для поднятия духа? — возразил Кисловский и снова запел: — Dal nam przyklad Bonaparte jak zwyciçzac mamy…

Два дня искали американского парашютиста. Однако небольшой отряд внутренних войск и работники ОББ с участниками истребительных батальонов прочесывали лес совсем в другой стороне, и бандиты откровенно посмеивались над их «тупостью». На третий день им «повезло»: Геля первой наткнулась на парашют, повисший на ветвях сосны. Бандиты немедленно окружили это место, и вскоре «шпион» был обнаружен. Сначала он направил в их сторону ствол пистолета, но их добрые лица, улыбки и дружеское взмахивание руками успокоили его. «Шпион» не мог не знать, что в этих местах орудуют отряды Армии Краевой: и те, кому удалось скрыться, и те, кого выпустили на волю по амнистии. Лишь немногие становились мирными жителями и оставались в своих хатах, большинство выпущенных выезжали в Польшу, надеясь, что правительство Болеслава Берута долго не продержится и что вообще Польская объединенная рабочая партия недолговечна.

Первое, что попросил «шпион», это дать воды.

I want to drink? — попросил он, для пущей убедительности показывая рукой на свой рот. Всем было понятно, что без воды в лесу плохо, тем более что стояла жаркая погода и давно уже не было дождей. Поднесли ему солдатский флакон, парашютист с жадностью напился и повеселел. В тот же день его отправили в схрон.

— А они пусть ищут, — весьма довольный, засмеялся главарь банды Врубель, имея в виду войска и милицию вкупе с ястребками, как называли бойцов истребительных батальонов.

Схрон, который так долго и терпеливо искали внутренние войска и милиция и никак не могли найти, находился где-то недалеко от Песков. Кривичский и до этого хорошо знал территорию Мостовского района, а готовясь к операции, пришлось кое-что уточнить. Разумеется, ему не показали месторасположение схрона, но сначала везли по лесу (определит ь направление бывшему партизану не составляло труда), подождали, пока смеркнется, а ночью выехали на ровную дорогу — на шоссе (он сориентировался — шоссе между Песками и Волковыском), проехали немного но ровной дороге, потом свернули вправо (верно, здесь должно быть небольшое болотце — Козлиная яма) и… вскоре оказались на месте. Схрон был хорошо замаскированным местом под высоким бугром возле Волковысского шоссе. «Это справа, справа от шоссе, — твердил себе Кричевский, — здесь где-то мелкая речка, болото и рядом мост… Да-да, холм, похожий на горб, в нем и соорудили схрон бандиты». Подземное помещение оказалось просторным, Кривичский прикинул на глаз — мест на сто двадцать будет. Здесь достаточно боеприпасов, пищи и даже одежды. Во всяком случае, он мог уже теперь точно сказать, где находится змеиное гнездо Альфонса Копача — Врубеля. Но как отсюда выйти? Просто не соберешься и не пойдешь. Тем более, что за ним, как за американским шпионом, установлена тщательная охрана — шагу лишнего не сделаешь. «Обвод-9», ведя террористическую деятельность против советской власти. старался избегать открытых столкновений с ОББ и милицией. не говоря уже о внутренних войсках.

Не напрасно Кривичскому намекали в отделе о возможном предательстве. Он, находясь в схроне, по шепоту, по намекам Врубеля догадывался, что так оно и есть. Но не знал он тогда еще, что банду информировал о всех передвижениях правоохранительных органов командир Зельвенского истребительного батальона Илья Изварин.

II

Шпион без связи — не шпион. Об этом парашютист стал беспокоиться прежде всего. Он осмотрел аппаратуру, она не работала. В то время транзисторной аппаратуры еще было мало, разве что лампочки накаливания. Однако при посадке в лесу, если парашют рвался, зацепившись за сучья, и ломалась та или иная деталь в связи, это могло серьезно повлиять на работу диверсанта.

— Лампочка! — повертел «американец» перед носом Альфонса поврежденной небольшой лампочкой. — Купить, купить! — И шпион достал из кармана бумажные деньги, в кипе были и доллары, и рубли.

— Подумаем, обсудим, — пообещал Альфонс, жадно рассматривая деньги.

— Обсудим, — повторил «шпион», — плохо… Меньше надо… обсудим. … Громко меньше, громко!.. Нельзя много видеть меня, секрет… Мне работать придется…

— Я и то стараюсь поменьше подпускать к тебе своих людей, — сказал Врубель, — разве я не понимаю… Понимаю!.. А лампочку попробуем достать…. Все это сделаем секретно, тайно, но придется подождать…

— Долго ждать нельзя, мне… задание выполнять надо…

— Постараемся, — кивнул Альфонс.

Альфонс Копач стал было допытываться, как его звали, но «шпион» отрицательно покрутил головой: нельзя, дескать, это знать.

— Зовите меня Джоном, — уклончиво сказал Кривичский, — а большего знать ни ты, ни даже я сам… — улыбнулся он, — не должен, работа моя такая…

— Понимаю, Джон, — кивнул Врубель и больше с такими вопросами к «шпиону» не обращался, хотя о себе рассказывал много и охотно. МГБ арестовать его не удалось, в схронах прятался. И теперь действовал не торопясь, уничтожал «коммуняков» понемногу, на рожон не лез до поры до времени, берег силы для окончательного сражения за «кресы всходние». Все-таки Копач был убежден, что вся Западная Белоруссия — это исконно польская земля и она со временем будет возвращена законной Речи Посполитой, которая возродится на древних землях поляков. Кривичский узнал, что «Обвод-9» создан был бывшим польским учителем из Волковыска Пекарским, действовавшим под кличкой Пик. но он погиб. За это время «Обвод-9» совершил двадцать пять боевых антисоветских акций, убив при этом пятьдесят двух советских правоохранителей и просто активных граждан, занимавшихся обычной трудовой деятельностью.

Несколько дней Кривичского держали в неведении Других людей по известной причине к нему близко не допускали. Приходил Копач, приходил Михаил Кисловский, беседовали на отвлеченные темы. Кисловский пытался даже учить его польскому языку.

— Я вижу, ты вроде того… русский, — сказал ему Кисловский

— Я этого и не скрываю, — чистосердечно ответил Кривичским. — много ли ты найдешь Джонов, безупречно говорящих по-русски? Да, я родился не в Соединенных Штатах, но я американец по своему духу, по убеждению… А эсэсэсэрию ненавижу, не люблю…

— Я тоже! — воскликнул Кисловский и запел:

И добавил:

И вдруг спросил:

— Да, кстати, а ты какой гимн знаешь? «Боже, царя храни»? Так Бог нс откликнулся… Бог за нас, и он наказал царя! — повернут Кисловский свое возбужденное раскрасневшееся лицо к Кривичскому

«Прощупывает!» — подумал Кривичский и сказал как ни в чем не бывало спокойно, уверенно:

— Зачем «Боже, царя храни»?… Это в прошлом… А вот послушай! — И «шпион» запел на ломаном английском языке:

О, скажи, видишь ты в первых солнца лучах.

Что среди битвы мы шли под вечерней зарницей…

— Постой, постой, — вдруг поднял руку Кисловский. — что ты поешь?… Ты поешь русскую песню «Хасбулат удалой»?!

— Ошибаешься, Михаил, я пою гимн Соединенных Штатов Америки! — возразил Кривичский.

— Да, но… — И Кисловский фальшиво запел: — Хасбулат удалой, бедна сакля тво-оя…

— Мелодия похожа?… Не знаю, кто у кого слямзил… Но меня учили так…

— Скорее, русские у американцев, — рассмеялся Врубель, — русские сами ничего не могут…

Пока Кривичский и Кисловский соревновались в исполнении гимнов. Геля по поручению Врубеля на попутной машине добралась до Гродно и пришла на Скидельский рынок. Она походила по рядам, якобы прицениваясь к тем или иным продуктам — чисто женское дело, но ничего не взяла — дорого, да и пока не нужно. Вокруг рынка было немало маленьких лавчонок и. мастерских. Девушка долго ходила между ними наконец остановилась около одной мастерской-магазина. Хозяин мастерской и ремонтировал радиоаппаратуру, и продавал кое-какие детали, в основном взятые из старой аппаратуры. Опытный глаз мастера точно определял, что годится продать, а что выбросить. Геля молча кивнула ему, он ответил ей тем же. Она подала маленькую записочку, он прочел и задумался. Да. такая лампочка накаливания — дефицит, но она где-то есть, где-то завалялась в хламе. Он долго искал в ящичках, а когда нашел, тогда только и взглянул на покупательницу. «Ничего себе, — подумал о незнакомке мастер. — все при ней, главное — молоденькая, глаза большие, серые, нос тонкий, из-за чего девушка немножко похожа на сову». По поводу лампочки столковались, она за ценой не стояла: сколько сказал, столько денег и достала откуда-то из потайного кармана.

Сопровождавший и «водивший» ее по Скидепьскому рынку человек из Мостов тоже пока не догадывался, зачем ей понадобилась лампочка. Хотя понятно было, что для радиоаппаратуры, стало быть, для связи, но зачем конкретно она покупала эту деталь, он не знал. Он кому следует доложил о факте покупки, и ему посоветовали сопровождать ее на обратном пути.

— Кривичский достиг своей цели, — сказал Стриж начальнику отдела ББ полковнику Пыко, — бандиты спрятали его в своем схроне, но выйти оттуда он нс может…

— Откуда у тебя такое умозаключение? — поинтересовался Пыко, хотя начинал и сам догадываться.

— Лампочка! — заметил Стриж. — Кривичский объяснил, что связь у него не работает, не хватает важной детали, и аковцы решили ему помочь… И вот когда привезут ему лампочку, тут и начнется самое сложное…

— То есть?…

— А с кем Кривичский станет связываться?… С Лондоном, с Миколайчиком?… Или с нами?… Опасно и то, и другое… Нам поспешить надо!.. А тут…

— Договаривай. — насторожился Пыко.

— Не все там чисто, Григорий Васильевич, — раздумывая, сказал Петр Андреевич, — нет, я не о милиции говорю, здесь мне подозревать некого, но крыса где-то завелась… Думаю, среда истребительного батальона, но где, в Мостах, в Песках?…

— Возможно, и в Зельве, — напомнил Григорий Васильевич. — И девушку брать пока нельзя…

— Ни в косм случае, товарищ полковник!.. Это было бы равносильно провалу всей операции… Еду в Мосты я сам, — решительно заявил Стриж.

— Правильно, привыкай, Петя, скоро вся эта обуза ляжет на твои плечи, — напомнил Пыко и, поглядывая на Петра Андреевича, добавил: — Я скоро покину Гродно…

— Как?!..

— Очень просто… Скорее, поездом! — усмехнулся Пыко. — В министерство зовут…

— Повышают?…

— Скорее, понижают… Старею, брат, старею… Ну, там им… виднее… Наше дело, как говорится, телячье: стой и сушись на солнышке… Да и вообще, что-то непонятное начинает твориться…

— А что?

— В партизанских отрядах не считали, кто относится к титульной нации, а кто нет, а теперь, когда беда миновала, вдруг вспомнили… Но ни тебе, ни мне ничто не угрожает: мы — белорусы… А вот полковник Горячев Петр Яковлевич, начальник управления, в подвешенном состоянии находится, его угораздило родиться под Новосибирском, он русский… Во время войны годился, а ныне ущербный — русский…

— Да кто же такое придумал, а, Григорий Васильевич? — возмутился Стриж.

— Только ты негромко, потише, — сказал полковник Пыко, — придумано это на самом верху… Лаврентий Павлович…

— Берия?…

— Лаврентий Павлович у нас в одном экземпляре… Правда, есть еще Лаврентий, но Фомич, и по фамилии Цанава, но это подголосок… Жены того и другого Лаврентия — сестры родные, поэтому им нетрудно в два голоса петь одну и ту же песню. Ну, ладно, что же все-таки с Кривичским?…

— С «Обводом-9», — уточнил Стриж. — Поеду в Мосты разбираться…

Наступил день, когда Альфонс Копач лично поднес Кривичскому необходимую лампочку накаливания.

— Вот! — торжественно произнес он.

«Шпион» выразил на своем лице радость:

— Лампочка есть, попробую аппаратуру, авось в Лондоне услышат…

— Нельзя, нельзя, — запротестовал Врубель, меня умный человек предупредил… Возникнет здесь сигнал, и нас могут обнаружить, нет, нет… Надо другое что-нибудь придумать…

— Что придумать, что? — «расстраивался» Кривичский. — Я ведь даже не надеялся заполучить эту проклятую лампочку, и теперь…

— И теперь… в схроне ты включать ничего не будешь…

— Батарейки сядут!..

— Пару дней еще продержатся?…

— Пару — да, но не больше…

— Есть у меня человек… Его освободили по амнистии, с ним вы отправитесь в Липичанскую пущу, вот оттуда и связывайтесь хоть с самим Миколайчиком!..

— Миколайчик нам ни к чему, — резко отмахнулся Кривичский, — для этого имеются специальные службы…

— Вот и добже, пан Джон…

«Освободили по амнистии, освободили по амнистии» — эта мысль постоянно была в голове Кривичского. По амнистии многие были отпущены. Не этот факт беспокоил Владимира Николаевича, а то, что среди амнистированных могли оказаться и хорошо знакомые работнику отдела по борьбе с бандитизмом люди. Встреча с таким знакомым не входила в планы Кривичского. Однако кто он, этот освобожденный незнакомец, Владимир Николаевич не спрашивал из предосторожности. Спроси — и могут возникнуть подозрения. Невольно помог все тот же любитель гимнов Михаил Кисловский. Он проговорился, что зовут незнакомца Вацлавом. Отца его звать пан Тадеуш, и он, недолго думая, подал документы на отъезд в Польшу — уже, говорят, собрал все свои манатки, готов к отчаливанию на свою историческую родину, ожидал только Вацлава из заключения. Однако сын плохо слушался отца и продолжал свою подпольную кровавую борьбу с советской властью.

— Мне, видимо, скоро предстоит выполнить свое основное задание, — намекнул как бы между прочим «шпион» главарю банды Альфонсу Копачу, и тот молча согласно кивнул головой. — А потому, — продолжал развивать свою мысль Кривичский, — мне следует быть крайне осторожным, меньше показываться на глаза другим и вообще нужно строго соблюдать правила подполья…

— Но от того человека, с которым я тебя познакомлю, скрываться нечего, он весьма верный нашему делу боец…

— Это хорошо, — согласился Кривичский, — но выходить из схрона нужно, когда стемнеет…

— Это само собой, — обнадежил его Врубель.

Схрон, как выяснил Кривичский, представлял собой очень сложное сооружение, имел три выхода: один прямо к болоту, лишь около моста через речку Зельвянку отодвинь в сторону шпалы — и вход открыт, второй — к лесу, третий — к шоссе. После того как группа или террорист-одиночка войдет в схрон, он вешает у входа гранату. Чужой обязательно наткнется на нее и погибнет. Кроме того, взрыв засыпет вход наглухо и знающие выберутся к лесу или к болоту.

Встреча с Вацлавом привела бы Кривичского к неминуемой гибели. Поэтому «шпион» будто бы нечаянно локтем задел восковую свечу, она упала к ногам и погасла. Чиркать спичкой Кривичский не разрешил, к месту и не к месту повторяя английские слова, искажая тем самым свой голос. Они вышли из бункера к лесу и в сумраке скрылись в кустах. С передающей станцией в руках Кривичский шел впереди, что изумляло Вацлава, поскольку, как ему казалось, он лучше знал тропинки Липичанской пущи и ему следовало бы идти впереди. А тут занял дорогу американец! Ну что, ему на пуп соли насыплешь, идет и идет — с гостем из-за океана спорить не будешь. Проводив его подальше в глубь леса, два охранника вернулись назад и были рады этому.

Глухой ночью парашютист провел якобы сеанс связи с заграницей, оставив Вацлава в сторонке для охраны. И сигнал был дан, но не в Лондон, как надеялся Вацлав, а Стрижу, который в те же минуты поднял отряд, состоявший из солдат внутренней службы и милиции. Истребительные батальоны он не стал беспокоить. Среди мостовских ястребков были партийные, советские и комсомольские работники, в них Петр Андреевич был уверен, однако Зсльвснский истребительный батальон вызывал в нем подозрения. От автомобилей и мотоциклов тоже пришлось отказаться — гул моторов мог бы сорвать операцию, поэтому выехали на повозках. И копи ступали неслышно, и телеги мягко катились по неровной, но мягкой лесной дороге к пункту назначения, определенному координатами.

Теплые солнечные лучи просеивались сквозь густую листву кустов орешника и сосновые иглы. Вацлав не спал ночь, слышал, как дышал и во сне всхрапывал американский гость. Но когда уже на рассвете стало светлеть и листва начала покрываться росой, глаза у Вацлава стали буквально слипаться. Настороженность таяла, как утром туман над лугом, и Вацлав со спокойной душой мог немножко вздремнуть: он свое дело сделал увел заокеанского разведчика в чащобу Липичанской пущи, откуда тот наладил связь со своим центром. Днем уйдет с ним на хутор к своему отцу, а там видно будет дальнейшей судьбой шпиона он не управляет.

Закрыл глаза и Кривичский. Сладкий сон одолевал и его, но Владимир Николаевич превозмог это страстное желание — для вида глаза закрывал, пряча давно не бритое лицо иод темным платком. Обоих разбудили шорох и неясные шаги по кустам. Первым спохватился Вацлав, выхватывая из кармана пистолет. Но «шпион» молча погрозил ему пальцем и выдернул из рук бандита оружие. Платок с лица Кривичского сполз, и Вацлав увидел лицо «шпиона». Заросшее и несколько похудевшее, оно вдруг напомнило Вацлаву кого-то очень даже знакомого. Несколько минут он смотрел в глаза «американцу», но в какой-то миг вдруг увидел перед собой не темные зрачки, окруженные круглым полем серого цвета, а холодный угрожающий взгляд пистолетного ствола — взгляд смерти.

— Вацлав, не дури! — услышал он тихий, но грозный голос Кривичского.

И бандит в бессилии опустился на землю. От незнакомого он еще попытался бы бежать, но, пораженный тем, что перед ним не кто иной, как Кривичский, Вацлав покорился судьбе. Не хотелось вновь возвращаться за колючую проволоку, но покидать жизнь показалось ему намного страшнее. Колючая проволока еще может дать, в конце концов, свободу, да и саму жизнь, а пуля лишит всего. Задвигались кусты, и вскоре рядом появился Стриж. Вацлава взяли на прицел, завернули руки за спину и щелкнули металлическим замком.

— Ну, Америка, привет! — обнял Петр Андреевич коллегу. — С приплытием, — смеялся он, говоря: — Долго плыл, через весь Атлантический океан… Чертяка!..

— А ты наблюдал!..

— А как же!.. Стоял на берегу Немана и в бинокль, в бинокль… Все видел!..

В тот же день у схрона произошла короткая схватка внутренних войск и боевиков «Обвода-9». Главарь банды Альфонс Копач, он же Врубель, был убит, бункер разрушен, несколько человек взяты в плен, в том числе и Голуб, то есть второй главарь Михаил Кисловский.

— Не слышу: еще Польска не сгинела? — с насмешкой обратился к нему Кривичский.

— Ах, — безнадежно мотнул тот головой, втянул в себя воздух и протянул: — Сги-не-ла!..

III

Лето 1953 года выдалось прохладным. Это было время последнего активного проявления остатков Армии Краевой на территории Западной Белоруссии. Прогремели последние орудийные выстрелы на границах Мостовского, Слонимского и Волковысского районов. Отпущенные по амнистии антисоветские элементы выкатили пушки из тайных схронов и в последний раз зарядили их. Пришло время подвести итоги. После изгнания фашистов правоохранительными органами было проведено более пяти тысяч вооруженных операций против националистического подполья, уничтожено почти четыре тысячи боевиков-одиночек и арестовано более четырнадцати тысяч бандитов и их пособников. Естественно, далось это немалой кровью — тысячи мирных жителей республики, да и всей страны, сложили головы уже после минувшей войны с гитлеровской Германией. Почти в каждом районе Западной Белоруссии имелись большие кладбища с похороненными так называемыми восточниками, то есть работниками милиции изо всех уголков огромной советской страны, включая Дальним Восток, присланными наводить порядок здесь. Пули нс выбирали жертв, они лишали жизни, невзирая на то, местная была эта жизнь или направлена в Белоруссию из самой Камчатки. Кусок хлеба был на всех один, и пуля из бандитского обреза тоже на всех была одна.

Как всегда, шумно у железнодорожного вокзала. Люди с чемоданами, с сумками снуют туда-сюда. Жизнь возрождалась. Гродно стряхивал со своих руин следы войны, поднимался вверх и расширялся в пространстве. Семью полковника Пыко усаживали в купейный вагон. Его всс-таки отзывали на работу в Министерство внутренних дел республики. Министр генерал-майор Михаил Иванович Баскаков укреплял опытными, закаленными в горниле партизанской борьбы, оперативными кадрами свое учреждение.

— Григорий Васильевич! Григорий Васильевич! — суетился полковник Стриж, а у самого были покрасневшие глаза, хотя ему радоваться бы — ведь он занимал теперь в городском управлении место начальника отдела по борьбе с бандитизмом. Радость-то была со слезами на глазах.

Встретил здесь Петр Андреевич и Кривичского, который удачно и. главное, благополучно выполнил свое задание по разгрому подпольного националистического «Обвода-9» и теперь возвратился в Гродно.

— Ну что. рад возвращению? — толкнул его кулаком в бок Петр Андреевич.

— Домой возвращаться всегда приятно, — улыбнулся Владимир Николаевич.

— А куда домой?… Не забыл ли улицу?…

— Как же, как же, улица Лесная, за Неманом…

— А вот и нет, — подмигнул Стриж полковнику Пыко, а тот загадочно кивнул головой. — Дом твой не на Лесной, что рядом с улицей Лелевеля. а возле Скидельского базара…

— Как?! — удивился Кривичский. — И кому я должен сказать спасибо?

— Пану Лотскому, — рассмеялся полковник Стриж. — Тот решил в Польшу уехать, а квартиру с собой не увезешь, тебе он ее и оставил, так что скажи ему: дзенькую, пан Лотский!

— A ещe большее ему спасибо за то, что уехал, — заметил Григорий Васильевич. — Меньше националистического духа в Гродно останется… Мне по ночам до сих пор покоя нс дают все ни Рагнеры, Врубели, Олехи, Мувлики и прочая саранча…

— Между прочим, Григорий Васильевич, — сказал полковник Стриж, я с радостью поставлю сто граммов любому попавшемуся обыкновенному вору вместо лесного бандюги-националиста… Ох и надоели мне эти мечтатели о восточных кресах!..

— Пусть мечтают, это у них в крови…

— Видит око, да зуб неймет!..

Через улицу — Скидельский базар. От него мост через железную дорогу. улица в центр, на Советскую площадь, другая улица — в железнодорожному вокзалу, третья по диагонали в центр города, до улицы Ожешко. Дом старый, двухэтажный, квартира в две комнаты с кухней, но все удобства на улице. И все равно Татьяна радовалась, как дитя.

— Я теперь — хозяйка в доме, — с радостью говорила она Владимиру Николаевичу, — куда что захочу, туда и поставлю без оглядки на других. Правда. Галина Юзефовна загустила, когда узнала, что мы съезжаем, даже глаза ее заблестели, особенно когда узнала…

— Что узнала? — насторожился Кривичский. — Договаривай, мне эти тайны да секреты вот где, — он сделал характерный жест ребром ладони у горла.

— Да это я так… — покрутила головой Татьяна.

— Как так?!.. Нет, ты давай, выкладывай…

— Куда же я стану выкладывать, — провела ладонью по своему животу Татьяна, — оттуда не выложишь без срока…

— Что?!.. Что ты сказала?! — Кривичский схватил жену, поднял ее на руки и стал кружиться в комнате.

— Ой, голова! — звонко рассмеялась жена.

Так стало известно о ее беременности.

— Родишь, заберем Сашку, будем жить дружной семьей, — сказал Владимир Николаевич. — Пора к одному берегу прибиваться…

— Пора, — согласилась Татьяна, вспомнив с болью в сердце о сыне, оставшемся в далеком Нагорном. — «Через три годика он зам закончит семилетку, а в десятый устроим его здесь», — подумала она и краем фартука вытерла влажную щеку.

В доме из красного кирпича было несколько квартир. Ниже пажом проживала семья военного дирижера капитана Молчанова. Худощавый, подтянутый капитан вызывал у Татьяны симпатию, особенно когда рассказывал о музыке. А недавно сагитировал ее и мужа посмотреть новый кинофильм «Девушка из Неаполя». Владимир Николаевич долго отнекивался, ссылаясь на занятость, но, в конце концов, усилиями Татьяны и жены дирижера Анны Степановны удалось усадить Кричевского рядом с Молчановым в полутемном зале кинотеатра. Фильм рассказывал о жизни и творчестве знаменитого итальянского композитора Винченцо Беллини, о его неудачной любви к девушке Маддалене Фумароли, отец которой не выдал ее замуж за композитора, считая его заурядным пианистом. Татьяна, до того слышавшая только гармонь, вдруг узнала новые слова: «опера», «бельканто», «сопрано», «каватина». Мелодия каватины — нечеловеческой красоты музыка. А сколько новых имен узнала она в этот вечер — Джоаккино Россини, Фредерик Шопен, Жорж Бизе, Михаил Глинка, Петр Чайковский! «Нет, — решительно думала она, возвращаясь из кинотеатра, — мой Саша должен если нс владеть, то в любом случае знать об этом культурном богатстве людей». И долго не могла уснуть: ей было нестерпимо жаль молодого композитора, прожившего всего лишь тридцать четыре года. И еще долго она жила под впечатлением этого прекрасного фильма, точнее, завороженная великой музыкой. И даже стала по-другому воспринимать профессию капитана Василия Кириевича Молчанова — военного дирижера.

Иные заботы обуревали Владимира Николаевича. Шла активная перестройка аппарата органов внутренних дел. Все начиналось с верхов.

Нс напрасно говорят: паны дерутся — у холопов чубы трещат. Правда, в советское время чиновников высокого ранга панами не называли, не из уважения, а из-за боязни. Попробуй назови Лаврентия Берию паном, он сразу бы тебе ответил: хочешь превратиться в лагерную пыль? И не только Берию-Лаврентия Фомича Цанаву тоже старались обходить стороной, лишний раз не попадаться на глаза: найдет причину, за что может отругать или наказать покрепче. Судьба обделила Цанаву росточком: толстенький карапуз, на праздничной трибуне его фотографию поднимали повыше — не дай бог, чтобы он был ниже других партийных и советских работников. Судьба подфартила Лаврентию Фомичу: во-первых, определив ему стезю племянника всемогущего Берии и, во-вторых, наделив его властью почти бога в республике. Про Первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии Гусарова он презрительно, через губу говаривал: «Гусарчик без сабли!» И добился-таки своего — отстранили Гусарова от высокой партийной должности за то, что не прислушивался к мнению других, за то, что медленно проводил коллективизацию среди крестьян Западной Белорусии, и, наконец, за спешку и перегибы в деле коллективизации. Поди разберись, за что! Но все равно виноват.

На всю стену кабинета министра госбезопасности республики висела карта Белоруссии. Она всегда была перед глазами министра, видимо, примелькалась и даже как-то приелась уже. Не понравилась ему почему-то и фамилия исполнителя на побегушках майора Теткина — почему, Лаврентий Фомич и сам не знал, не понравилась и все, тоже примелькалась.

— А ну-ка, майор, — поковырял в зубах спичкой Цанава, — отыщи-ка мне на карте самый дальний, самый небольшой, самый захудалый районишко… Посмотрю, как ты знаешь свою республику…

Майор старается нс ударить в грязь лицом, ищет самый, самый… Чтобы и свои знания в географии показать, и угодить сварливому начальству. Даже присел перед картой. Она большая и, чтобы внизу прочесть городки и поселки, нужно нагнуться и даже на колено опереться. Долго, нервно искал Теткин тот злополучный район, и наконец, глаз его уперся в слово «Комарин». Да, есть такой, забытый Богом и начальством, район в Гомельской области. Майора от напряжения и радости аж потом прошибло.

— Вог, — торжественно объявил он, — самый далекий от столицы район… Дальше лес, а за лесом — Украина!..

— Вот туда и поедешь работать уполномоченным, — не снижая торжественности в голосе, так же уверенно говорит министр, и Теткин вытягивается в струнку: начальству нужно неукоснительно подчиняться, особенно такому, как Цанава, большому другу и товарищу и даже, говорят, родственнику самого Лаврентия Павловича Берии. Может, мужики они хорошие… Да, наверняка хорошие, ведь начальства плохого не бывает, с небольшими недостатками — да, а чтобы вообще плохого — нет. Так майор Теткин и получил новое назначение.

Отправляя его подальше от Минска, министр забыл спросить о национальном происхождении майора, правда, в бумагах это есть, но бумаги ведь еще и читать надо, а где время взять, теперь столько забот, столько забот!.. В середине лета солнце вообще печет неимоверно, а тут еще 8 июня Лаврентий Павлович направил в Президиум Центрального Комитета даже еще более горячее, чем солнечные лучи, письмо, в котором упрекает недальновидное республиканское начальство в недостатках национального кадрового состава аппарата МВД Белоруссии. Он прямо, невзирая на лица, категорически ударил в набат, что в аппарате министерства и местных органах на всех руководящих постах почти совсем нет белорусов. «Примерно такое же положение, — доказывал Лаврентий Павлович, — с использованием белорусских кадров имеет место в республиканских, областных и районных партийных и советских организациях, а в западных областях на руководящих должностях почти совсем нет местных уроженцев». Катастрофа! «В институтах преподавание ведется исключительно на русском языке, бил союзный министр тревогу, — хотя в тридцатых годах учили и на белорусском». Попутно он отметил бедственное положение крестьян: в западных областях в колхозах люди совсем мало получают на трудодни…

А то, что была война и что в ней на территории Белоруссии участвовали советские люди без отметки о национальности — главное, чтобы хотел и умел бить врага и гнать его вон за пределы родной земли, это как-то стало терять, актуальность. Вспомнилась национальность в мирное время!

— Тогда что же, Петя, моя хорошо знакомая русская девушка Прасковья Савощенкова напрасно погибла, спасая белорусских детишек в белорусском лесу? — не то спросил, не то констатировал Кривичский в беседе с уже новым начальником отдела по борьбе с бандитизмом полковником Петром Андреевичем Стрижом.

— Да ты что, ты в своем уме, полковник? — оглянувшись на дверь и приложив палец к губам, предупредил Стриж. — Думаю, что это ошибка и она будет очень скоро исправлена…

— Будем надеяться, — взялся за спинку стула Кривичский и, чуть приподняв его, стукнул ножками о пол. — У нас ведь министр внутренних дел генерал-майор Михаил Иванович Баскаков — русский…

— Понятно, но смотри, стул не поломай — вещь-то казенная!..

— Нет, но ты же знаешь его биографию! Родился в Подмосковье, сирота, воспитывала чужая женщина, получала за это до революции шесть рублей в месяц, он окончил четыре класса, работал слесарем и кочегаром на лесопилке… В ОГПУ с 1933 года… Советский человек, но коль русский, то вон из Белоруссии?…

— Ты вот договоришься! — сердито глянул на коллегу полковник Стриж, а потом перевел взгляд снова на дверь. — Не посмотрят, что партизаном был, не таких ломали…

— Да я просто, — развел руками Кривичский. — Вот начальник управления по борьбе с бандитизмом МВД БССР Алексей Константинович Гранский как у Бога за пазухой, он — белорус…

— А ты?…

— Я тоже…

— Так и помалкивай… Разберутся без тебя!.. В Лидском районе зашевелились бандюги… Зачем, зачем выпускать по амнистии кого попало, не понимаю!..

В кабинете Первого секретаря ЦК КПБ Патоличева шла беседа о «новом курсе» Берии.

— В чем суть этого курса? — Николай Семенович отодвинул в сторону на письменном столе бумаги, широким жестом ладони вытер влажный пот со лба.

— Не совсем нравимся мы ему на своих постах, — также усталым голосом ответил генерал Баскаков, только что доложивший Первому секретарю ЦК КПБ о правоохранительной практике в республике.

— Именно, в чем наш недостаток?… Мы ведь не красные девушки, чтобы ему нравиться…

— Ну да, никто из нас не миловидная актриса Окуневская, — заметил Михаил Иванович.

Первый секретарь ЦК сурово взглянул на Баскакова: хоть ты и министр внутренних дел, хоть генерал, а об этом в кабинете Первого секретаря ЦК не следует говорить, и Николай Семенович решил перевести этот неловкий (да что скрывать, и весьма опасный) разговор в шутку.

— А как товарищ Сталин ответил по поводу женских увлечений маршала Рокоссовского? — сказал Патоличев и сам же ответил с кавказским акцентом: — Завыдовать будэм. — И засмеялся, хотя смех генерал не поддержал, и Николай Семенович тут же надел на лицо серьезную, даже суровую маску. Ходили слухи, что Берия часто насиловал женщин. Но никто его за руку не поймал, поэтому лучше молчать в тряпочку, если собственная жизнь дорога. — Ты, Михаил Николаевич, про окуневских и прочих лучше не вспоминай…

— Да я что, мне все равно, — равнодушно пожал плечами министр, а сам все же опасливо оглянулся на дверь кабинета, вызвав тихий, «в кулак», смех у Патоличева: тоже мне, генерал!..

Ни днем, ни ночью не забывал Николай Семенович последнюю встречу с Иосифом Виссарионовичем. Он сидел за столом (так рукой указал ему вождь), а сам, потягивая трубку и пуская колечками дым из-под седеющих усов, молча ходил по кабинету, мягко ступая хромовыми сапогами по ковру. Уже говорили об экономическом положении в стране в целом и в Белоруссии в частности, о работе Николая Ивановича Гусарова на посту Первого секретаря ЦК КП Белоруссии, но в обтекаемой форме, главное о его деятельности было сказано в соответствующем партийном постановлении. А теперь Сталин по своему обычаю молчал, но должны были прозвучать его последние, судьбоносные слова. «Вот он какой, светоч марксизма-ленинизма, — думал про себя Патоличев, — маленький, рыжий, рябой… А ведь генералиссимус!»

Сталин вдруг остановился напротив Патоличева, и тот буквально вскочил на ноги.

— Придется вам ехать в Белоруссию, — вынув трубку изо рта и внимательно глядя на Николая Семеновича, сказал Иосиф Виссарионович. — Больше некому. — Он вновь сунул трубку в рот, как малое дитя соску, и ушел.

Так Патоличев оказался на посту первого секретаря ЦК КПБ. Беларусь постепенно оправлялась от тяжелых последствий войны. К товарной железнодорожной станции подходили груженые поезда из Германии с целыми заводами на платформах. Так, были привезены станки автомобильного завода и выгружены на перроне. Бывший партизан Иван Михайлович Демин был оставлен охранять имущество, хотя очень просился в действующую армию, чтобы идти на фронт. Шло время, станки продолжали оставаться у железнодорожного полотна и из Москвы уже слали бумаги с требованием любыми способами укрывать станки, подключать к электросети и пускать их в работу. Так зарождался Минский автомобильный завод, а из охранника Демина начал складываться будущий известный директор этого завода.

Самым актуальным и популярным в то время было русское слово «Надо!». Это и просьба, и приказ. В Белоруссии вошло в строй сто пятьдесят крупных промышленных предприятий и более двухсот средних и мелких. В их числе были минские подшипниковый и часовой заводы, радиозавод, завод отопительного оборудования, камвольный комбинат, завод швейных машин в Орше, сахарный завод в Скиделе, Витебская шелкоткацкая фабрика. Была восстановлена сеть учреждений здравоохранения, которые обеспечивались необходимым медицинским оборудованием. За короткий срок было создано двести пятьдесят два детских дома, в них воспитывались около двадцати семи тысяч детей. Им предоставлялось горячее питание, бесплатно выдавались одежда и обувь. Более тридцати тысяч сирот разместили в семьях.

Война и оккупация пагубно отразились на состоянии науки и культуры в БССР. Необходимо было в первую очередь восстановить систему народного образования. Темпы были стремительные: к 1951 году в республике насчитывалось свыше двенадцати тысяч школ, в том числе двести тридцать школ рабочей и семьсот четырнадцать — сельской молодежи. Посильную помощь оказывали БССР братские советские республики: направляли в республику рабочие кадры, выделяли оборудование для школ, учебную литературу. Еще раньше была отменена карточная система распределения продуктов, снизилась цена на ряд промышленных и продовольственных товаров. В 1949 году завершилось переселение людей из землянок в благоустроенные дома, хотя жилищная проблема оставалась достаточно острой. Улучшилось и положение сельского хозяйства: с середины 1950-х годов оно впервые за послевоенные годы стало рентабельным.

Но это была только вершина айсберга. Еще столько предстояло сделать! А тут появляется идея о «новом курсе коренизации», предложенная министром госбезопасности СССР Лаврентием Павловичем Берией и поддержанная на первых порах секретарем партии Никитой Сергеевичем Хрущевым.

В апреле, мае и июне 1953 года прогремели первые грозы. К чему не дотянулись кровавые руки Адольфа Гитлера и его приспешников, пытались дотянуться жаждущие власти руки Лаврентия Берии, подсовывая советским людям, уничтожившим фашизм на земле, конфетки в красочной обертке «нового курса». «Коренизация» — старое слово, но оно стало входить в обиход с новой начинкой. Прошел по стране целый ряд пленумов, на которых до хрипоты обсуждали якобы актуальные национальные вопросы. На первый план выходило создание национальных силовых ведомств в республиках с запретом работы в них представителей нетитульной национальности, а это прежде всего русские люди. В мае вышло прямое указание Берии о немедленном обновлении всего руководящего состава республиканских МВД в Литве, Латвии, Белоруссии и Украине. Первой ласточкой явилось решение о создании школы милиции в Латвийской ССР только из этнических латышей (дурной пример заразителен). Подобные идеи проросли и в других республиках. «Записки Берии», тщательно переписанные референтами Никиты Хрущева и преобразованные в партийные решения под грифом «совершенно секретно», рекомендовали проведение ускоренной коренизации органов МВД. Национально настроенная элита в республиках торжествовала. Зловещие тени «нового курса» с силовых ведомств ложились на социальные сферы, на образование, науку, культуру.

Близким по духу Меркулову Владимиру Николевичу, Кобулову Богдану Захаровичу, Гоглидзе Сергею Арсентьевичу, Мешику Павлу Яковлевичу, Влодзимирскому Льву Емельяновичу, далеко не русским людям, Лаврентий Павлович Берия доказывал:

— Время, пришло время, друзья мои, когда все союзные республики могут отделиться, освободиться от экономической зависимости от центра, выйти из СССР, а при желании создать даже новую федерацию… Пожалуйста!.. Зачем же поддерживать несправедливость… Астрахань чей город? Не русский, а татарский — вернуть его татарам… И вообще, Татарстану надо присвоить статус союзной республики и обеспечить ей доступ к Каспийскому морю… Это было бы справедливо!..

И пошли разговоры во всех республиках: «Мы кормим весь Советский Союз!» Даже Эстония, имевшая в 1990 году ВВП 0,7 процента в тысячах долларов против 60,33 процентов в РСФСР и получавшая дотаций из государственной казны на душу населения двадцать тысяч долларов, с пеной у рта доказывала: «Мы… мы… мы!..» Даже, казалось бы, богатая Украина с ее плодородными полями датировалась в размере девятисот долларов на душу населения! А русские «лодыри» и «пьяницы», по утверждениям местной национальной элиты, добавляли в государственный кошелек от «каждой своей души» более пяти тысячи долларов. Но молчал терпеливый русский человек — коль надо, стало быть, надо.

IV

Новая служба — отдел статистики, хотя и в министерстве внутренних дел республики, не устраивала Григория Васильевича. Но полковник Пыко считал это временным явлением — придет время, и опыт его понадобится в другом деле. Пусть пламя политического бандитизма в западных областях затухает, а в некоторых районах о нем напоминают лишь кладбища с похороненными на них «восточниками», то есть работниками милиции, призванными сюда в трудное время из других областей страны, вплоть до Камчатки, однако совершалось еще немало уголовных преступлений, много было правонарушений и в экономической сфере жизни. Таких преступлений и правонарушений прибавила амнистия, подписанная Председателем Президиума Верховного Совета СССР Климентом Ефремовичем Ворошиловым, но в народе неизменно именовавшаяся «бериевской».

Лаврентий Павлович, обуреваемый жаждой власти, затевал лишь ему понятную, с прицелом на вожделенную свою мечту, реформу правоохранительных органов. Напрасно говорили, что, мол, сила есть — ума не надо. Нет, здесь и сила нужна была, и без ума было не обойтись, но как обхитрить этого мужичка Никитку Хрущова? И вспомнилось Лаврентию Павловичу ленинское «О главном звене».

«А главное звено, — сказал он сам себе, — это госбезопасность в соединении с органами внутренних дел… Здесь же не только милиция, но и целые дивизии хорошо экипированных внутренних войск… Возьмусь за это звено и выдерну всю цепь. И этой цепью…» — Он стукнул кулаком по столешнице и скрипнул зубами.

Машина мягко прошуршала по мелким льдинкам, появившимся под утро на дороге, и остановилась у особняка под номером 28 на Малой Никитской. Лаврентий Павлович приехал из ближней дачи в Сокольниках, которые после войны долгое время представляли собой пригород столицы. Никакой особой роскоши — три комнаты, бильярдная. Притом все это было государственной собственностью. Если бы не Леля Дроздова, по существу гражданская жена Берии, то ничего бы примечательного на этой даче и не было бы. Леля была совсем молоденькой, взял он ее к себе школьницей. Что поделаешь, любовь, седина в бороду, а бес в ребро. Девочка эта родила от него дочку, которую назвали Мартой. И так он жил на две семьи: кровь кавказская. Официально Лаврентий Павлович был женат на Нино Гегечкори, родившей ему в 1924 году сына Серго. Несмотря на любвеобильность мужа, Нино Теймуразовна всегда и во всем поддерживала супруга в его непростой деятельности и была ему самым преданным другом.

Вспомнил Лаврентий Павлович свой приезд в Москву на новую службу. Семья его тогда ютилась в доме политкаторжанина на улице Чаплыгина — место вроде престижное. Но домочадцев у Лаврентия Павловича было столько, что даже Сталин, посетивший давнего соратника, говорил, улыбаясь в усы:

— Это же муравейник!.. Перебирайтесь в Кремль…

— Зачем, товарищ Сталин, нам и здесь уютно — все вместе, — ответил за всех Серго.

— Ладно, — махнул рукой Иосиф Виссарионович, — как хотите… Я сам распоряжусь, пусть какой-нибудь особняк подберут.

И Берия с домочадцами перебрался в окрестности села Ильинское, что по Рублевскому шоссе. Сталин снова приехал их проведать. Глянул на небольшой домик из трех комнатушек и, недовольный, покачал головой:

— Я в ссылке лучше жил…

Вот тогда-то они и переехали на дачу рядом с Кагановичем и Орджоникидзе, а позже и в особняк на Малой Никитской, где помимо Лаврентия Павловича и его жены Нино Теймуразовны жил сын Серго с женой Марфой Пешковой, внучкой Максима Горького, а также трое их детей — Нина, Надежда и Сергей. А еще и прислуга, охрана, операторы секретного пункта связи, курьеры, на правах члена семьи жила также немка-учительница, которую даже знакомили со Сталиным, и почти постоянно гостили многочисленные родственники с Кавказа. Собственно лично самому Лаврентию Павловичу Берии с женой оставались две комнаты. Была возможность зажить и ему по-княжески. В Москве поднималась выше всех высотка на Котельнической набережной. Она, по задумке, строилась для сотрудников НКВД. Вот бы где Берии развернуться! Корпус «А» был возведен еще при его всесильной власти. Однако он почему-то передал его творческой интеллигенции. В нем жили хорошо известные в стране личности: Фаина Раневская, Никита Богословский, Клара Лучко, Лидия Смирнова, Нонна Мордюкова, Александр Твардовский, Галина Уланова, Ирина Бугримова.

Зарплата Лаврентия Павловича со всеми надбавками составляла двадцать восемь тысяч рублей до денежной хрущевской реформы. Это, разумеется, совсем немного для человека, который вносил огромный вклад в восстановление после войны промышленности и создание ядерного щита Родины.

Но что шикарная квартира и дача, что деньги, по сравнению с властью! А после смерти Сталина он чувствовал ее запах, она была рядом с ним, оставалось только руку протянуть, посильнее ударить ею по рукам мужика Никиты Хрущева, интеллигента Георгия Максимилиановича Маленкова и хитрющего дипломата Вячеслава Михайловича Молотова. А для этого надо было сжать руку в мощный кулак. И кулак этот может получиться особенно увесистым, если объединить два силовых ведомства — МВД и МТБ — в единое министерство.

Март радовал Лаврентия Павловича.

— Мешик, какие ты знаешь самые лучшие русские поговорки о весне? — блеснул стеклами очков на своего помощника Павла Яковлевича Мешика министр. — Ну-ка, покажи свои знания! А?

— Адам — первый счастливчик, что не имел тещи, — не задумываясь, ответил Мешик.

— Ну и дурак ты, да! — рассмеялся Берия и тут же сердито нахмурился. — Это еврейская поговорка, не к месту и с бородой!.. А даже борода не делает козла раввином, да?… Надо знать русские поговорки, понял?… Хотя ты сам почти русский, из Конотопа… Хорошо служил под руководством Богдана Кобулова, да и меня понимаешь с полуслова, с намека, только глазом поведу, ты уже все схватил, да? Молодец!.. Я немало тебе дал: участвовал в испытании первой атомной бомбы, лауреат премии товарища Сталина… Кстати, помнишь, что говорил товарищ Сталин о русском народе, какой тост за него произнес?…

— Так то же война была, Лаврентий Павлович!..

— А я про весну спрашиваю… Весна красна цветами, Мешик, а осень…пирогами…, Кто весной потрудится, тот осенью повеселится…

Да?… С меня бери пример… Русские пословицы знать надо, не забывай, в какой с гране живешь, То-то же!.. Думаешь, для чего у тебя фуражка на голове? Для того, чтобы ты всегда помнил, что у тебя есть голова, Мешик!.. Для чего мы объединяем два министерства в одно?…

Так это… Чтобы легче управлять…

— Хочешь сказать, что головы на плечах-то и нет?… Да? Врешь, Мешик! — снова еще громче рассмеялся Лаврентий Павлович. — Ладно, потом больше поймешь… — И безнадежно махнул рукой.

Март 1953 года выпал для него удачным: было создано объединенное министерство МВД СССР. Союзное министерство он возглавил сам, теперь подбирал министров для республик.

За окнами быстро темнело, На улицах и площадях Минска загорались огни. Проспект Ленина, расположенный за драматическим театром имени Янки Куналы, еще шумел запоздавшими автомобилями, но люди по тротуарам шли и шли. Николай Семенович Патоличев уже отпустил домой секретаршу из своей приемной, а сам все еще корпел над бумагами — днем не хватило времени, пришлось сидеть допоздна в здании ЦК. Еле слышно скрипнула дверь, и в кабинет Первого секретаря ЦК КПБ вошел министр госбезопасности БССР Баскаков. Николай Семенович молча кивнул ему по привычке и вновь погрузился в чтение бумаг. Баскаков тихо присел у края стола, на лице его лежала печать тревоги.

— Что случилось, Михаил Иванович? — не вытерпел Патоличев, отложив сторону прочитанный лист бумаги. — Ты, я вижу, чем-то очень взволнован…

— Звонил мне министр госбезопасности Литвы Петр Павлович Кондаков, — пожал плечами Баскаков.

— И что?… Обменяться мнением? Разве это плохо?…

Да нет, Николай Семенович… Просто… Петр Павлович сообщил мне, что Берия план разработал… Да, план по разгрому руководящих кадров в республиках… Он только что из кабинета Лаврентия Павловича, все видел и слышал своими глазами и ушами… Кондаков полагает, что все это Берия затевает без ведома Центрального Комитета… Еще Кондаков предупредил меня, — почти шепотом с невольной оглядкой на плотно захлопнутую дверь кабинета сказал Баскаков, — что по указанию Берии в обстановке строжайшей секретности подбираются на лиц, подлежащих по рекомендации самого же Берии, снятию с работы, материалы, чтобы можно было предъявить обвинение в нарушении ленинской национальной политики партии на местах и в плохом руководстве сельским хозяйством. По этому, так сказать, плану — продолжил Михаил Иванович, — сначала будет снят Первый секретарь ЦК Компартии Украины Леонид Георгиевич Мельников, а вторым — вы, Николай Семенович…

— Свежо предание, но верится с трудом… — вздохнул Патоличев, вспомнив строку из комедии Грибоедова «Горе от ума», встал из-за стола, прошелся по кабинету. — Да ладно с должностью — имелась бы шея, а хомут найдется… А чего в этих стенах добьешься?… Ехать надо!..

— В Москву?…

— А других пунктов назначения нет, Михаил Иванович!..

— Понимаю, Николай Семенович…

— Понимаешь, а почему лицо такое мрачное?… Загрустил, дружище!.. Но я же тебя вместо такого партизанского руководителя, генерала Сергея Саввича Бельченко, министром рекомендовал… А он ведь десять лет на этом посту пахал, всю войну прошел!..

— Бельченко мне товарищ…

— Тем более!..

— Боюсь, Берия заставит меня писать.

— Что именно?

— Писать на тебя… Ты знаешь его приемы.

— Знаю, и заставить может… Если Берия укажет на кого пальцем: «виновен», не отвертеться… Тут, кстати, и Андрей Януарьевич Вышинский, этот наш современный Цицерон, подскажет, что в данный момент ожесточения классовой борьбы, дескать, презумпцию невиновности на время следует отложить в сторону… Тот еще крючкотвор! — Патоличев крепко задумался, одно лишь его согревало хорошее отношение к нему вождя, но если станет выбор между ним и Берией, то не махнет ли рукой на это товарищ Сталин? Все-таки Берия ему ближе будет… Опять же земляки, грузины…

…Зазвонил телефон, заставивший вздрогнуть Патоличева: связь-то не простая, а с центром. Прежде чем взять в дрожащие руки красную трубку нужно постоять, подумать: а что скажут на том конце провода? Может, это последний звонок. Но Николай Семенович сразу поднял трубку, поднес ее к правому уху. Телефонистка по ВЧ-связи сообщила, что Москва разыскивает министра внутренних дел республики.

— Кто спрашивает? — спросил Первый секретарь ЦК.

— Берия, — с оттенком упрека прозвучал женский голос — как, мол, ты не догадываешься, чей это голос, — Сталина нет, теперь все страшатся голоса министра госбезопасности СССР. Ныне это голос бога, не небесного, а земного, но такого же судьбоносного, как и библейского. И захлопали дверями, застучали сапогами, туфлями, заполнили коридоры шепотом: «Баскаков… Баскаков… Баскаков…»

Нашли Баскакова.

— Берия тебя разыскивает, — почему-то негромко, а тоже поддавшись всеобщему настроению, прошептал Патоличев, подавая трубку министру то ли как дар, то ли как меч с высот заоблачных.

— Слушаю, Лаврентий Павлович! — вытянулся Михаил Иванович.

— Ты где? — строго спросили из Москвы.

— В ЦК… У Первого секретаря…

— Иди к себе и оттуда перезвони мне, — потребовал Берия.

— Слушаюсь, Лаврентий Павлович…

Бессонную ночь Михаил Иванович провел не в купейном вагоне поезда «Минск — Москва». Сначала просидел в аэропорту, потом трясся в воздухе — летчики говорили, что в эти дни почему-то много было «воздушных ям». Встретил во Внуково его хорошо знакомый генерал Богдан Захарьевич Кобулов.

— Некогда, некогда, Михаил Иванович, лясы точить, — поторопил Кобулов министра, — через полчаса готовый документ должен быть на столе Лаврентия Павловича… Он не любит, когда опаздывают, пенделя любому даст…

Так Михаил Иванович попал прямо с небес в кабинет сподвижника Берии, заваленный очень и не очень нужными, а то и вовсе никчемными бумагами. Здесь же находился и Петр Павлович Кондаков, что для Баскакова сначала было полной загадкой. Лишь после, в ходе беседы и работы над документом, стало ясно, почему именно Кондаков. По национальности он был беларус. А именно этот вопрос как раз и находился в центре внимания собравшихся.

6 июня 1953 года генерал Баскаков прилетел в Москву. Первый заместитель союзного министра Богдан Кобулов поручил своему помощнику вместе с Кондаковым составить на имя Берии записку. Работали весьма активно. В течение получаса записка была продиктована стенографистке, причем в нее включались только те данные, которые показывали силовые структуры БССР, где мало работало белорусов, но имелось больше русских.

— Малость надо подчистить, — злорадно улыбаясь краем рта, заметил Кобулов.

Кондаков пожимал плечами, но молчал. По его лицу было видно, что все это ему не нравилось, но плетью обуха не перешибешь, поэтому составлял записку со всей тщательностью, зная, что Берии понравится, а что нет.

— И ты, Михаил Иванович, подпиши, таково решение Лаврентия Павловича, — сказал Кобулов, подсовывая записку под руку Баскакову, и тому пришлось оставить свой след на злополучной бумаге. Тем более что через час Баскакова вызвали в приемную Берии, где и объявили, что он освобожден от должности министра внутренних дел Белорусской ССР. Позже Михаил Иванович узнал, что Берия предлагал генералу Бельченко Сергею Саввичу вернуться на свой прежний пост, но тот отказался.

— Почему? — нахмурился Берия и поправил очки на носу.

— Я не знаю белорусского языка, товарищ министр, как же я могу в такой обстановке руководить министерством?…

— Ну, тогда… — судорожно принялся листать папку с подшитыми свежими и пожелтевшими листками Берия, время от времени заглядывая в них сквозь свои очки. — Тогда… на пост министра республики буду рекомендовать своего помощника полковника Михаила Федоровича Дечко, он и белорус, и родным языком досконально владеет, не то, что некоторые, — с сарказмом сказал он и сердито посмотрел на Бельченко поверх очков. А Дечко в назидание категорически посоветовал: — Прими все меры к укомплектованию МВД Белоруссии проверенными местными кадрами…

Полковник Дечко приехал в Минск, приступил к обязанностям министра, однако в МВД не было покоя. Оказалось, что Лаврентий Павлович предложил сменить и Первого секретаря республики — русского Николая Семеновича Патоличева.

— Патоличев тоже из Нижегородской области, откуда ему знать жизнь в Белоруссии, ее проблемы? — доказывал он Никите Сергеевичу Хрущеву и Георгию Максимилиановичу Маленкову, заменим его на белоруса Михаила Васильевича Зимянина…

Зимянина хорошо знали в Белоруссии. Бывший партизан, успешный партийный работник, он сделал после войны успешную карьеру, став вторым секретарем ЦК Компартии Белоруссии. Весной 1950 года Сталин прислал в Минск лично ему известного Н. С. Патоличева, однако отношения первого секретаря со вторым не сложились. И в конце концов их развели: в 1953 году Михаила Васильевича отозвали в Москву, назначили членом коллегии Министерства иностранных дел с приделом на посольскую должность. Лаврентий Павлович как раз искал видного белоруса, члена ЦК КПСС, В начале июня 1953 года Зимянину в МИД позвонили из секретариата Берии и попросили набрать по вертушке Лаврентия Павловича.

Toт недовольно поинтересовался:

— Как вы поналив МИД?

Зимянин пояснил, что таково было решение президиума ЦК.

— Белорусский язык знаете?

— Знаю.

— Я вас вызову — пообещал Берия и повесил трубку.

Зимянин пошел к Молотову:

— Я хотел бы остаться в МИД.

Вячеслав Михайлович дал понять, что речь идет о предложении, против которого «трудно возражать». 12 июня Президиум ЦК КПСС принял постановление о Белоруссии, и Зимянину опять велели позвонить Берии, Тот сказал, что ждет его в понедельник 15 июня. Берия принял Михаила Васильевича вечером. Говорил по обыкновению коротко:

— Решение о вашем назначении в МИД ошибочное, неправильное.

— Мое дело солдатское, — в своем стиле ответил Зимянин. — ЦК решает вопрос о моей работе. Я не могу рассуждать, правильно это или неправильно, а обязан его выполнять, как и всякое другое.

— Ваше дело нс совсем солдатское, — резонно возразил Берия. — И даже вовсе не солдатское. Белорусы — удивительно спокойный народ. На руководящую работу их не выдвигают — они молчат. Хлеба дают мало — они молчат Узбеки или казахи па их месте заорали бы на весь мир. Что за народ белорусы!.. Я написал записку в ЦК, в которой указываю на неудовлетворительное положение дел в республике. — Он посмотрел на Зимянина долгим взглядом: — Надо поправлять, и вам предстоит это сделать. — Михаил Васильевич собрался вставать, но Берия придержал его рукой за плечо, вынул из ящика стола пожелтевший листок и стал читать: — «Характеристика на секретаря подпольного ЦК ЛКСМ Белоруссии Зимянина Михаила Васильевича, рожд. 1914 г., белорус, член ВКП(б) с 1939 г., в партизанах с января 1943 года по май 1943 года. Товарищ Зимянин, являясь секретарем ЦК ЛКСМБ, с начала Отечественной войны самоотверженно работает по развертыванию партизанского движения, отбору и подготовке партизанских молодежных кадров, снабжению их вооружением, обмундированием и другим имуществом, переброске в тыл противника партизанских отрядов и диверсионных групп, налаживанию с ними связи. Товарищ Зимянин будучи секретарем подпольного ЦК ЛКСМБ, провел большую работу по организации и укреплению партизанских отрядов и созданию подпольных партийных и комсомольских организаций в Минской, Барановичской, Полесской и Витебской областях. Пользуется заслуженным авторитетом среди партизан и местного населения. Дисциплинирован, требователен к себе и подчиненным. Предан делу парши Ленина — Сталина. Начальник Белорусского штаба партизанского движения Петр Захарович Калинин». Вот ты какой, Михаил Васильевич! — закончил Берия и вдруг врезкой форме сказал: — Не ищите себе шефов, как это делали ваши предшественники. — И предупредил, что уже назначил нового министра внутренних дел республики. — Дечко Михаила Федоровича, и новых начальников областных управлений: — Кстати, все — белорусы… Вам надо с ними познакомиться… Следует поддерживать чекистов, у них острая работа, а долг чекистов поддерживать вас.

Затем после небольшой паузы Берия спросил, читал ли Зимянин его записку в ЦК о ситуации в республике, Михаил Васильевич о ней ничего не знал. Берия велел сотруднику секретариата принести экземпляр я расписал его Зимянину, Тот вышел в комнату секретариата и там внимательно ее прочитал.

Гродно полнилось слухами из Минска. Особенно это ощущалось в правоохранительных органах. За 1954–1956 годы в БССР вернулось по амнистии семнадцать тысяч человек, осужденных за антисоветскую деятельность. Но все ли они вернулись к созидательному труду? Многие продолжали совершать тяжкие уголовные преступления. Немало примяла таких амнистированных Гродненщина. Не напрасно же в Центральном Комитете Компартии Белоруссии и Министерстве внутренних дел зрела мысль просить Москву, чтобы компетентные органы приостановили досрочное освобождение. Кроме милиции, было над чем работать местным комсомольским и партийным организациям. Не хватало кадров, даже хозяйственных. В Вороновском районе председателями колхозов были люди мало того что беспартийные, но еще и глубоко верующие. Других не было, а колхозы должны были работать, растить хлеб, производить мясо, молоко, поэтому власти мирились с тем, что у иного председателя в доме был настоящий иконостас. И это в то время, когда в стране торжествовал атеизм.

Берия продолжал свои реформы по «коренизации кадров». С 25 по 27 июня 1953 года в Минске работал пленум ЦК КП Белоруссии. Местные коммунисты мужественно отстаивали свои интересы.

— Вы что, там день и ночь заседаете?! — удивилась Татьяна, когда ее муж третий день не появлялся дома. И на работе, куда она звонила, его тоже не было. — А может, ты заседаешь в другом месте, а? — накинулась она на своего полковника.

— Да, есть там и женщины, а как же, — согласился Кривичский, — все мы там, как бойцы в Брестской крепости, ни на шаг не отступаем!..

— И с оружием?…

— И с оружием… Артиллерия у нас мощная — Программа партии и Устав КПСС!..

— ВКП(б)?…

— Нет, Танюша, с октября прошлого года — КПСС, заруби себе это на носике! — Он пытался поцеловать ее в нос, но Татьяна увернулась.

— Посмотрела бы я на эту КПСС… День и ночь сидишь у нее!.

— Защищаем ее!..

— От кого?…

— От Берии!..

— Бабник?…

— О, Декамерон!.. Читала такую книжку?

— Кобели!.. И книжки такие читаете…

Три дня не умолкает пленум, речи потоком льются, словно в дни славного Октября. А у всех на душе тоска и страх. Если верх возьмет Берия, не будет у членов пленума дороги домой: кого в тюрьму, а кого, по словам самого же Лаврентия, — в лагерную пыль.

Сладкое слово — «власть»! Все будет или почти все — в твоих руках, если в них уже находится власть. В этом слове и слава до небес, и кровь рекой. Человек, имеющий в своих руках власть, находится в плену самомнения, которое мешает ему оглянуться назад, вспомнить подчас тернистый путь к этой власти. Однако наступает день, и огромнейшая пирамида, которая возвышала человека над другими, рушится. Таким днем для Лаврентия Павловича Берии стал 2 июля 1953 года. В этот черный для него день состоялся Пленум ЦК КПСС. Вот они, вчерашние друзья, соратники, знакомые лица, всегда улыбчивые, веселые, взгляды преданные, голоса мягкие, добрые, сюсюкающие, а сегодня они — мрак, явная угроза. Друзья, а как выступают, что говорят!

— Берия, понимаешь, пытался поставить органы МВД над партией! — Никите Сергеевичу Хрущеву жарко, пот с него градом, он уже рукавом рубашки вытирает его со щек, ищет в уме наиболее острый эпитет и наконец, находит, как ему кажется, самый подходящий: — Перерожденец!..

Зато из речи Лазаря Моисеевича Кагановича эпитеты сыплются, как желтые листья с осеннего клена.

— Буржуазный перерожденец! — важно дополняет Моисеевич Хрущева и обляпывает Берию еще гуще: — Мразь… авантюрист… подлец… негодяй… фашистский заговорщик!

Этот словопад обличительных эпитетов елеем льется на душу Хрущева, других членов политбюро, довольных, что лихо миновало их, но добавить свою ложку дегтя в бочку, из которой еще вчера хлебал мед, ох как хочется!

— Пигмей! — тычет пальцем в лицо Берии Маленков, но этого мало: — Клоп! — добавляет Георгий Максимилианович еще крепче.

Последнее слово за Генеральным прокурором Руденко.

— Берию под стражу! — объявляет прокурор.

«А за что? — чуть было не закричал Берия. — Еще и до проведения тщательного следствия! За антисоветский заговор с целью захвата власти, за планирование ликвидации советского строя и реставрации капитализма. Какая чушь! А вот что хотел захватить власть — верно! А кто из присутствующих на пленуме не мечтает захватить власть? Укажите такого — днем с. огнем не найдете. Просто сегодня под руку попался Берия, а мог бы кто и другой, для любого нашлись бы подходящие эпитеты. Но все пока белые и пушистые, кроме моих бывших сподручных: министра Госконтроля СССР Всеволода Николаевича Меркулова, занимавшегося и литературой, о нем Сталин сказал: «Министр государственной безопасности должен заниматься своим делом — ловить шпионов, а не писать пьесы», первого моего заместителя в МДВ Богдана Захаровича Кобулова, начальника военной контрразведки Сергея (Серго) Георгиевича Гоглидзе, министра внутренних дел Грузии Владимира Георгиевича Деканозова, министра внутренних дел Украины Павла Яковлевича Мешика, начальника следственной части по особо важным делам Льва Емельяновича Влодзимирского. Вот они, голубчики! Всех к ногтю!»

7 июля 1953 года члены ЦК КПБ, словно новую амнистию, читали Указ Президиума Верховного Совета СССР «О преступных антипартийных и антигосударственных действиях Берии» за подписями Ворошилова и секретаря Пегова. Берия был лишен полномочий депутата Верховного Совета СССР, снят с постов заместителя Председателя Совета Министров СССР и министра внутренних дел СССР, а также лишен всех званий и наград. Последним пунктом Указа постановлялось сразу передать дело Берии и его правоверных сподвижников на рассмотрение Верховного Суда СССР.

Специальное судебное присутствие Верховного Суца СССР под председательством Маршала Советского Союза Ивана Степановича Конева рассмотрело дело Берии.

— Я уже показывал суду, в чем признаю себя виновным, — сказал в своем последнем слове Берия. — Я долго скрывал свою службу в мусаватистской контрреволюционной разведке. Однако заявляю, что, даже находясь на службе там, не совершил ничего вредного. Полностью признаю свое морально-бытовое разложение. Многочисленные связи с женщинами, о которых здесь говорилось, позорят меня как гражданина и бывшего члена партии. — Он глубоко вздохнул, на память пришли Валтасаровы пиры, но потом продолжал: — Признавая, что я ответственен за перегибы и извращения социалистической законности в 1937–1938 годах, прошу суд учесть, что корыстных и вражеских целей у меня при этом не было. Причина моих преступлений — обстановка того времени… Прошу вас при вынесении приговора тщательно проанализировать мои действия, не рассматривать меня как контрреволюционера, а применить ко мне только те статьи Уголовного кодекса, которые я действительно заслужил…

«И праведники, — с горечью подумал Владимир Николаевич Кривичский, ознакомившись с судебными документами, — на сегодняшний день, конечно… — он вспомнил имена руководителей партии и правительства, — подписали постановление «О преступных антипартийных и антигосударственных действиях Берии»… И требуют портреты этой «продажной шкуры» со стен убрать, имя и самодовольные портреты из Большой Советской Энциклопедии удалить, страницы 22 и 23 с биографией этого отщепенца во втором томе священной книги, написанные, как мне известно, тем же Влодзимирским, вырвать! Чтоб другим неповадно было! — Кривичский рассмеялся про себя. — Ага, подписал этот документ Георгий Максимилианович Маленков, а у самого, наверно, уже и руки дрожали, и в ноздре чесалось… Плохой признак, Георгий Максимилианович!» — Владимир Николаевич боязливо оглянулся по сторонам — привычка!

Раньше обычного пришел домой в тот день Владимир Николаевич, радостный, какой-то просветленный.

— Только нимба не хватает у тебя вокруг головы, — всплеснула руками Татьяна. — Что такого могло случиться?!..

— Случилось, Татьяна моя Евгения Онегина…

— Твоя или Евгения Онегина?…

— Моя! — широко развел руки Кривичский. — Дулю с маком ему, этому Онегину!.. Надо вовремя любить, а не потом, когда замуж выскочила за этого… за этого… Забыл, как его!..

— В поэме не сказано, как его фамилия…

— Тем более! — Он схватил жену в охапку, закружился с ней по комнате. А теперь за Сашкой поедем!.. Теперь меня отпустят…

— А Люду и Аленку? кивнула Татьяна на маленьких дочек, которые играли на полу.

— Возьмем и их… Надо же наследниками похвастаться в Нагорном!.. Не каждым сразу такое дастся — две дочки!..