Рассвет сменяет тьму. Книга третья: Идущая навстречу свету

I

На другом конце, казалось, бескрайней страны, у западных границ, кипела своя жизнь. Александр Званцов осваивал достопримечательности древнего города Гродно. Он побывал в Коложской церкви, наполовину обрушенной с высокого берега, внизу которого шумел полноводный Неман. Но специалисты показывали и рассказывали, что церковь сложена из тонкого кирпича и в стенах были замурованы пустые кувшины для лучшей акустики. Так была построена и современница Коложского храма Киевская София. Стало быть, мастера были из одного рода-племени — древние русичи. В старом и новом замках, расположенных тоже на высоком берегу Немана, почти рядом с Коложским храмом, во время Речи Посполитой заседали сеймы и решались важные государственные дела.

Побывал Александр на улице Социалистической, где располагалось большое здание средней школы. Он подал сюда заявление в восьмой класс и собирался учиться в вечернее время. Жил он с матерью и приемным отцом в двухкомнатной квартире. По сравнению с дедовской просторной хатой в Нагорном здесь было тесновато, особенно много места требовалось двум шаловливым девочкам — его сестренкам, но Александр привыкал к такому укладу жизни. Вообще он имел сангвинический характер, не было в нем ни тягомотины, ни взрывов, ни непонятно откуда взявшихся слез, как это часто случается у меланхоликов.

Зато рядом был Скидельский базар. О таких базарах он только в книжках читал. Были в Красноконске по воскресеньям базары, куда дед носил продавать сделанные им самим деревянные ложки и гребенки. Иногда удавалось их продать, и тогда он покупал внуку слипшиеся конфеты-подушечки, но чаще ничего не продавалось, а в последнее время в магазинах появились металлические ложки и костяные или пластмассовые гребешки и дед стал безработным. А здесь чего только на базаре не было! В области создавались колхозы, но много крестьян жило на хуторах, они были единоличниками и на базар приезжали на своих личных подводах, везя на продажу все, чем могли запастись в домашних условиях: фрукты, овощи, мясо любых сортов, яйца, даже рыбу, пойманную в Немане. Много было мелких лавок-магазинчиков.

Пришлось Александру свыкаться с городской жизнью. Сначала ему казалось, что его заперли в кирпичных стенах, выйти некуда — кругом улицы, иногда широкие, иногда узкие, неприютные. Но он постепенно привыкал к этим «каменным мешкам», иногда ему нравилось потолкаться среди незнакомых людей, даже поговорить с ними. Бродил по улицам Гродно, присматривался, прислушивался. На улицах, где стояли воинские части, было немало военных, а за городом, говорят, совершали свои не весьма приятные дела какие-то националисты, то есть бывшие польские граждане, не желавшие признавать, к большому удивлению и непониманию Александра, советскую власть. В огромной России почти в каждой области были свои диалекты — где окали, а где акали. И теперь Александр часто слышал на улицах города Гродно польскую песню «Тиха вода бжеги рве…» и воспринимал ее как свою. Тем более что между государствами пролегала граница не вражды, а дружбы и взаимопомощи. Бывали какие-то неполадки, но они быстро устранялись. Сразу после войны первый секретарь ПОРП Берут попросил Сталина направить Рокоссовского министром обороны Польской народной республики. Сталин согласился. Но не понравился советский маршал недобиткам Армии Краевой, с которыми вел жестокую борьбу отчим Владимир Николаевич Кривичский. В год, когда Александр приехал в Гродно, он прочел в газетах сообщение, что Рокоссовский наконец-то вернулся в Советский Союз.

— Правильно, — сказал Александр за ужином, — нечего Герою Советского Союза делать в Польше, пусть крепит Советскую армию…

Сидящие за столом дружно рассмеялись, и Александр сразу даже не понял, что смешного он сказал. Ничего такого он и не сказал, только вспомнил о Советской армии. Отчим работал в органах, к этому времени отделы по борьбе с бандитизмом уже полностью влились в ряды милиции. Но за ужином с ними сидел человек с погонами капитана на плечах — это был капитан Молчанов Василий Киреевич, дирижер военного оркестра зенитной бригады. Он переглянулся с женой Натальей Митрофановной и улыбнулся. Жил дирижер в этом же стареньком доме, и Александр не знал, что отчим с согласия матери уже поговорил с капитаном Молчановым о том, чтобы он посодействовал зачислить его, Александра, в музыкальный взвод воспитанником. Капитан помялся, помялся, но согласился — не мог он отказать такому человеку, как Кривичский. Здорово помогла и жена его Наталья Митрофановна, имевшая дружеские отношения с Татьяной Петровной.

— А если парню медведь на ухо наступил, еще, когда он на свет появился? — выразил сомнение Василий Киреевич. — Мне музыкант нужен, а не просто солдат…

— Захочешь — научишь, — решительно сказала Наталья Митрофановна, и спорить с ней было бесполезно. И капитан согласился, зная, что командир бригады в музыку встревать не будет, экзаменовать воспитанника не станет, а дирижер научит если не на трубе или баритоне играть, то в такт бить в тарелки или по пузатому барабану.

Правда, противился сам Александр.

— Да я, кроме гармошки, ничего до сей поры не слышал, — стал доказывать он матери. Отчиму побаивался возражать, а мать, считал, должна понять и под смех, под издевательства его не подставит. А нет — он в Нагорное уедет, дед и бабка пока живы. Будет в Красноконск ходить в восьмой класс, получит там среднее образование.

Однако вернуть в Нагорное сына Татьяна не могла, совесть не позволяла: и так сын без нее на ноги поднялся, по росту ровный с нею стал, что в деревне люди скажут? О возвращении в Нагорное и Владимир Николаевич слушать не хотел.

— Нет, нет, — сказал он жене, — об этом забудем. — А Александру сказал: — А чем плохо воспитанником музвзвода побыть пару лет, а там срочная служба подойдет?… Играть на чем-нибудь будешь, в жизни пригодится. … Нет, пусть профессиональным музыкантом не станешь, понимаю, но для себя овладеть инструментом… трубой там, басом или еще чем — польза!.. Да и к армии подготовишься, с опытом срочную отслужишь…

— А как же школа?! — почти воскликнул раскрасневшийся от волнения и расстройства Александр — бросать школу он ни за что не хотел. К тому же в Нагорном он был уважаемым школьником, секретарем комсомольской организации, его даже в район часто вызывали, советовались с ним и ему советовали. И даже в районную газету заметки стал писать — его просили писать, у него это складно получалось. А здесь, в городе, все незнакомые, требования, наверное, посерьезнее, чем в деревне, да к тому же занятия в музыкальном взводе немало будут забирать времени, так что учиться на отлично в школе вряд ли он сможет. Так матери и сказал.

Она только пожала плечами и на лицо ее такая тень пала, что Александру стало ее очень жаль.

— Тем более, Саня, нас с отцом скоро в Гродно не будет, — сказала вдруг она.

— Как это не будет?…

— Отца… Владимира Николаевича в далекий и небольшой район направляют… Начальником!.. Не откажешься… А он с Молчановым договорился: берет он тебя в свой оркестр… Хорошо там! — вдруг вся засветилась Татьяна. — Музыка!.. И ты на чем-нибудь играть будешь — это так приятно… А то даже на гармошке не умеешь…

…А пока жизнь проходила спокойно. Когда Владимиру Николаевичу Кривичскому удавалось прийти домой вечером засветло, все собирались за столом, отмечали это событие. Бывал тут и Молчанов с женой, и еще сосед шофер Борис с женой Клавой. Сидели, звенели стаканами, хрустели огурцами, обсуждали то, что приходило на ум или о чем днем прочитали в газетах. Иной раз перед такой встречей Владимир Николаевич подговаривал Сашку:

— Ты, когда капитан Молчанов спрашивать начнет, говори, что немного ноты знаешь…

— Как же я знаю, когда не знаю?…

— А ты прикинься, что забыл, мол, но вспомню… Ведь не каждый день играешь!..

— Но я…

— И все равно скажи — забыл!.. Понял?

— Понял…

— То-то же…

Вопроса этого Александр, не наученный врать совершенно (дед Афанасий Фомич ругал за малейшую неправду нещадно), боялся больше всего. И однажды ужас этот случился. Отчим как-то на все лады расхваливал перед капитаном Молчановым его способности, особенно музыкальные, и Василий Киреевич возьми и спроси:

— Скажи мне, Саша, как пишется нижняя «до»: под линейкой, на линейке или выше нее?…

Тут вся прыть Александра и застопорилась. Что это за «до», что это за линейка и вообще, что такое ноты, он понятия не имел. В ответ пожимал плечами, лупал глазами на отчима и на мать. Кто ожидал от него верного ответа — так это жена дирижера Наталья Митрофановна, очень желавшая. чтобы Александр обязательно попал в оркестр к мужу Она широко раскрыв рот и глаза, с большой надеждой смотрела на парня. Не отводила от него взгляда и соседка Клава. которой Александр нравился, в отличие от грубоватого растолстевшего мужа Бориса. Ее душа жаждала молодого тела юноши, и она желала ему всяческого счастья, в надежде, что оно. это счастье, хотя бы частичкой и ей когда-нибудь перепадет. Капитан понял, что в нотах Сашка полный профан, но уважаемого партизана Кривичского обижать не стал, а только, крутнув головой, хмыкнул и произнес сакральное:

— Научим!..

И все остались довольны: Кривичский почесал в затылке. Татьяна Петровна кивнула, улыбаясь, Наталья Митрофановна с благодарностью посмотрела на мужа, Клава взвизгнула от радости. А Борис… Бориса, к счастью, не было за столом, он, как всегда, был в пути за рулем. И не видел он, как назавтра утром, когда Татьяна с дочками вышла на улицу погулять, Клава быстро поднялась на второй этаж, влетела в комнату и, подбежав к Александру, схватила его в охапку и стала жарко целовать. Для Александра это был первый женский поцелуй.

— Только не говори Борису, а то прибьет обоих, он ревнивый, — прошептала Клава, оторвалась от него и, шелестя платьем, убежала.

Александр еще долго стол посреди комнаты, расстроенный и ошеломленный, расставив ноги и раскинув руки: такого с ним никогда не происходило. Целовала мать, но разве можно было сравнить ее поцелуи с поцелуями Клавы, полными огненной страсти? Обожгла и ушла. Как ни ждал он потом Клаву с ее поцелуями, она не приходила — боялась Бориса. А тут настало время идти в воинскую часть, записываться в воспитанники.

Все произошло как во сне. Александр стал воспитанником музыкального взвода зенитной бригады. Из тридцатисемимиллиметровых зенитных пушек на четырех резиновых колесах солдаты учились стрелять по самолетам на полигоне у деревеньки Доманово. Собственно, не по самим самолетам, а по мишеням, надутым воздухом и на длиннющих тросах привязанным к самолетам. Татьяна Петровна откровенно расплакалась, увидев сына в новенькой солдатской форме, ладно подогнанной под его еще юношескую фигуру. Кривичский с удовольствием хмыкал, бережно касаясь пальцами чистых черных артиллерийских погон пасынка. На погонах были не скрещенные стволы пушек, как у настоящих артиллеристов, а лиры — музыкальные знаки отличия. Забегала попросить соли Клава, хотя своей соли и в бумажном пакете, и в солонке было полно, но чтобы хоть одним глазком взглянуть на молоденького солдатика. Жаль, что обнять его нельзя и сильно, сильно, со всей страстью, прижать к своей груди — Татьяна не позволит, да и Борис узнает — несдобровать!

Но пушки и мишени, по которым целились артиллеристы-зенитчики, а также полученный новенький карабин Симонова (хотя хотелось бы иметь новенький автомат Калашникова), больше интересовали Александра, чем тяжелые медные тарелки, которыми он должен был бить на ежедневных разводах в такт барабанщику-срочнику Косте Ермилову.

— Ты видишь, что я колотушкой бью по барабану, и ты бздым делай тарелками, — размахивая руками, учил Костя Александра. — А что ж та поперек лупишь и меня так сбиваешь с ритма?… Представь, идут солдаты строем, а ты им поперек бздым — спотыкнутся ведь и весь строй запрыгает…

— Учи, учи его, — сердился дирижер Молчанов.

— Слышишь, что говорит Моцарт, — грозил колотушкой Костя, называя дирижера, как и все музыканты, Моцартом и не иначе как с ударением на букве «а».

Днем были репетиции. Как правило, вначале разучивали или закрепляли в памяти марши. Александру полюбился «Егерский марш», красивый и, главное, легкий при изучении и игре. Да и ходить под «Егерский» солдатам было очень хорошо.

— Мне тут ерунда — ис-та-та, ис-та-та, ис-та-та, — сказал Александру музыкант срочной службы Ефим Абрамович, игравший на теноре. — Тебе на тарелках еще проще: — Бум — и все!..

— А мне дуть надо, — не то жаловался, не то констатировал свой профессионализм воспитанник Сема Гурфинкель, показывая валторну.

— Чепуха эта твоя дудка, — отверг все доводы Гурфинкеля басист Мишка Назаров, — мой геликон вот так запросто в руки не возьмешь! — И он сделал пару ревущих звуков, как в фильме «Волга, Волга», снова и снова надувал щеки и — бу-у, бу-у-у!..

Дежурный в недоумении заглядывал в комнату, где проходили репетиции: «Что тут у вас происходит?»

— Репетируем! — рапортовал Сема Гурфинкель и показывал свою валторну, а когда дежурный закрыл за собой дверь, пожаловался, потрясая перед своими глазами инструментом: — Все равно какая-никакая тяжесть… Мечтаю о флейте! Ее в карман можно сунуть. — А перед Александром он раскрывал новенькие ноты, хвалился знаниями: — Вот, только что прислали… Ноты полонеза Огинского!..

— Кто такой Огинский? — поинтересовался Александр.

— Кто же — композитор! — удивился Гурфинкель. — Знать надо!..

— Да не о том я…

— Ага, он не о том! — скривил губы Абрамович. — Ты что, забыл секретаря ЦК ВКП(б) Андрея Жданова? А?… Знаешь, чью музыку он называл «безродным космополитизмом»? Нет? Сергея Прокофьева, Дмитрия Шостаковича, Вано Мурадели, Николая Мясковского… Корифеев!.. Недавно нам запрещали играть даже Исаака Дунаевского «Каким ты был…», а уж про «Все выше и выше…» Юлия Хайта и говорить нечего!.. Буржуазная, музыка!.. Сначала тебе надо политически подтянуться, а потом уж и бить в тарелки, понял?…

— Понял, — виновато отвечал Александр, сознавая, что невольно попал как кур в ощип.

Тем более, что теперь он полностью перешел на казенные харчи и должен соответствовать этому положению, иначе кусок в горле застрянет. Надо повышать свой идейный уровень. Отчима повысили до начальника райотдела внутренних дел и заперли в какой-то забытый богом районишко, там ему полагалось вести схватки с теми, кто не хотел жить по совести и чести. С Александром решили так: зачем же было ему покидать Нагорное, если здесь, на Гродненщине, придется снова «нырять» в глушь. Армия все-таки — более цивилизованная среда, тем более что ему разрешат учиться в средней школе, а она находится в центре города, на улице Социалистической. Правда, учиться придется вечерами, но лентяй не сможет получить знания и в дневной, самой престижной школе. Завершит Александр десятилетку, а тут подойдет время — и срочную надо будет служить, в этой же воинской части останется. Не захочет играть в оркестре — уйдет в строевое подразделение. С какой стороны ни посмотри, все хорошо.

Чтобы служба воспитаннику музвзвода медом не казалась, ему также не было поблажки: подъем, физзарядка, репетиции, бывала и строевая служба, игра где-нибудь в клубах, в общественных местах, летом — в городском саду — духовой оркестр всюду желателен, даже на похоронах.

Чего не любил Александр, так это участвовать в похоронных процессиях. А какие похороны без барабана и сопутствующих ему тарелок? Александр еще сладко спал до побудки, а первый трубач оркестра старшина-сверхсрочник Петр Лемешев уже успевал пробежаться по улице Песочной. Почему именно по этой улице? Потому, что сам имел здесь квартиру, вот и забивал жмуриков, то есть узнавал, где есть умерший, и договаривался его хоронить с музыкой, естественно, за «марки», так музыканты называли деньги. И фамилия его была не Лемешев, а Кузькин, но из уважения ему присвоили весьма престижную фамилию-кличку, в данном случае — Лемешев, в честь знаменитого певца, как и дирижеру — Моцарт! После того как отлабали, то есть отработали, на похоронах начинали делить «марки». Моцарту, конечно, за глаза отваливали львиную долю, первому трубачу — вторую часть, но значительно меньшую, и так далее по нисходящей — до тарелок (им и пары «марок» достаточно). Ну а потом. известное дело, берлять, то есть пить и закусывать. Когда удавалось, то всем музыкальным коллективом дружно замачивали удачные похороны, правда, исключая Моцарта — нельзя же капитану с рядовыми чокаться и целоваться но пьяни за одним столом. Лемешеву наливали водку в граненый стакан по самые края, потом, гуртом поддерживая его сильно трясущуюся руку, доводили стакан до его широко разинутого рта, опрокидывали туда содержимое посуды, и первый трубач оркестра преображался из жалкого трясуна в первого человека на свете, веселого, жизнерадостного. И руки его уже больше не тряслись, и зубы не отбивали чечетку. И так до следующего дня, пока Бог опять не предоставит состоятельного жмурика.

Пока Лемешев не подводил; даже будучи в стельку пьяным, играл на трубе мастерски. В любом случае губы его попадали в мундштук. «Но чем черт не шутит, — все чаще с тревогой думал Василий Киреевич, — прикажут завтра строевую проводить, а играть в оркестре некому — трубач не форме!.. Так и в отставку можно загреметь…» И задумал Молчанов заиметь еще одного трубача. Был такой в местном ресторане, но больше играл на аккордеоне. Звали его Степаном Громогласовым, а чаще просто Монтя. Когда его спрашивали, на чем играешь, отвечал: на чем хотите, хоть на кочерге. А что играете? Все! Могу даже «Чардаш» Витторио Монти. Чтоб сыграть «Чардаш» Монти, надо иметь сногсшибательную технику и Громогласов имел ее. Поэтому его и звали Монтей!

— Мне все трубы знакомы, — оценивал себя Степан, — корнет-а-пиколло, просто корнет, натуральная труба, хроматическая, да любая, от первой до третьей октавы возьму… Мне это раз плюнуть!..

Таким образом, оркестр капитана Молчанова удостоился особого уважения и ему разрешили целое лето играть на танцевальных площадках городского парка. Особенно этому радовались два неразлучных друга — музыкант срочной службы баритонист Андрей Суров и воспитанник Митька Семенов — виртоуз на малом барабане. Правда, говорили, что Семенов находился под пятой у своенравного драчливого баритониста Сурова.

II

Александра отпустили проводить отчима и мать, которые уезжали из Гродно в отдаленный райцентр. Нелегко было расставаться с родными: он привязался к сестренкам, они — к нему.

— Саса, Саса! — не выговаривая букву «ш», протягивая ручонки и спотыкаясь о ковры на полу, бежали они к нему, когда он приходил, и Александр их подхватывал по очереди поднимал над головой и, звонко смеясь, кружил по комнате.

И вот они уехали. Голоса их — чистые колокольчики уже не будут радовать его так часто. Да и ему ходить к этому долгу уже нечего, разве что по какому-нибудь делу дирижера или по просьбе его жены Натальи Митрофановны, которая по-прежнему ласково принимала Александра, не вдаваясь в то, каков он из себя музыкант.

— У него нет абсолютного музыкального слуха, — говорил ей Василий Киреевич, — а без этого большим музыкантом он быть не может… Талант нужен!..

— Ах, будто ты с талантом родился! — отмахивалась Наталья Митрофановна. — Научился руками махать перед оркестром… Я тоже так смогу… мух отгонять…

— Ладно уж, примадонна! — сердился капитан, верхней губой касаясь нижней, нащупывая щетинки, — ему всегда казалось, что он плохо выбрив и ворчал: — Мухобойка!..

Все эти дни дирижер был не в духе. Недавно состоялся смотр бригады — из Москвы приезжала инспекция во отаве с генералом. Все бы ничего, стреляли на полигоне зенитчики метко и из пулеметов, и из тридцатисемимиллиметровых пушек, и даже из соток, а вот строевую шли… Капитану не хотелось даже вспоминать!.. Удачно отстреляв по мишеням, артиллеристы построились в колонны и с левой ноги двинулись мимо наспех сооруженной трибуны, возглавлял которую, конечно же, генерал с секундомером в руке. Уже это вызывало у Молчанова подозрение: опытный генерал-строевик без счетчика определит, сколько шагов в минуту делает колонна, а тугому на ухо и секундомер не поможет. Заиграли «Егерский марш», строй двинулся. Сто двадцать шагов в минуту — на этом капитан, как говорится, собаку съел, — точно задают ритм. Костя Ермолов сверху сильно бьет по натянутой шкуре барабана, а снизу удар получается слабее. Но генерал-то считает удары только сверху, и у него получается шестьдесят шагов в минуту. Это же похоронный марш!..

— А ну, еще раз! — тяжело дышит покрасневший генерал, держа перед глазами секундомер. Командир бригады, офицеры стоят рядом, но все боятся сказать генералу, что он ошибается, не так шага считает. И оркестр снова играет, ускоряя ритм. С третьего раза музыканты играют уже не «Егерский марш», а польку: с капитана пот ручьем льется, губы музыкантов из мундштуков выпрыгивают, солдаты уже бегут в строю, спотыкаются, а генерал впился глазами в секундомер и упрямо продолжает считать только удары Кости Ермолова и требует?

— Давай торжественный марш!.. Шестьдесят шагов в минуту!..

Молчанов отдувается, рукавом смахивает пот со лба, с глаз, ибо ничего не видно, и говорит Лемешеву и Монте:

— Играем, как положено…

Четвертый раз бригада проходит нормально, и генерал доволен: добился своего, не приедь он из Москвы, так тут и строевым шагом ходить разучились бы! Но, в конце концов, все были удовлетворены, и генерал с удовольствием жмет руку комбригу: хорошо людей к проверке подготовил. А замкомбрига подполковник Кирзнер отыскал все-таки Александра, с укоризной посмотрел на него, на его тарелки и снова, может быть, уже в сотый раз дал наставление:

— Надо учиться людей убивать, а не в тарелки шлепать…

«Шлепать в тарелки» — дело понятное, хоть и пустое, а вот зачем «людей убивать», Александр никак в толк не мог взять. Фашистов убивать — это правильно, что с ними церемониться, а просто людей?! Ну, Сидорку, что каждый день с хмельными тараканами в голове под забором воинской части валяется, можно под зад коленом наладить подальше, а старушку, что идет утром в магазин за краюшкой хлеба, за что убивать? Уж лучше в тарелки шлепать.

Но как бы там, ни было, инспекторскую бригада прошла на удовлетворительно — можно несколько и успокоиться. Теперь днем репетиция — октавы выдувать, Александру тоже дали тенор — учись делать «ис-та-та», затем — время для чтения книг. В бригаде четыре библиотеки, любых книг навалом, читай, не ленись, и у Александра во всех четырех библиотеках заполнены формуляры. Прочитал всего Тургенева, взялся за Алексея Толстого: «Петр Первый», «Хождение по мукам» — все не то по сравнению с Тургеневым, нет того щемящего чувства за строчками, даже толстовский сборник «За старыми липами» не удовлетворил. И Александр пишет очередную заметку в армейскую газету «Советский воин» о том, как проходили стрельбы зенитчиков по мишеням. Пишет тайком, чтоб не увидели коллеги по цеху, ибо засмеют. Они глубоко убеждены: если он никудышний музыкант, то и заметку написать не сможет.

Играть летом в городском парке одно удовольствие. Александр научился на теноре выдувать «ис-та-та», старался произвести ноту без фальши. Моцарт не сердился, стало быть, вечер проходил удачно. Александр подсчитывал дни, сколько оставалось ему тянуть лямку воспитанника, надеясь перейти на срочную службу и сразу же покинуть оркестр: он хотел копать канаву, но со всеми, во всяком случае нс хуже, чем другие. Музыкантом он мог бы быть тоже не хуже других, но тут все зависит от таланта, от наличия музыкального слуха. Ради матери, ради отчима, которые просят его продержаться еще немного в оркестре, он откровенно мучился, находя успокоение в чтении книг, а реже в написании заметок в газету.

— А кто тут у вас Званцов? — бесцеремонно войдя в комнату, где оркестр репетировал хор девушек из оперы Верстовского «Аскольдова могила», спросил дежурный. — Все посмотрели в сторону Александра, который невольно опустил вниз тарелки.

— Здесь он, а что? — насторожился капитан Молчанов.

— Завтра с утра в штаб армии? — И дежурный зачем-то показал руку с красной повязкой и белой надписью «Дежурный» на ней. — Генерал вызывает, — прищелкнул он языком. — Зачем? Не спрашивайте, не знаю… А если бы и знал, не сказал бы, — хитро подмигнул он и ушел.

Молчанов пожимал плечами и по привычке верхней губой пробовал нижнюю — есть ли щетинка. «Что-то натворил, стервец, — думал дирижер. — Честь на улице не отдал офицеру, а тот и донес… Нет, правильно говорит Наталья: пора в отставку и в Харьков, на ее родину, там никаких тебе генералов с секундомерами в руках!..» Окружили музыканты Александра, строго допрашивали, что натворил, а тот только бледнел и беспомощно разводил руками:

— Честное слово, ни слухом, ни духом…

— Будет тебе и слух, и дух, — язвил баритонист Суров.

— А за тебя и нас пенделями наградят-таки, — грозно предрекал валторнист Сема Гурфинкель.

— Не дрожи, Сашко, — поддерживал оробевшего Александра виртоуз малого барабана Митька Семенов, — меня не раз вызывали… Ага… И прогоняли!.. А я из одного оркестра — в другой, во всех военных оркестра уже лабал, только в кремлевском еще не довелось… Между прочим, тарелки, как и барабаны, во всех оркестрах нужны, особенно в военных… Не выгонят!.. Хочешь, я тебе про «Аскольдову могилу» расскажу?

— Мне только про могилу и слушать теперь! — воскликнул раздраженный Александр. — Хоть бы объявили, за что вызывают, за какой грех наказывать будут, а то вызывают — и все!..

— Была бы охота наказать, а грех всегда найдется, — сказал Семенов. — Меня не раз… ни за что… Ага!.. Я тебе чего про «Аскольдову могилу»… Они, — кивнул он в сторону музыкантов, — играют, а про что, про кого, кто написал, о ком, зачем — не соображают и не хотят знать… Потому что читать не любят!.. А ты много читаешь, мне это нравится, молодец!..

— А что тут знать, Дир и Аскольд… Их князь Олег обоих… под нож… Хоть и родственники!.. Ему власть в Киеве понадобилась…

— Во, а спроси у нашего Лемешева!.. Ни в зуб ногой… В башке пустота!.. Как и у Монти… Кстати, сегодня в городском парке, — вспомнил Семенов, — Монтя меня опять предупредил: в перерывах между танцами он будет концерты давать, на аккордеоне свой «Чардаш» пилить, а я чтобы подыгрывал на барабане. Ладно, нетрудно…

— Лучше подыгрывай, чем с Суровым бегать… Задирается он со всеми!..

— Классный баритонист!..

— И скандалист классный… Ты бы, Митя, подальше от него…

— А чего?… Я всегда ему на помощь… А он горой за меня!..

Все в оркестре ждали возвращения Александра. То, что он вернется, никто не сомневался — ничего уголовного не совершил, но все же… Особенно дрожал, капитан: не напрасно его подчиненного вызвали в штаб армии, чем черт не шутит… Хотя если генерал за дело берется, то черту делать нечего, позовут и дирижера — воспитывать надо подчиненных, а не только руками махать. Ждали тарелочника Званцова мрачным и перепуганным, а он явился радостным и сияющим, как солнце после темно-лиловых туч и грозового ливня.

— Вот! — в поднятой руке Званцов держал новенькую толстую книгу — С собственноручной подписью генерала!..

Оказалось, терелочника вызывали в штаб, чтобы поощрить — вручить роман писателя Николая Чуковского «Балтийское небо» за активное участие в военкоровской работе армейской газеты «Советский воин». Молчанов облегченно вздохнул: беда миновала! Он только погрозил пальцем Александру: больше, мол, так не шути!

Искренне радовался Семенов и сделал такую трель на своем барабане, что даже Лемешев, считавший себя мэтром, позавидовал мастерству Дмитрия. С этого момента Семенов и Званцов крепко подружились. Может быть, еще и потому, что оба играли на ударных инструментах — как говорится, сроднились с помощью профессии. Да и поговорить они могли только друг с другом — оба много читали и у них были общие интересы, особенно касающиеся музыки, ее истории, жизни композиторов. Именно Семенов ввел Александра в мир Глинки, Чайковского, Беллини, Верди, Бизе. В то время на экранах немало шло музыкальных фильмов, и ребята вместе их смотрели, обсуждали. А в городском парке с танцевальной площадки звучали старинные русские вальсы, польки, кадрили, и молодежь танцевала, веселилась, радовалась жизни.

— Сегодня Монтя ленится, — сказал Дмитрий Александру, — свой «Чардаш» не будет играть, поэтому в перерывах и я свободен!.. Сходим с девчонками? — нагнулся к Александру Семенов.

Александр отрицательно покрутил головой, краска залила его лицо — ему стало стыдно за прошлый раз. Недалеко от городского парка дремала темная узкая улочка. В один из таких же темных домов и привел Семенов два дня назад Александра. Их встретили две девицы, не совсем молодые, но ласковые, одна из них обожгла своим дыханием лицо Александра, и у него закружилась голова. Это впервые, такого с ним прежде не бывало: дело молодое, кровь горячая, почему бы и… И музыканты задержались. У Александра предательски дрожали от волнения и неизвестности руки, краснело лицо и в конце концов девице эта возня надоела, она со злостью оттолкнула его от себя и убежала, что-то не совсем приятное бормоча. Дмитрий, когда они возвращались в парк, расспрашивал друга, как все прошло, а тот отмалчивался, правду сказать стыдился и врать было неловко, да и не умел он складно врать, И вот Семенов опять зовет его, и, наверно, опять на темную улицу к незнакомым девицам. Но Александр, помня неудачу, идти на свидание боялся.

— Да я что-то нынче… — принялся отнекиваться он, — голова что-то… Давай в другой раз, а, Митя?

— Ну, как хочешь, — ответил тот.

Оркестр продолжал играть. На танцплощадке откуда-то появились моряки. Пока звучал «Осенний сон» и молодежь самозабвенно кружилась, все было хорошо, спокойно. А в перерыве началось непредвиденное. Говорили потом, что один из моряков стал доказывать свое превосходство над всеми, особенно когда заметил, что его выходка нравится некоторым девушкам. Навести порядок, как обычно, взялся баритонист Суров. Слово за слово, мат за матом и в ход пошли кулаки. Завязалась драка, что часто бывает на танцевальных площадках.

— Дай! — Суров протянул руку Дмитрию Семенову, и тот, не отдавая себе отчета, машинально снял ремень и подал его другу…

Драка, крики, визги. Прибежали два работника милиции. Но было поздно — на танцплощадке без признаков жизни лежал моряк, начавший потасовку, и по щеке его текли струйки крови: удар металлической пряжкой пришелся по виску, что и привело к несчастному случаю. Ударил баритонист Суров, а ремень принадлежал барабанщику Семенову.

Погиб человек, убит в бессмысленной драке — страшнее преступления не бывает. Сурова и Семенова взяли под арест. Помнит Званцов военный суд, который проходил в воинской части. Александр старался не ходить на суд, ему было больно и жалко Семенова. Громом с ясного неба прозвучал над головой воспитанника суровый приговор. Виртоуз-барабанщик получил тюремный срок, вина его заключалась, скорее всего, в том, что именно его ремнем был убит моряк, хотя Семенов лично удары не наносил. Но в потасовке участвовал? Участвовал. Отвечай! Жизнь его на этом не заканчивалась, однако перспектива музыкальной карьеры угасла, словно вечерняя заря в непогожий день.

Еле удержался на службе дирижер капитан Молчанов. Но стало понятно, что в день окончания срока службы его немедленно уволят. Поэтому разговоры об отъезде в Харьков проходили уже ежедневно. Оркестр в городской парк больше не допускали — играй марши: встречные больше на разводах, обычные — во время строевых учений, и никаких тебе вальсов и полонезов.

— Монтя, скажи прощай своему «Чардашу», — обидно шутил над Громогласовым коллега Лемешев.

— Почему моему? — кривил губы Степан. — Скажи об этом Витторио Монти.

— Ладно, ладно, — успокаивал музыкантов дирижер, — все уляжется, забудется, — а вы почище играйте как ни в чем не бывало… Сурова мне жаль как баритониста, а как человека — нет, очень вздорный. А вот Семенова — жаль, попал, как кур в ощип…

Почти ежедневно в оркестр приходили новые ноты классических произведений, музыки советских композиторов и народных песен. Музыканты с увлечением разучивали отрывки из опер, мелодии из кинофильмов. Не было раздолья ударникам в духовом оркестре. Даже мастер игры на геликоне Артем Довбыш приуныл.

— «Половецкие пляски» принесли, но что мне в них? — жаловался он Молчанову. — Всякий раз вспоминаю фильм «Волга, Волга» и партию баса из «Музыкального момента» Франца Шуберта «Смерть Изольды» на великой русской реке, где, как утверждал герой картины Иван Иванович Бывалов, лично ему знакомый товарищ… Шульберт… оставил больше пауз, чем звуков…

— Нс волнуйся, Артем, придет и тебе что-нибудь этакое, — обнадеживал Довбыша дирижер, — весь город услышит твой геликон…

— Дембель на носу, товарищ капитан, скоро я вам сплошную паузу оставлю, — сокрушался басист. — Будет мой геликон реветь в вологодских лесах, пусть олени с оленятами слушают… Ага!..

После драки со смертельным исходом и суда к оркестрантам стали подходить заметно строже. Ведь сняли стружку и с дирижера: как профессионал он, может, и неплохой, а вот воспитатель никудышний — только бы до пенсии продержаться. Александр старался оказать ему всяческую помощь — как много читавший, он находил в книгах высказывания разных светил: и отечественных, и зарубежных.

Мало я с вами провожу политической учебы, — говорил дирижер, — методы моего воспитания сильно устарели…

— Товарищ капитан, при чем тут ваши методы воспитания! — отвечал Александр Молчанову. — Молодежь испокон веков была неисправимой, ее всегда тянуло на что-нибудь противоправное… Вот я вычитал, что говорил о молодежи граф Александр Христофорович Бенкендорф…

— Кто?! — поднял рыжеватые брови над переносицей Молчанов и удивленно посмотрел на Званцова. — Какой еще граф?!

— Тот, что при царе Николае Первом жил… Что за Пушкиным наблюдал…

— Час от часу не легче!.. При чем тут Пушкин?!.. Званцов, лучше бей в свои тарелки! — Александр, не показывая обиды на лице, замолчал, а дирижер после длительной паузы вдруг спросил: — И что он, граф этот, с Пушкиным?…

— Царю сказал, что Пушкин — большой шалопай, но если с ним позаниматься, то можно будет иметь немалую выгоду…

— А Пушкин?

— А Пушкин ему эпиграммку:

— Правильно, Пушкин за стихами в карман не лез, молодец! — Молчанов задумался, попробовал верхней губой нижнюю — не колется, и вдруг напомнил: — Но ты про молодежь начал…

— А, — кивнул головой Александр, — про молодежь Бенкендорф нелестно говорил… И тогда молодежь такой же… неуправляемой была…

— Но есть же высказывания о молодежи Ленина, Калинина, а ты — граф… Он — враг нашего общества!. Знаешь, какое у нас общество? Социалистическое!..

— Граф Бенкендорф воевал за Россию, трудился на ее благо, первые железные дороги под его присмотром прокладывали… А его сестра Дарья Христофоровна — первая женщина-дипломат в России… Бывает не граф, а мужик мужиком, но предатель или вор…

— Нет, Званцов, ты меня, смотри, подведешь под монастырь, — возмутился капитан Молчанов. — Где ты таких мыслей нахватался?

— Читаю много, товарищ капитан…

— Не то читаешь, Званцов, не ту литературу… Слыхал я, что и по ночам читаешь?…

— Бывает…

— Запрещаю!.. Я хоть и не граф, а… прикажу дежурному по казарме свет выключать… Хотя ты ж не в казарме читаешь!.. Ох и хитрый ты, Званцов, был бы ты в музыке таким докой, цены б тебе не было!..

— По-моему, товарищ капитан, заставили канаву копать — копай ее не хуже других, а даже лучше…

Ты смотри мне, докопаешься! — погрозил пальцем дирижер Александру.

«Пальцем погрозил — это чепуха, не страшно, — подумал Александр, — поскорей бы на срочную перейти…» Однако до срочной ему надо было служить и служить. Каждый день превращался в год, хотя Александр уже мысленно сочинял рапорт на имя командира полка с просьбой перевести его из музыкального взвода в батарейный расчет. Он любил музыку, но слушать, а не играть.

— В любом деле надо быть равным со всеми, а то и лучше всех, — объяснял он Семену Гурфинкелю, — но последним быть в оркестре — извини подвинься, Сема, не по мне это, так что лабайте без моих тарелок…

— А мне бы флейту… — гнул свое Гурфинкель — флейта оставалась для него заветной мечтой, и Званцов искренне жалел, что у него не было денег, чтобы купить другу заветный инструмент. «Напишу пару очерков о лучших воинах-артиллеристах в газету, получу кучу денег и куплю Семену флейту», — мечтал Александр и в блокнот брал на заметку отличившихся бойцов, авось попадется достойный для целого разворота газеты.

На флейту Александр заработать в то время не мог, но в газету все чаще писал, и его печатали — от маленьких шпаргалок до больших статей и даже очерков. Близилось время расставания с оркестром. Это понимал и дирижер капитан Молчанов. Однажды, когда музыканты в очередной раз репетировали марш «Прощание славянки», к ним пришел корреспондент газеты «Советский воин» старший лейтенант Игорь Крапивин, представился Молчанову, а когда назвал фамилию Званцова, дирижер буквально опешил:

— Что, теперь им уже заинтересовалась и газета?! — и капитан заволновался, поэтому по привычке верхней губой нащупал нижнюю, проверяя, насколько выросла щетинка, не пора ли побриться.

— Нам хорошие авторы нужны, — ответил Крапивин, — поэтому редакция хочет поближе познакомиться с Александром Званцовым…

— Он у нас ударник…

— Звенеть тарелками — дело нехитрое, — рассмеялся старший лейтенант, — а вот написать хороший очерк о воинах не каждому дается…

В тот же день Званцов имел беседу с редактором газеты полковником Костюковским, который предложил Александру написать о стрельбах артиллеристов и о том, как их поздравляет генерал.

— Какой генерал? — поинтересовался Званцов.

— Неважно какой, — усмехнулся Костюковский, — главное — генерал… Фамилию его необязательно называть… Генерал и все!..

— Сколько было стрельб, но я никогда на них не видел генералов, — наивно признался Званцов, — они там не бывают…

— А ты напиши, что он приехал и поздравил солдат с успешной стрельбой… В очерке пять процентов правды — это уже очень хорошо, — заверил Костюковский и пообещал: — Напишешь — опубликуем и обсудим… Мы думаем взять тебя в штат редакции, Званцов, как ты на это смотришь?…

— Товарищ полковник! — не скрывая эмоций, обрадовался Александр. — Это же не в тарелки бить!.. О журналистике я всегда только мечтал!..

— Ну так превращай мечту в реальность… И, кстати, Званцов, есть такая возможность… — усмехнулся Костюковский и приставил указательный палец к своему виску, вспоминая: — Мне звонили… Далеко ходить не надо: в вашей зенитной бригаде, конкретнее в пулеметном полку; планируется соревнование пулеметных рот… Напиши об этом!.. И генерала там выдумывать не надо: конечно, если придет — хорошо, а на нет и суда нет, обойдемся без генерала…

И служба Александра стала круто меняться.

Пулеметчики соревновались, кто быстрее разберет и соберет пулемет ЗПУ-4 на базе КПВ или ЗПУ ДШКМ, подготовится к стрельбе, откроет огонь по движущейся мишени (как шутили солдаты, «по кабану из фанеры»), потом по надутому мешку, который на определенной высоте тащил за собой по воздуху на длиннющем шланге самолет. Александр, не раз бывавший на полигоне, видел, что на обычных учебных стрельбах воины старались показать свое умение стрелять по вражеским летательным аппаратам, и там чувствовалась только сосредоточенность пулеметчиков, а в процессе соревнований добавлялись еще и эмоции, спортивный азарт. Соревновались почти целый день, были показаны хорошие результаты. Блокнот Званцова наполнялся интересными замечаниями, сравнениями, впечатлениями.

Рота, где служил старшина Виталий Маркелович Столенко, по всем показателям вышла в соревновании на первое место. У офицеров всех рот был свой сбор, на котором они отметили победу или пока еще отставание, которое вполне преодолимо. Старшины же других рот навалились на Столенко: «Ты победил, значит, рассчитывайся за успех, давай, обмывай победу». Пришлось Столенко раскошеливаться, организовывать «полянку» в своей собственной квартире, но, чтобы ему было не совсем накладно, старшины сбросились по несколько рублей дополнительно — и стол ломился от продуктов. Помимо военных, позвали близких и знакомых гражданских. Не забыли и корреспондента армейской газеты «Советский воин». Рядовому Званцову сидеть за одним столом с офицерами не с руки, этикет не позволяет, а здесь самое ему место. Тем более что он быстро наткал об этом соревновании подробную и справедливую статью, получившую высокую оценку у редактора газеты полковника Костюковского. Но его просьбе Званцова и отпустили из полка на эту званую вечеринку.

Людей собралось немало, Были громкие тосты в честь нынешних и будущих победителей соревнований, вина лилось немерено, закусок тоже хватало. Но не только ради всего этого собирались пулеметчики. После изрядной выпивки и обильной закуски, естественно, потребовались песни, И тут само собой вспыхнуло соревнование — каждый старался пошли свое умение, свой талант. Только корреспондента не заставляли петь: пусть слушает и оценивает. А потом, может, напишет и опубликует в газете, как на вечеринке отмечали победу (в рамках дозволенного, конечно, чтобы военный цензор не взроптал).

За столом были и молодые женщины, жены и сестры старшин, В употреблении вина они не соревновались, а вот в песне — куда там до них старшинам!.. Особенно одна приглянулась Александру. Лицо у нее было смугловатое, красивое, глаза большие, серые. Черное платье обтягивало молодую, словно выточенную, фигурку. Голос у девушки был сильный, от природы поставленный, с приятным тембром.

— Затяни, Оксана, свою, что вчера ты пела, — просил виновник торжества се брат Виталий, старшина победившей в соревнованиях роты, тоже смугловатый, как сестра, худощавый, но с узким лицом и оттого малопривлекательный. — Ну, затяни! — не то просил, не то требовал он, желая показать, что семья Столенко — не только в военном деле непревзойденные пулеметчики, но и в песенном искусстве не лыком шиты.

Сестра отставила от себя на столе рюмку с недопитым красным вином, вытерла рукой влажные губы, подождала, пока прекратятся галдеж и пенис пьяных людей, мычащих и тянувших, как говорится, кто в лес, кто по дрова, глубоко вздохнула и запела:

Голосом она сразу счала выделяться среди писклявых женских голосков.

продолжала Оксана, глядя на руки брата, которыми он принялся размахивать в такт песне, подражая невидимому дирижеру.

Все сидящие за столом притихли, заслушались. Перед ними была певица с природным талантом, нигде и никогда не учившаяся, не знавшая нот. Слушая, Александр незаметно для самого себя отодвинул в сторону рюмку с вином и невольно подумал: «Это моя судьба»,

Вскоре соревнование в пении вновь превратится в соревнование тех, кто одним махом выпьет граненый стакан водки. Победителей оказалось мало — все так уже нагрузились спиртным, что зажги спичку, поднеси ко рту, выдохни и тут же забушует пламя.

— О, товарищ лейтенант! — вдруг в самый разгар этого необычного состязания услышал Александр голос старшины Виталия Столенко, который раздвигал товарищей, подставляя стул пришедшему офицеру. — Павел Григорьевич, просим!

— За столом у нас никто не лишний!.. — хрипло запел кто-то из друзей Столенко.

Лейтенант Зайцев был невысокого роста, щуплый и рыжий, даже брови его были оранжевого цвета, Придвигая к себе стул, он смотрел. не на стол, а на Оксану, которая перестала петь и искоса покосилась на лейтенанта. Оказывается, он оставил офицерский сбор и пришел сюда ради Оксаны, за которой ухаживал, но все как-то безуспешно — ей не нравились его рыжие брови, а он с помощью ее брата, старшины Столенко, надеялся завоевать ее любовь. Александр это понял, когда после пирушки стали танцевать под патефон «Брызги шампанского». При первых звуках музыки лейтенант подбежал к Оксане, протянул руку, приглашая ее на танец. Она недовольно крутнула головой, но танцевать пошла, лишь пару раз кинув грустный, даже какой-то обиженный взгляд в сторону Александра. Но не мог он противопоставить черные погоны артиллериста золотым погонам офицера, хотя и тех же войск.

И все же он был уверен, что главная тайна хранилась в коротких взглядах Оксаны на него, а не в улыбке, с которой она обращалась к лейтенанту Зайцеву. Ну что танец — прошли круг, прошли другой и расстались. С большой надеждой, затаившейся в душе, возвращался Александр с вечеринки. «На заре ты ее не буди, — зазвучал в его музыкальной памяти знакомый голос Лемешева, — на заре она сладко так спит…»

III

Служба Александра Званцова подходила к концу. На ладан дышала и армейская газета «Советский воин» — ходили упорные слухи, что ее не сегодня-завтра закроют. Но она все еще подавала признаки жизни, публикуя на своих небольших страничках материалы о войсковых частях армии. Редактор, полковник Костюковский, шумно и тяжело вздыхая, словно продавай на базаре последнюю корову, читал статьи и заметки. Один правил и складывал справа, другие перечеркивал и отправлял налево.

Из достоверных источников мне известно, что дивизионные газеты пока еще останутся, — оторвавшись от почты, повернул он усталое лицо в сторону сидящего недалеко Званцова. — Но… твоя служба кончается? Александр молча кивнул головой. — То-то и оно… Парень ты не ленивый, перо у тебя не тупое, мог бы и в дивизионной газете поработать…

— Мог бы, товарищ полковник, — согласился Званцов.

— Но ты же скоро снимешь погоны…

— Сниму… как только срок подойдет…

— А в дивизионках вольнонаемных не будет, вот в чем загвоздка, — вздохнул Костюковский. — На сверхсрочную тебе пойти, что ли…

— Опять погоны?… Нс хочу, товарищ полковник, — покрутил Званцов головой.

— А зря, почесал левую бровь Костюковский. — Сверхсрочная служба легче срочной…

— Знаю, но…

— Зря, — повторил полковник, — однако тебе виднее, хотя журналист из тебя мог бы получиться… Там вон ящик с бумагами, еще с войны, будет время — разберись, что не нужно — выброси…

— Хорошо, товарищ полковник…

Костюковский вновь углубился в чтение готовых материалов для очередных номеров газеты. Он знал, что скоро будет последний номер, но когда эго будет, не догадывались даже в штабе округа. После работы в Одессе, а потом на Урале Георгий Константинович Жуков вновь был возвращен в действующую армию и назначен министром обороны СССР. С его приходом несколько ослабела идеологическая работа в войсках. Армейские газеты были ликвидированы, в том числе газета «Советский воин», где сотрудничал Александр.

Некоторых из его товарищей по службе уже демобилизовали, и он с нетерпением ждал своего дня. Оставалось неясным, куда уезжать после выхода на гражданку. Нужно было искать учебу или работу после демобилизации. Главное, что хотелось, — это погоны снять: пять лет на плечах и все «рядовые». Это тяжело. Собирался поехать учиться в Ленинградское военно-политическое училище — офицер отговорил, ссылаясь на свое тяжелое положение по службе; решил поступить в МГИМО — не взяли: родился на оккупированной территории.

Нашел даже единомышленника — местного, скорее начинающего, чем молодого, писателя — Белоновича Владимира Григорьевича. Владимир был старше Александра, участник войны, хоть и в конце ее. Но зато пришлось ему наводить порядок в 1956 году в Венгрии,

— Не я был там главным, — подмигнул Владимир Званцову, — два маршала — Жуков и Конев…

— И что там было? — неуверенно спросил Александр. — Венгры ведь, они… — Он начал вспоминать рассказы бабки и деда о мадьярах, полк которых почти всю осень и ползимы стоял в Нагорном. — Нет, у нас они ничего, но в других местах Воронежской области здорово лютовали над мирными жителями…

— Знаю, говорили, — ответил Владимир. — Был даже приказ — венгров в плен не брать!.. Они теперь оправдываются, что не знали, как обращаться с партизанами и их семьями… Узнают, что партизан из такой-то семьи, — уничтожат под корень всю семью — и стариков, и женщин, и детишек… Но то война была, Сашка, а тут антикоммунистическое восстание…

— Фашистский мятеж!..

— Можно и так сказать… А если точнее, то хортистский…

— Расскажи, а?…

— Что рассказывать… Надломилось что-то в моей душе тогда, не нужно нам было вмешиваться в их дела… Ну, творили хортисты во время войны на нашей территории преступления, они наказаны, хортистская Венгрия повержена, теперь она мирная, пусть живет… Могу… — Белонович достал из ящика своего письменного стола толстый блокнот, стал листать его. — Могу кое-что вспомнить, я тут… записывал… Операция называлась «Вихрь», разработал ее маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков…

— Ого! — округлил глаза Александр.

— Да! Прибавь сюда еще маршала Ивана Степановича Конева!..

— А венгры?…

— Я записал, что говорил исполняющий обязанности премьер-министра Золтан Тильди. — Владимир полистал блокнот, нашел нужную запись. — Вот, вот… «Мы-малая нация, — говорил он по радио, — но мы хотим свободно жить в нашей стране, жить своей национальной жизнью. Жить во взаимном уважении с народами и нациями, которые уважают свои национальные особенности, свою культуру, свою национальную волю. Мы хотим жить в мире со всем миром, в особенности с соседними демократическими странами…»

— Хорошо он сказал, — прервал писателя Александр. — Хотят жить в мире со всем миром!.. Но зачем же вы, мадьяры, были под Воронежем?… Бабушка мне рассказывала, что даже в моем родном селе Нагорном зимовали. … Каким ветром вас туда занесло? Желанием жить в мире со всем миром?… Нет, гитлеровским ветром занесло вас к нам…

— Война — такая штука, Саша… Так испокон веков велось…

— Война только закончилась, вам все простили, живите. …

— Они по-своему хотели жить…

— Как по-своему?

— А вот послушай, что дальше говорил Тильда. — Владимир нашел нужную страничку. — Здесь… «… я объявляю, что с сегодняшнего дня мы отменяем систему обязательных продовольственных поставок, которая была столь тяжким бременем для крестьянства…»

— Кому шли эти поставки?… Советским людям?… Бабушка рассказывала, — горячился Александр, — в сорок седьмом году у нас люди с голоду пухли, а им СССР поставлял продукты, у них тоже был неурожай!..

— Тильди утверждал: «Я уверен в том, что теперь крестьяне будут лучше обеспечивать город и трудящихся продовольствием, чем это было раньше…» — продолжал очевидец венгерских событий.

— Бабушка правду мне говорила! — возмущался Званцов. — Вот он, наш интернационал!.. Гнилым он оказался!.. Крестьяне почти всей Европы, вместе с гитлеровцами напавшие на нас, наших же крестьян вешали…

— Они и своих не жалели… На одной из улиц Будапешта мы увидели до крови истерзанного человека, повешенного вниз головой, — вспомнил Белонович. — Мы к людям: зачем вы так? А они: это Ласло, он служил у Дьердя Терё… Мы потом узнали, что этот Ласло действительно работал в службе госбезопасности, до этого воевал, был под Воронежем… Да, как ты называл свою деревню, ну, где родился?

— Нагорное, а что?

— По документам этот Ласло был в Нагорном и даже спас там жителей…

— Так это о нем… о нем, — взволновался Александр, — о нем до сих там вспоминают как о спасителе от пожара… Немцы сожгли бы всех в клуне, это такой огромный колхозный сарай…

— Вот и не верь в чудеса! — воскликнул Владимир. — Некто мадьяр Ласло спасал людей в Нагорном…

— А перед этим он, говорят, хотел сдаться русским, когда под Иловкой их полк повели в бой… Он говорит, я пушку (так он называл винтовку), стволом в снег, руки вверх, а русская «Катюша» — пах, пах, пах… Пришлось бежать со своими…

— Ну, Ласло одно, Иштван — другое… Как у нас в гражданскую: Иван на Петра, Петр на Ивана, отец на сына, сын на отца, брат на брата, — глубоко вздохнул Владимир. — Но тут бы нам не следовало вмешиваться — пусть сами у себя наводят порядки… Вот что Имре Надь по радио на русском языке объявил: «Говорит Председатель Верховного Совета Венгерской Народной Республики Имре Надь. Сегодня рано утром советские войска атаковали нашу страну с целью свергнуть законное демократическое правительство Венгрии. Наша армия ведет бои. Все члены правительства остаются на своих местах. Я заявляю это народу нашей страны и мировому общественному мнению».

— Вот видишь, Володя, Венгрия уже ходила под Сталинград, получила по шее, но Имре Надь опять обращается в мировому общественному мнению, — сказал Александр. — Совести у него нет!

— Да, сбежал он в посольство Югославии, у нас ведь с Тито нелады, — заметил Белонович. — Думал там отсидеться… Не удалось!.. А мне эти события в Венгрии душу надломили… Да, я под командованием генерал-лейтенанта Петра Николаевича Лащенко участвовал в операции «Вихрь». Бойцом спецотряда овладевал мостами через Дунай, поднимался на гору Геллерт, брал Буддийскую крепость, здания парламента, ЦК ВПТ, министерства обороны, управления полиции, занимал вокзалы Нюгати и Келети, площадь Москвы (да, есть там такая площадь), штаб сопротивления в кинотеатре «Корвин», радиостанцию «Кошут»… Знаешь, сколько венгров полегло?

— Нет.

— Две тысячи шестьсот пятьдесят два повстанца!..

— А наших?…

— Шестьсот шестьдесят девять человек!.. Двадцати пяти было присвоено звание Героя Советского Союза, тринадцати из них — посмертно… Маршалу Жукову дали четвертую Золотую Звезду Героя…

— И что, они сами по себе поднялись и сражались, без иностранной помощи? — засомневался Александр.

— Конечно, не без помощи… Сам-то сбежавший Хорти, друг Гитлера, находился в Португалии и очень просил помощи у Запада, однако… вступать в войну с СССР из-за Венгрии никто не посмел, но (и это подтверждено документально) после ликвидации вооруженных групп в руки войск МВД и органов полиции Венгерской Народной Республики попало большое количество оружия западного производства, в том числе немецкие автоматы МП-44 и американские пистолеты-пулеметы «Томпсон»… И все-таки не наше дело устраивать там жизнь… Выбили фашистов — и все!..

— Они были на нашей земле, совершали преступления, за это больше их карать надо, чтобы впредь к нам не лезли!..

— Но тут мы с тобой, Званцов, расходимся…

— Как в море корабли. — засмеялся Александр, вспомнив кинофильм «Два бойца», где эту фразу емко сказал apтист Бернес, а потом уже серьезно добавил, рассуждая: — Извини, Володя, но я должен тебе сказать то, что знаю, о чем читал, о чем долго размышлял… Страна наша большая, богатая, вся таблица Менделеева у нас!.. Нам завидуют и нас боятся, поэтому, кроме мелких пакостей, мелких нападений, раз в столетие собираются мудрецы, вооружаются и нападают на Россию. Нападают, получают пинок под зад и уходят назад. Успокаиваются, забывают о позорном пинке или даже начинают о нем, как это ни странно, скучать и вновь собираются в бесславный поход, чтобы получить новую порцию по шее… В этом мы не должны с тобой, Володя, расходиться, это практика, жизнь.

— Но Европа, цивилизация!..

— У нас своя цивилизация и еще неизвестно, чья достойнее, хотя… — задумался Александр и потер ладонью правой руки зачесавшийся кончик носа. — Хотя, на мой взгляд, наша цивилизация на голову выше европейской…

— Войны, кровь! — воскликнул Белонович.

— А Европа без войны и крови?… На крови она замешана, на густой, подчас невинной! — парировал Званцов.

Они часто спорили, горячо, даже ожесточенно, но заканчивали спор всегда мирно, по-дружески.

Редакция газеты «Советский воин» часто подбрасывала Александру работу.

— Званцов, там несколько ящиков с бумагами, ты бы порылся в них, — скорее попросил, чем приказал Александру редактор Костюковский. — Что подходящее — оставь себе, может, пригодится, не заслуживающее внимания — выбрось, предай огню! Нам все это скоро в утиль сдавать…

Служба идет, даже когда роешься в бумажной трухе. А в ящиках оказалась не труха. Да, есть маленькие рукописные заметки, написанные, может быть, прямо в окопе между атаками. Следующий приказ командира «Вперед!» и первый же шаг из окопа может закончиться смертью, поэтому каждое слово в маленьких заметках на вес золота, да что там золото, каждое слово — это жизнь человеческая! Почти на самом дне ящика Александр нашел несколько листов, исписанных мелким, почти бисерным, но весьма четким, хорошо читаемым почерком. Странички рассказывали об одном-единственном факте из боевых будней советских солдат, о сильном духе, мужестве, стойкости одного и бессилии, трусости, переходящей в позорную сдачу в плен врагу, другого. Александр вечером прочитал материал, хотел передать его утром редактору, но того внезапно вызвали в штаб армии, чтобы сообщить о ликвидации редакции газеты. Не появился редактор и к обеду, поэтому Александр с поникшей головой отправился в комнату литконсультанта областной газеты Владимира Белоновича.

— Знаю, Сашка, о том, что ты на пороге дембеля и у тебя нет работы. — такими словами встретил его Владимир. — Я разговаривал с нашим редактором, он хорошо к тебе относится, но вакантного места у нас пока нет. — С сочувствием посмотрел Белонович на коллегу по перу, беспомощно развел руками и вдруг, сменив минорный тон на мажорный, сказал: — Будем, как прежде, публиковать очерки под двумя фамилиями — знаю, что это не выход из положения, тебе не совсем нравится, но это временно… И вот тебе задание: поедешь в Вертелишки. там есть хороший материал, напишешь очерк, я даже название ему придумал: «Даруй, сынок»…

— Поеду, — безропотно согласился Александр и достал из папки несколько исписанных листов бумаги. — Времени у меня нет разбираться, а материал, кажется, приличный… О войне!..

— Кинь мне на стол, — неохотно, даже с некоторым пренебрежением сказал Белонович и кивнул головой в сторону заваленного бумагами стола. — Потом посмотрю…

Александр положил листы на стол рядом с чернильницей.

Оксана во всем слушалась брата, иначе и быть не могло, ведь она жила на квартире, которую он снимал. Но скоро он. как военный, старшина, собирался переезжать в квартиру государственную. Сам брат косо посматривал на взаимоотношения сестры с Александром, особенно после того вечера, когда отмечали победу' роты в соревновании по стрельбам. Что для него значил Званцов? Ноль! Рядовой, в оркестре тарелочник, пишет в газету заметки, иногда освещает соревнования. Другое дело — Павел Зайцев, лейтенант, какой ни есть, но офицер, с квартирной перспективой, а там, чем ангел не шутит, пока дьявол спит, появится рост в чинах, может со временем до трех больших звездочек на погонах взлететь. Не все полковники чернявые, есть белобрысые и даже рыжие. как Зайцев. А родственник со звездами на погонах для старшины, если прикинуты — удача!

Оксана вроде бы всегда была на стороне брата. Но любовь зла, полюбишь и… Однако рядовой Званцов вовсе не похож на рогатого и бодато-го — он молодой, симпатичный, в оркестре играет, в газете публикуется. Александр и Оксана тайно договорились, что после демобилизации втайне от брата пойдут в загс и снимут квартиру. А когда Александр получит свое солдатскoe довольствие в несколько рублей, будет настоящий праздник, и ничего, что квартира пока не совсем уютная, зато с окном на Неман! «С милым рай и в шалаше», — часто повторяла про себя Оксана.

Осень открыла счет своим дням, а Званцов — новой, как он любил говорить, жизни на гражданке. Снял погоны, сменил наконец гимнастерку на клетчатую рубашку, а кирзовые тяжелые caпоги — на легкие недорогие туфли и устроился работать литсотрудником в районной газете.

— То, что ты работал в газете, — хорошо, — сказал ему, знакомясь, заместитель редактора Дворецкий. — Но то газета военная, там устав, секретность и другое, а у нас полная свобода… Давай-ка поезжай в Вертелишки, там что-то интересное затевается, напиши обо всем этом…

По законам того времени отслужившие в пограничном городе Гродно солдаты обязаны были уехать туда, откуда призывались. Александр был прописан в Гродно, отсюда он ушел в армию, здесь ему было разрешено жить и работать. От радости он был на седьмом небе, довольный, шел по улице и просто гак заглянул в книжный магазин, где купил новую повесть писателя Владимира Белоновича «Ракетница». Пригодился все-таки материал, найденный им в старом ящике редакции армейской газеты «Советский воин» и положенный на стол молодого писателя, который на основе фронтовых заметок написал увлекательную повесть.

IV

После армии Александр Званцов работал сотрудником в газете большого формата, да и материалы она публиковала на сельскую тему, а не на военную. В 1954 году вся страна слушала радиоточки, имеющиеся на столбах почти всех деревень. Из радиоточек лился звонкий, чистый и красивый голос Марии Мордасовой:

В 1963 году в стране было собрано зерна меньше, чем в предвоенном 1940 году Стали покупать зерно в других странах, мешки с мукой пошли из США, из Канады, Россия всегда была житницей если не всего мира, то европейских стран, а тут на тебе — едет Хрущев на отдых в Сочи и в поезде подсчитывает, сколько зерна поступит в закрома Родины в этом году. И не может свести концы с концами: никак не получается по тонне зерна на душу человека, а без этого какое уж тут строительство коммунизма, не помереть хоть бы с голоду! И па февральско-марговском пленуме ЦК КПСС решают: в ближайшие годы резко увеличить производство зерна, для этого освоить новые земли в Казахстане, где, по словам Хрущева, «курица дает больше дохода, чем лошадь», в Сибири, на Урале, в Поволжье. Даешь тринадцать миллионов гектаров! Каждый вечер Александр по долгу службы, как корреспондент, — на вокзале, где под музыку с шумом, смехом и песнями юноши и девушки заполняют зеленые пассажирские вагоны. Звонок, и поезд едет в романтическую даль. В Кремле Никита Сергеевич под дружные аплодисменты, переходящие в овации, говорит, подняв руку вверх: «Тринадцать тысяч гектаров — хорошо, а тридцать три тысячи — еще лучше…»

А Мордасова поет, продолжая звать молодежь в неведомые края, золотые от полновесного пшеничного зерна:

Охваченный всеобщим энтузиазмом, талантливый уральский композитор Евгений Родыгин и напишет песню «Едут новоселы», которую подхватит вся молодежь страны:

А в Казахстане земля давно ничего не рождала, соскучилась. И ответила людям на добро добром: преподнесла им сто двадцать пять миллионов тонн зерна — заполняйте закрома, запасайтесь! Однако после праздников всегда наступает похмелье.

Бездорожье — главная головная боль. Зерно есть, но как его доставить туда, где ждут с нетерпением? И золото ссыпают вдоль дорог под наступающую зиму с морозами и метелями. Подсчитали на бумаге, да забыли про овраги, а по ним скакать: высоки затраты на переброску техники. горючего, стройматериалов, отсутствуют складские емкости, плохая организация приехавших на освоение целины сотен тысяч в основном молодых, романтических настроенных людей. Выбросили из виду, проигнорировали природные условия целинных земель, а это зоны рискованного земледелия, где нередки засуха и пыльные смерчи. Съездил Званцов по заданию редакции на целину, чтобы привести материал о том, как там трудятся земляки, как они сражаются за хлеб. Приехал, посмотрел, изучил и опустились руки. Первый урожай зерна пропал на полях, сгнил вдоль дорог, где его ссыпали. Уже на второй год целинная земля сказала: хватит, я устала, дам вам по девять центнеров с гектара и что хотите с ними, то и делайте. После распашки земель образовался пыльный котел. Неглупые люди жили на этих просторах, иначе они давно бы вспахали степи, превратили бы их в плодоносящие нивы и сады, но не сделали этого, не смогли, — экология не позволила. Организуя целинную эпопею, не подумали об агротехнике, о природных условиях, а государственных денег не жаль. А стоило бы им перед началом этой авантюры прочитать книгу знаменитого русского ученого, основоположника науки о почвоведении Василия Васильевича Докучаева «Наши степи прежде и теперь», изданную еще в 1893 году. Так нет же, мы сами с усами! «Сбрейте теперь усы», — хотел дописать в статье Званцов, но в редакции сказали: не нужно этого делать, и вообще, не стоит публиковать такой материал — от греха подальше.

Иногда Александр встречал на улице города полковника Костюковского, здоровался с ним уже не как с начальником, а просто как с хорошим знакомым.

— Жаль, жаль, — тряс тот головой под форменной фуражкой, сравнимой по своему периметру с небольшим зонтиком, и крепко жал руку Званцову. — Скорый на перо журналист и мне очень нужен!.. Да, иной может накропать за один присест десять страниц убористого шрифта, а толку нет… Но ты, Александр, вот такой… Могу хвалить: ты теперь не у меня пропитание добываешь… А какой бы офицер был!.. Даже погоны младшего лейтенанта выглядели бы золотыми эполетами на твоих молодых плечах!.. Ух, князь Болконский!.. Зря не захотел связать свою судьбу с армией, хотя журналист и в войсках, и среди агрономов — все равно журналист… Ну да ладно, я иногда читаю статьи и репортажи с полей, читаю и жду. Знаешь, чего жду?

— Нет, товарищ полковник, не знаю, подскажите! Александр почувствовал, что от похвалы полковника краснеет до самых ушей.

— Да и я не знаю, — хохотнул Костюковский, а потом серьезно сказал: — Слог у тебя не хуже, чем у Белоновича, вот что я имел в виду… Сядь как-нибудь и нарисуй повестушку, небольшую, хоть про солдата, — поможем протолкнуть в печать… А у тебя может получиться!..

— Спасибо…

— Ты сначала напиши, спасибо я потом скажу, — засмеялся полковник и, взяв за козырек, поправил на голове фуражку. — Ну, пока, а то приходи, похлопочу, чтобы эполеты тебе выдали. — И снова, уходя, рассмеялся, повторяя: — Князь Болконский!..

В редакции Александр встретил напарника, тоже сотрудника, Константина Ларцовича. Рабочие столы их находились в одной небольшой комнате.

— Санька, ты какой-то возбужденный, что случилось? — спросил озабоченный Константин, оторвав глаза от наполовину исписанного листа бумаги.

— А ничего, — крутнул головой Званцов, — просто… просто встретил на улице знакомого… Все равно спросишь, кого, так вот — полковника Костюковского, редактора, я тебе про него рассказывал…

— A-а, помню… Полковник!.. Шишка!..

— Хороший человек! — резко оборвал его Александр.

— Нс всегда хороший человек выполняет хорошие поручения…

— Ну, ты уж загнул, Костя!..

— Тебе кажется… Знаешь, с кем я сегодня с утра работал в архиве? — вдруг задал Константин вопрос и как-то странно, загадочно посмотрел на Званцова. — Сроду не догадаешься…

— Зачем мне гадать, когда ты сам скажешь, — усмехнулся Александр.

— С Клубовым Семеном Ивановичем! — торжественно сказал Ларцович и даже встал, словно здесь была эта важная личность и перед ней обязательно нужно было встать и почтительно стоять. — Вот так, — кивнул он озадаченному Званцову. — Клубов — бывший партизан, более того, он возглавлял подпольный обком партии, и нынешний партийный руководитель — тоже бывший партизанский вожак, выдвиженец Клубова, а сам он до недавнего времени занимал важные посты. Знаешь, что он сказал, копаясь в архивной пыли? — загадочно спросил Константин.

— Нет, мне он ничего не говорил, я с ним не знаком…

— Он сказал, — Константин оглянулся на дверь, молча шагнул к ней и крепче потянул к себе; дверь, словно простонав от боли, взвизгнула. — Он сказал, — почти шепотом повторил Ларцович, — что нет никакой советской власти!.. Да!.. А есть слово, сказанное его выдвиженцем, слово — это и есть власть… И так сверху донизу, — это Константин добавил уже от себя.

— А может, Клубов от обиды сказал это? — ответил Александр. — Его отстранили от должности…

— От корыта, — ехидно поправил друга Константин.

На это Александр не отреагировал и продолжил свою фразу:

— Его отстранили от должности, вот он и изливает свое недовольство…

— Есть в этом доля правды, Клубов — человек, а человеку… по Марксу, ничто человеческое не чуждо, — вздохнул Ларцович, усаживаясь за свой стол. — Но есть правда и в его словах… В стране какое-то двоевластие, как после февраля семнадцатого года… Советская — понятно, а при чем тут партийная? Тот же Клубов — коммунист, он знает устав, но, оказывается, ему этого мало, нужна еще власть над ним… А теперь еще эту власть разделили на городскую и сельскую…

— Так что Клубов в архивах ищет? — задал вопрос Александр скорее из-за того, чтобы прервать неприятный для него разговор о власти.

— Этого он мне не докладывал, — недовольно пробормотал Константин и через небольшую паузу добавил: — Может, решил порадовать читателей мемуарами о жизни в партизанских землянках… Только… только я видел большой список с фамилиями и именами партизан… Не поверишь, все в отрядах с сорок четвертого года!.. А где до этого были? У батьки на печи грелись? Но грянули за рекой пушки, началась операция «Багратион», и они побежали в леса партизанить!..

— Ты увидел один список, но там есть и другие, — сказал недовольный Александр, — мой отчим, кстати, в партизанском отряде был с сорок первого года… Так что, Костя, не надо всех народных мстителей одной краской мазать… Я тебе назову сотни достойных…

— Ты сказал «отчим», а родной отец? — поднял голову Ларцович.

— B Волге…

— То есть?…

— Не купается!.. Раненого перевозили на другой берег, но обстреляли немцы… Волга — могила отца моего, ясно?…

— Прости, не знал…

Несколько минут они молча копались в записных блокнотах, думая каждый о своем. Слышно было, как сопел Ларцович, шелестел бумагами. Наконец он отодвинул от себя исписанные листы, поднял голову и посмотрел на Александра.

— Мне редактор велел поехать в колхоз «Авангард» к Горшенину Степану Филипповичу… Там намечается что-то торжественное, — глухим голосом сказал Константин, — а мне нужно остаться дома, дел позарез… отложить никак нельзя… Выручишь?…

— Если редактор не будет против, поеду…

— Я поговорю с ним…

— Хорошо…

Оксана сегодня была особенно красива; серые глаза горели, щеки румянились, с губ не сходила улыбка. Увидев ее такой, Александр сам заулыбался, не зная, почему и отчего, и пожал плечами: ей весело, стало быть, так пусть и будет. Но Оксана не позволила ему гадать.

— Мой отец приехал, — сказала она и добавила: — Сегодня утром, поездом из Харькова… Вечером, — шепнула она, — приходи к нам, я тебя познакомлю…

— Приду, но…

— Что — но?…

— Страшно…

— Не укусит, — засмеялась Оксана, — а если чокнешься с ним чарками — закадычным другом будешь на всю жизнь…

— Любитель выпить?

— Не то слово!.. Приходи, увидишь сам…

Отец Оксаны Маркел Васильевич Столенко — потомственный шахтер из-под Краснодона. Непревзойденный матерщинник, на короткой ноге с богом вина Вакхом, большую часть жизни он проработал сменным мастером в шахте. Еще довоенный орденоносец (как говорили тогда — стахановец), он знал Алексея Стаханова лично, но хромал по части грамотности и потому выше сменного мастера в шахте не поднялся.

Александр полагал, что увидит этакого богатыря с бицепсами, мордатого силача. Столько лет под землей уголь добывать — хилый долго не протянет. Каково же было удивление, когда перед Александром предстал сухонький старичок невысокого роста, щуплый, с короткими седыми волосами. Но, видимо, человек он был веселого нрава, ибо Александра встретил ласково и с улыбкой, как давно и хорошо знакомого.

— Сашка, да? — шлепнул он ладонью по стулу рядом с собой. — Садись, ногах правды нет… Мне про тебя Оксанка пару слов брякнула, ну и достаточно… Главное, чтобы ты меня мог поддержать!..

— Как?! — удивился Александр.

— Как, как… налил рюмку и в рот… вот так…

— А-а!.. Это пожалуйста. — Званцов уже знал от Оксаны, что отец ее — любитель спиртного, поэтому старался в общении с шахтером не промахнуться, выдавая себя тоже за поклонника сорокаградусной.

— Ты знаешь, — по-простому обратился к нему Маркел, — сколько мной уничтожено этого зелья?… Ваш город можно затопить — выше крыш!.. Ага!..

— Имей в виду, Званцов, отец правую руку только недавно помыл, — вдруг заявил Александру старшина Столенко. — С довоенной поры не мыл: как поздоровался с товарищем Сталиным, так и держал ее в кармане.

Гости и сам Маркел дружно рассмеялись — шутка старшины удалась.

— Да, — кивнул Маркел Александру, — Виссарионович жал мне руку… Еще до войны!.. Тогда Стаханова в Москву вызывали и нас, кому ордена наметили дать. Стоим в таком зале, плюнуть нельзя, даже чихнуть страшно… Дрожим, в шахте не дрожали, а тут как в ознобе… Слышу голоса, крутом шепот; «Сталин, Сталин…» И входит он, помню, в сапогах, голенища блестят, а сам маленький, рыжий, рябой… вождь!.. По картинкам и по усам я прикинул, что это он, Сталин… Иосиф Виссарионович… Но ничего, заговорил, сначала со Стахановым, потом с нами, мелюзгой, но руку пожал мне, мягко, вяло как-то, но пожал, вот Виталька и шутит всегда… Орден Трудового Красного Знамени вручил мне… Как и все, я что-то говорил, нес что-то несъедобное, но там сошло… Так что я не зря выпиваю…

— Он все замывает, — хохотал старшина Столенко, и никак не замоет…

— Смейся, смейся, а кто тебе руку пожал и когда? — обиженно спросил отец.

— А мне… подполковник Перебийнос!.. Не обижайся, батя, я же любя…

Крепко в тот вечер посидели за столом. Кто-то затянул песню, Маркел погрозил ему вилкой, на которую был нанизан кружок малосольного огурца.

— Давай мою песню!..

«Оксана! Оксана!..» — послышались голоса. Та отказывалась, крутила головой. Отец повернулся к Александру.

— Думаешь, почему она отнекивается?… Не умеет петь мои песни, свои — да, про любовь там и всякую ерунду а мою песню — ни в зуб ногой!..

И вдруг кто-то запел:

— Вот! воскликнул Маркел и, забыв про Александра, присоединился к поющим. Голос у него был дребезжащий, некрасивый, но за пьяным столом все певцы первосортные.

Уже после застолья Маркел Васильевич вдруг вспомнил об Александре, толкнул его в бок и сказал:

— В эвакуации был, а то бы в Краснодоне с немцами, — потряс он кулаками. — Кошевой, конечно, пацан против меня…

Позже Оксана сказала, что Маркел Васильевич решил продать свой дом и переехать к сыну. «Чтобы иметь другом такого тестя, надо учиться пить водку», — подумал Александр.

Отодвинув в сторону пшеницу, королевой полей стала кукуруза, особенно после поездки первого коммуниста страны Никиты Сергеевича Хрущева по глубоко капиталистической Америке. Он побывал на полях американского фермера Гарета, восхищаясь там посевами кукурузы.

— Я ходил, — говорил Никита Сергеевич, — и восхищался. Вот как у Гарста все трубы, вода, полив, кукуруза. И самое главное, какая она огромная!

Хрущева ферма Гарста потрясла. Руководитель Советской страны увидел, на что способно сельское хозяйство. После посещения Айовы он решил перенять американский опыт. Это было по тем временам разумное решение, но слишком рьяные чиновники начали засевать кукурузой все — от степей до тундры, видимо, забыв о том, что почти самый северный город США Нью-Йорк находится тоже почти на одной широте с субтропическим русским Сочи.

— Никита часто вспоминает, как в детстве он с удовольствием ел початки с молоком, — смеялся Константин.

V

Константин заметил: если Званцов был не в настроении или что-то у него не получалось, он ходил по комнате или стоял у окна, бормотал про себя, иной раз даже выражался нецензурно, но чаще просто напевал какую-нибудь мелодию, то, что приходило на ум. И теперь он стоял у раскрытого окна; залетавший сюда ветерок шевелил на его голове русую копну волос и, кажется, так же тихо подпевал Александру.

— На заре ты ее не буди… — негромко выводил Званцов знакомую мелодию — не очень удачно, но твердо, настойчиво, — на заре она сладко так спит…

— А не податься ли тебе, Сашка, солистом в оперу или, может, на эстраду? — несколько насмешливо спросил Константин, оторвавшись от бумаг: он побывал в колхозе, привез интересный материал и теперь, как он говорил, «шрайбал» очередную статью в следующий номер «Сельской газеты». — Все поешь и поешь…

— Я тоже так думала, — засмеялась Оксана, которая, найдя свободную минуту, заглянула к Александру в редакцию.

— Разве?! — удивился Званцов, переводя взгляд с Оксаны на Константина. — Разве я пел?… Мне казалось, я просто думал… Ну, размышлял!..

— Интересно! О чем думалось под песню?!

— А так, обо всем…

— Понятно, что так, а не за деньги, — почесав спину о высокую спинку стула, сказал Константин. — Больно уж песня хорошая!..

— Романс, Костя, на слова русского поэта Афанасия Фета, а музыка оперного певца и композитора Петра Петровича Булахова, — сказал Званцов, отвернулся от окна и сделал шаг к Ларцовичу. — Сошлись два таланта и создали шедевр!..

— Вас тоже двое, — усмехнулась Оксана, — создайте свой шедевр…

— Не дал Бог таланта, — в свою очередь засмеялся Ларцович, а потом серьезно сказал: — Я как-то не видел этот романс в строю шедевров. — И он зевнул. — Булахов… Булахов… Это из прошлого века?

— Если я пою его романс в настоящее время, то композитор вполне современный…. Неважно, когда он музыку сочинил, но если она мне нынче нравится, стало быть, она современная… Я-то сам не из прошлого века, а стою рядом с тобой во время «оттепели»…

— Кстати, кто это придумал: оттепель, оттепель? А сосульки с крыши не капают — пекло под тридцать градусов!..

— Не придумал, а написал такую повесть Илья Эренбург…

— О чем она?…

— Стыдно, Костя, не следишь за новинками в литературе…

— За всем, Сашка, не угонишься… Расскажи, может, заинтересуюсь!

— Повесть большая, всю не перескажешь. — Званцов задумался, подтянул к себе стул, уселся напротив Ларцовича. — В повести обычное явление: в клубе одного города идет читательская конференция по роману местного молодого писателя… Участники конференции хвалят дебютанта: трудовые будни отражены точно и ярко. Герои книги — воистину герои нашего времени. Тут и любовь, и разлука, и измена, ну, все, как в нашей бренной жизни. Спорят инженеры завода Дмитрий Коротеев, Григорий Савченко, учительница Елена Журавлева, ее муж, директор завода, который в разгар «дела врачей» вдруг брякнул: «Чересчур доверять им нельзя, это бесспорно», что вызвало гнев у его жены Лены, которая считает его бездушным человеком.

— Она права! — твердо сказал Ларцович. — Муж ее — негодяй!..

— Не буду спорить, — согласно кивнул головой Званцов. — В этом выражена и позиция автора повести… Выбор между правдой и ложью, умение отличить одно от другого — к этому призывает всех без исключения героев повести наше время — время «оттепели». «Оттепель» — не только в общественном климате (возвращается после семнадцати лет заключения отчим Коротеева; открыто обсуждаются отношения с Западом, возможности встреч с иностранцами; на собрании всегда находятся смельчаки, готовые перечить начальству, мнению большинства). Это и «оттепель» всего личного, которое так долго принято было таить от людей, не выпускать за дверь своего дома. От этого, как от печки, жизнь предлагает нам танцевать. …Но у меня на примете и другая печка есть! — прищурился Александр и кивнул Константину.

— Говори, может, я соглашусь с тобой! Да, да, возьму с тебя пример, — засмеялся Ларцович, и Званцов в недоумении пожал плечами. — Знаешь, как редактор газеты хвалил твою статью — закачаешься!..

— Да ничего там такого!.. Просто я вдруг увидел желтое поле, думал, новую сельхозкультуру выращивают… Оказывается, так заросло поле обыкновенным сорняком — сурепкой!.. А я ехал похвалить этого председателя колхоза… И если б не эта сурепка, похвалил бы, нимб славы над его головой зажег бы… Получается, что такой высокой кукурузы нарезали лишь несколько снопов, на том месте, где повозка с навозом поломалась. … Да!.. На этом пятачке кукуруза до неба вымахала, но подсчитали не на пятачке, а на всех ста гектарах… Какой урожай!.. Пора Героя Социалистическою Труда председателю колхоза давать… И дали бы!.. Но я помешал, за это мне и врезали, а редактор перестраховался и гонорар мне почти до пуля сократил… Как тебе?…

— А ты что, только на свет народился? Не знаешь?… Святая простота!.. Все норовят… Константин обернулся, посмотрел на дверь — не стоит ли кто за ней и приглушенным голосом повторил: — Все норовят под Никиту подмаститься… А он сулит: будет вам и белка, будет и свисток… Как школьник зазубрил!.. Гагарин полетел — полетят, мол, и другие!.. А кроме белки и свист ка он знает еще что-нибудь?

— Не знаю, ответил Званцов. — Толстого вряд ли читал…

— Какого Толстого?

— Толстой один!.. — Званцов засмеялся и снисходительно посмотрел на Ларцовича. И вдруг; встав в позу, стал читать наизусть:

— Тоже Толстой написал, только Константин, а еще есть и Алексей, роман «Петр Первый» помнишь? — напомнил Александр.

— «Хождение по мукам» тоже…..

— А про белку и свисток в стихотворении «Старик» написал русский поэт Алексей Николаевич Плещеев.

— Второстепенный стихотворец!..

— Э, не говори — второстепенный! Каждому времени свое семя!.. Одно его стихотворение в девятнадцатом столетии сравнивали с французской «Марсельезой».

— Какое?! навострил уши Константин. — Я не слыхал!.. Поройся в памяти, она у тебя помоложе моей, да у меня она, как сито, ничего не остается, шлепнул он себя по лбу. — К тому же с Плещеевым я как-то… мало дружил, засмеялся он. И настойчиво попросил: — Вспомни, а!..

— Когда-то назубок знал, а теперь… Ну, хорошо, дай сосредоточиться! И Александр принялся вышагивать по комнате, думая, вспоминая… вспоминая… «Так, так!.. Первая строка… Вперед! Без страха и сомненья…» Остановился, встал в позу, как школьник перед учителем, и начал декламировать:

— Не стану все читать, стихотворение большое, но вот эти строчки послушай:

Закончив читать, он вынул из кармана платок и вытер им пот на лбу и щеках:

— Русская поэзия — загадочная, — сказал он, подумал и добавил: — Как народ, создающий ее, как вся земля русская…

Прослушав стихи, Константин лишь громко рассмеялся.

— Этим строфам до «Марсельезы» как мне, грешному, до рая, — сказал он, вытирая ладонью смеющийся рот. — И вообще, о революционности русской поэзии говорить не пристало… То ли я читал, то ли слышал, что Фридрих Энгельс, а это и мысль и голос того же Карла Маркса, на желание Герцена опубликовать в своем «Колоколе» Манифест Коммунистической партии отреагировал знаешь как?

— Как?

— Назвал его литературным курьезом, вот как!.. Да и Маркс лично писал о том, что омоложение Европы возможно лишь при помощи кнута и обязательно калмыкской крови, «о чем столь серьезно пророчествует полуроссиянин, но зато полный московит Герцен»…Так вот они ценили Россию!.. Крымскую войну основоположники считали войной цивилизованных наций против варварской России… Они даже доказывали целесообразность похода европейских союзников на Москву, который позволил бы избежать ошибок Наполеона… Уж не подсказали ли они Гитлеру?

— Подсказали! — воскликнул Званцов и уточнил: — Подсказали, как глотать ад, чтобы избежать публичного наказания за преступления перед человечеством… Так было испокон веков, так и впредь будет…

— Ну, это бабка надвое сказала, — усомнился Константин, — при соотношении нынешних сил…

— Какие силы ты имеешь в виду? — у Званцова нервно дернулась скула. — Наша сила в народе, а не… а не в атомной даже бомбе!.. Если б это было не так, то на политической карте мира давно было бы стерто само название «Россия», а оно есть, да еще как звучит! Хрущев и иные правители пройдут и растворятся в небытии, как тени, а русский человек останется… Останется! Был такой граф Бенкендорф…

— Сатрап царский! — ехидная усмешка искривила губы Константина. — Выполнял все его указания, инструкции!

— Да, как-то граф Александр Христофорович спросил у царя про инструкцию, на что Николай Первый вручил ему платок и сказал: «Вот тебе все инструкции. Чем более отрешь слез этим платком, тем вернее будешь служить моим целям!» Кстати, граф жужжащую молодежь от двадцати пяти до тридцати пяти лет презрительно называл дворянчиками и, более того, гангренозной средой… Ныне эта среда, правда, не из дворянчиков, а из простонародья, которому власть дала образование и привила общечеловеческую культуру. Гангренозная среда была и всегда будет… Молодежь всегда чем-то недовольна… Вспомни Федора Михайловича Достоевского. В одном из выпусков «Дневника писателя» он с гениальной прозорливостью предвидит все последствия подобной деятельности интеллигенции, этих дворянчиков: «Безбожный анархизм близок, наши дети увидят его… Интернационал распорядился, чтобы еврейская революция началась в России… Она и начинается, ибо нет у нас против нее надежного отпора — ни в управлении, ни в обществе. Бунт начнется с атеизма и грабежа всех богатств, начнут разлагать религию, разрушать храмы и превращать их в казармы, в стойла, зальют мир кровью и потом сами испугаются». Скажи, в чем Достоевский был не прав? Молодежь надо знать и направлять ее в правильное русло. Тот же Бенкендорф писал царю, что Пушкин — хороший поэт, но и шалопай изрядный, и его следует переубедить…

— Знаем, как переубеждали!.. Бенкендорф не понимал, что нужно Пушкину лично, так утверждает наш известный литературовед Натан Яковлевич Эйдельман, специалист по тому времени, — но четко и ясно понимал, что нужно высшей власти. Поэтому генерал писал поэту вежливые письма, после которых Пушкину не хотелось жить и дышать.

— И как откликался на это внимание Бенкендорфа поэт? Вот несколько слов Пушкина графу: «Будучи единственным судьей и хранителем моей чести и чести моей жены и не требуя вследствие этого ни правосудия, ни мщения, я не могу и не хочу представлять кому бы то ни было доказательства того, что утверждаю. Во всяком случае надеюсь, граф, что это письмо служит доказательством уважения и доверия, которые я к вам питаю. С этими чувствами имею честь быть, граф, ваш нижайший и покорнейший слуга Александр Пушкин». А Эйдельман, советский литературовед, по-другому высказывать свои суждения о царском времени просто не мог. А если бы высказал, не напечатали бы… Но не об этом думал я, стоя у окна…

— О чем же, если не секрет? — хитро прищурился Константин.

— Да стоит ли…

— Стоит, стоит!.. Давай, вываливай, что накопил, я с интересом послушаю…

— Специально не накапливаю, само приходит… Да-да, раз — и звоночек в дверь. Открываю, а там новость стоит, правда, в старом тряпье, но давно известная… Мне порой до глубины души обидно, когда говорят, что кто-то кормит Россию, что русский мужик — иждивенец и еще вдобавок пьяница и лодырь… Даже эстонцы и те заикаются, что кормят всю Россию, хотя той Эстонии, со всем, что там растет и живет, не хватило бы и на ужин народонаселению России, не говорю уж про Советский Союз! … Да вот, пожалуйста! — Званцов подошел к своему столу, выдвинул ящик, достал бумаги, полистал. — Вот последние данные… Грузия произвела товаров — промышленных и продовольственных на душу населения на 10 600 долларов. А из государственной казны на ту же душу получила дополнительно на 41 900 долларов — в четыре раза больше, чем произвела! Каждый армянин дополнительно получил 20 тысяч долларов, литовец — 13 тысяч, латыш — 10 400, узбек — 10 800 и так дальше по нисходящей; даже каждый украинец дополнительно получил 900 долларов. Это на земле, где, как писал поэт Константин Толстой:

Да, и только россиянин дал сверх произведенной продукции на 5700 долларов и белорус — на 3600 долларов. Почему эти две республики должны нести на своих плечах тяготы остальных республик?

— Так захотелось Ленину и Сталину, — горячо подхватил Ларцович.

— Несправедливо это, — кивнул в знак согласия Званцов. — Да ладно, помалкивали бы уж, что они кормят русских!.. И смешно, и горько… Поверни карту, чтобы Камчатка оказалась вверху, а не справа… Камчатка — как развевающиеся волосы, а внизу, вокруг России, союзные республики, как малые дети…

— Подрастут — разбегутся, — усмехнулся Константин.

— Еще неизвестно, кому будет хуже, — серьезно ответил ему Званцов и, подумав, добавил: — Жизнь расставит всех по своим местам…

— Правильно, — вздохнул Константин, — литвина поставит на литвинское…

— Как советского на советское… Литвин — не национальность, а принадлежность к стране — к Великому Княжеству Литовскому, сиречь к Речи Посполитой, ибо ВКЛ была составной частью Польши… Мы тоже все советские, ибо страна наша — Советский Союз…

…Дружная капель отстучала с крыш свою азбуку Морзе о приходе весны, настоящей оттепели, а первый советский спутник открыл новую космическую эру человечества. 12 апреля 1961 года сбылась самая фантастическая и дерзкая мечта человечества — полет в космос. Старший лейтенант Юрий Гагарин на корабле «Восток-1» облетел Землю на высоте 302 километра со скоростью около 28 тысяч километров в час. Он был первым, кто увидел, что Земля и в самом деле круглая, голубая и очень красивая.

Полет Гагарина длился всего 108 минут, но шли мы к нему более двух тысяч лет! Своим полетом в космос Гагарин предопределил будущее не одною поколения землян. Перед людьми открылась дорога за пределы того, что принадлежит Земле. Дорога в новый мир. И теперь это уже навсегда. Как сказал американский астронавт Нейл Армстронг, ступивший первым на Луну, земляне будут в космосе, входя через ту дверь, которую открыл Гaгарин.

Вслед за Гагариным поднялся в неведомую синеву Титов, полетели другие смелые ребята, прыгнул, именно только прыгнул в космос, а не облетел земной шар, американский астронавт Шепард. Наконец заговорили о женщине-космонавте. Тут-то и прозвучали слова Хрущева: «…будет вам и белка, будет и свисток». Стало понятно: готовится в космос советская женщина. Кто она будет? Неважно кто, лишь бы советская! Немыслимое звездное соревнование и на старте русский человек!

И не только о космосе вспомнили, уверенно сказал Званцов, — теперь особенно Хрущев разозлился па церковь, па религию вообще, готов все храмы под одну гребенку… Он махнул рукой. И в разгар этою Юрий Алексеевич Гагарин в числе первых предложил восстановить разрушенный в 1931 году большевиками храм Христа Спасителя. И прозвучало это, ты послушай, не где-нибудь, а на заседании пленума Центральною Комитета партии… А мотив у Гагарина был очень простой: нельзя говорить о патриотизме, не зная своих корней… Храм Христа Спасителя возведен в честь победы над Наполеоном! … Знаешь, какая реакция была у членов ЦК? Потрясающая!.. Бурные аплодисменты! В Президиуме, конечно, были серьезно напуганы, но ничего — поморщились, а против Юрия Алексеевича слова сказать не посмели.

— Но о мировой социалистической революции как начали бредить в 1917 году, так до сегодняшнего дня и бредят, — с возмущением вставил свое слово в беседу' Константин. — А пора бы угомониться…

— Да и я считаю, что, вопреки марксистско-ленинской теоретической мысли, население нашего голубого шарика еще не созрело для всемирной социалистической революции, — в свою очередь категорически заявил Александр. — Но народы так называемых успешных, высокоразвитых капиталистических государств пусть станут на колени и поклонятся Великой Октябрьской революции, в том числе народу нашему, ибо благополучие их, если они так считают, целиком и полностью зависит от того, что принесла с собой эта революция… Зажиточный класс и руководители этих государств, боясь коренных социальных перемен, делали и делают все, чтобы таких изменений в их обществах не произошло, кидают обглоданные косточки своему пролетариату — пусть не скулит… Но свой карман ближе!.. Мы, я имею в виду советский народ, пожертвовали своими традициями, своим веками сложившимся укладом, кровь в Гражданскую пролили, чтобы им жилось лучше, чем, может быть, нам…

— Не может быть, а да!.. Посмотри, как живут на Западе! — сказал Константин. — Только одно меня смущает: ведь и на Западе пережили такую же войну, как и мы, такую же разруху и лишения, но там процветает свобода, там люди не страдают на старости лет, даже могут по всему миру путешествовать… Есть за что!.. А у нас?… Тридцать долларов дают советскому человеку, если он отправляется за границу!.. «Стыдобище!» — написала по этому поводу в газете наша известная певица… Читал?…

— Да, читал… Но далеко не все, не все так говорят и пишут, как она!.. И так живут за бугром, как ты рисуешь…

— Большинство!.. Кто работает — все!..

— А безработные? — И вдруг Александр, к удивлению Константина, запел: — Мы жертвою пали в борьбе роковой! — Затем умолк и серьезно продолжил: — Но будущее, Костя, за нами… За поколением, которое придет…

— Которое придет!.. А я хочу сегодня, сейчас, сию минуту жить по-человечески, — возроптал Константин. — Я родился, чтобы уже теперь жить иа свете в свое удовольствие… Да-да, уже сегодня, а не тогда, когда сгниют мои кости!.. Так дай мне эти условия!.. И я трижды позабочусь о том, чтобы грядущее поколение, о котором ты говоришь, не прозябало в нищете…

Оксана присутствовала при этом разговоре, и лицо ее оживало, когда она слышала, что говорил Константин, а когда высказывал свои мысли Александр, она почему-то мрачнела, кривила губы, дергала головой. Видеть это Александру было неприятно, но он деликатно молчал, считая, что объясняет и отстаивает свою точку зрения неубедительно. И вдруг он мельком взглянул на Оксану и сказал:

— А певица… Той певице мало было тридцати долларов, она летела в Рио-де-Жанейро… Тяпку бы ей в руки и, как наших баб, на делянку сахарной свеклы в иоле, да еще в жару несносную… «Стой, ямщик, жара несносная, — вдруг озорно повысил он голос, — дальше ехать не могу, вишь, пора-то сенокосная, вся деревня на лугу…» Николай Алексеевич Некрасов!.. Вот тебе и Рио-де-Жанейро с Иисусом Христом на скале… Кроме тропической Бразилии есть еще, — вздохнул он, — и Брайтон-Бич в Нью-Йорке, магнит, притягивающий нашу обиженную властью за никчемность таланта так называемую творческую интеллигенцию; оттуда, как из подворотни, безопасно тявкать на землю, которая изначально дала кусок хлеба, а потом и… всю жизнь… Это не для меня — трудно порой, но мои корни глубоко в этой земле, как тяжелый якорь корабля у пристани. — Он крутнул головой и кинул косой взгляд на Оксану, но она будто не заметила — опустив голову, только загадочно улыбалась.

Александр умолк и с серьезным видом стал складывать на столе книги в стопку.

— Кстати, — заметил Константин, — я вижу у тебя на столе школьные учебники. Давно хотел спросить: зачем они тебе?… Или ты снова с первого класса хочешь жизнь свою начать?…

— Век живи, век учись! — сказал задумчиво Александр. — Само слово, сказанное тобой, — «зачем» — меня коробит, Костя, — вдруг оживился Александр и взял в руки книжку. — Вот учебник русского языка, синтаксис для шестого и седьмого классов, вот учебник русского языка, морфология для седьмого и восьмого классов, и даже для третьего есть! — Он потряс книгами в воздухе. — Это же неисчерпаемый источник опыта… Это же кладезь разума!.. Раскрывай и учись, как надо выражать свою мысль… Вот, слушай: «Уже не раз доходили до меня слухи о Яшке Турке как о лучшем певце в околотке…» — Тургенев!.. Или: «На небе начинало сереть, и по воде заклубился легкий парок…» — Лесков!.. Или: «Что припасешь, то и на стол понесешь» — народная пословица!.. Или: «Сухой горячий ветер нес раскаленный воздух…» — Шолохов!.. Мало? Могу еще: «Топор звучал глуше и глуше, сочные белые щепки летели на росистую траву и легкий треск послышался из-за ударов…» — Лев Толстой!.. «Выткался на озере алый цвет зари. Есенин!.. А вот наш несказанно любимый Пушкин.: «И кудри их белы, как утренний снег, над славой главою кургана!..» Для журналиста это — богатство, такая подсказка!.. Бери и пользуйся… Вот почему я не расстаюсь со школьными учебниками…

— Заглядываю иногда в них и я, — засмеялся Константин и насмешливо, даже с долей издевательства в голосе, принялся декларировать:

— Гениальная посредственность — Михаил Исаковский?

— Кстати, достаточно одной «Катюши», написанной им, чтобы стать любимцем народа! — вступил в спор Александр. — А у него, — махнул рукой, — сколько таких «Катюш»!..

— А чем хуже это?… — побледневший Константин вдруг прервал Александра и стал читать новые стихи:

— Купала, между прочим!.. И в букварях имеется!

— А разве я умаляю Купалу?… Прекрасный белорусский поэт!.. Наш, как ты сказал, между прочим!..

— Ну уж давай… до конца! — потребовал Константин, видя, как Званцов повертел в руках листок тоже с рукописными стихотворными строчками. — Вижу в твоих руках стихи… Твои? Прочти, если внутренняя цензура позволяет…

— А что цензура!.. Обычные стихи… Граф Бенкендорф не требуется…

— Так прочти!..

— Если хочешь… Но это так, — поморщился Александр, — от нечего делать…

— Слушаю! — плотнее уселся Константин и облокотился о стол.

Александр пожал плечами, посмотрел на листок, неслышно шепча губами. Внимательно поглядел сначала на Константина, потом на Оксану которая подняла голову и широко открыта глаза, и начал читать:

— Молодец! — похвалила Оксана. — Дай сюда…

Взволнованный Александр подал ей листок.

— Понимаю, стихи с подтекстом и стрелы направлены в мою сторону, — с явным разочарованием сказал Константин, глубоко вздохнул, как-то странно улыбнулся и кивнул в сторону Александра: — Но я имею крепкие щиты от твоих стрел — свои убеждения… А вообще-то хорошо, что вспомнили мы про учебу, не напрасно, значит, учителя на нас время тратили…

— Не напрасно, — согласился Александр.

— Но не все чтят своих учителей…

— Не все, — согласился Александр, — о таких еще Салтыков-Щедрин писал… Он их гулящими людьми назвал… Они из собственной кожи, как змеи, вылазили, чтобы «заслужить повышение в европейцы»… Раньше западные страны застилали им глаза, а ныне — доллары!..

— Нечего таких за доллары корить, — возразил Константин. — Кто виноват в том, что доллар весомее рубля?… Если дома не можем создать условия для… для нормального благополучия…

— А кто мешает?… Создавай это благополучие здесь, — прервал Константина Александр, — недовольные, то есть «гулящие», всегда были и будут. Сегодня, а не сто лет назад, о которых говорит писатель-сатирик, а теперь… Между прочим, это и к тебе относится, — усмехнулся Александр. — Ты — журналист, работник, нет, боец идеологического фронта, воспитатель, тебе и карты в руки… Хотя, — после продолжительной паузы вспомнил Александр, — ликвидировать эксплуататоров можно за одну ночь, а на воспитание нового человека и нескольких тысяч лет не хватит… В Древнем Египте в 1200 году до нашей эры произошло крупное восстание рабов. И возглавил его раб Ирсу. Простолюдины стали собственниками. Тот, кто не имел даже своей упряжки, стал владельцем стада, тот, кто не мог найти себе быков для вспашки, стал собственником большого количества скота, кто не имел своего зерна, стал владельцем амбаров, кто брал в долг зерно, теперь сам дает его. Даже рабыни украсили себя драгоценностями. И сам вчерашний раб Ирсу, руководитель восстания, стал фараоном. Вместо того, чтобы воспитать рабов, он забыл о том, что такое богатый человек и что такое бедняк, тем более раб. А тут пятьдесят лет Советской власти едва исполнилось…

— Тогда нечего было и революцию начинать! — резко бросил Константин.

— Ты что, меня упрекаешь за это? — удивился Александр. — Скажи Владимиру Ильичу… Или лучше даже… Марксу! Ага!.. Знаешь, Костя, родину, как и мать, не выбирают.

— А если мать по затылку, по затылку…

— Не заслуживай, слушайся ее, она к плохому не позовет… А вообще, Константин, правильно говорят: материнские побои не больны… Я даже иногда думаю: почему мама меня в детстве за как следует хоть раз не отшлепала?… Так вот!..

— За что конкретно?…

— Да мало ли мы в детстве шалили!.. Может, у тебя было все иначе?… Или ты сызмальства святой и непорочный?

— Ты что!.. Разве я… Я этого не утверждаю.

VI

— В сотый раз повторяю, — тряс газетой над головой редактор Петр Васильевич Розумов, — поменьше казенщины, больше красок, жизни, жизни.

Так всегда было после летучки.

— «Дорогой длинною…» — вполголоса запел Александр, когда редактор скрылся за дверями своего кабинета.

— «И ночкой темною…» — в том же тоне продолжил пение Константин. — Каждый раз — одно и то же!..

Александр, улыбаясь, поднял над головой густо исписанный листок бумаги.

— Твои стихи?…

— О, если бы мои!..

— А чьи же?

— Аполлона Николаевича… Майкова!..

— А, все то же: «искусство для искусства», на большее твой Майков не способен был, — саркастически улыбнулся и махнул рукой Константин.

— Ты думаешь? — прищурился на друга Александр. — Плохо ты знаешь русскую поэзию. — И убежденно добавил: — Классическую, конечно! — И снова, подняв правую руку, прочитал наизусть:

— Тоже Аполлон Николаевич?… А разве сегодня нет таких радетелей Отчизны?… Возьми тысячи и тысячи рук — не хватит пальцев, чтобы всех любящих в кавычках пересчитать!.. А свои поэтические строфы, — засмеялся Александр, — я имею храбрость посвятить только возлюбленному правщику моих заметок и статеек светочу Петру Васильевичу.

— Читай, я весь внимание! — потребовал Константин.

— Слушаюсь и повинуюсь, — Александр украдкой глянул на дверь редакторского кабинета. — Тогда прочисти уши…

Александр закончил читать и вновь с опаской посмотрел на дверь.

— Предложи эти стихи нашему Гомеру, — посоветовал Константин, — он ведь против казенщины!..

— Ладно, не стоит гусей дразнить, — усмехнулся Александр, — а то разгогочутся — на неделю зарядка будет! — Он покопался в кипе бумаг. — Новости, новости! — Почитал одну бумажку, отложил в сторону и заметил: — Не получилось из Афгана социалистической Монголии. Не горят народы земного шарика жаждой социалистических революций… Ни по Ленину, ни по Троцкому не получилось…

— А что там? — кивнул в сторону стола Константин.

— Плохо! — ответил Александр и прочитал еще несколько бумажек. — Моджахеды контролируют более семидесяти процентов территории Афганистана… По мнению генерал-полковника Виктора Меримского, бывшего заместителя начальника Оперативной группы МО СССР в Демократической Республике Афганистан, руководство Афганистана фактически проиграло борьбу с мятежниками за свой народ, не могло стабилизировать обстановку в стране, хотя располагало трехсоттысячными военными формированиями армии, милиции, госбезопасности. — Он громко рассмеялся, потряс бумажкой в воздухе. — Наши военные называют Афганскую войну… знаешь как?

— Как?

— «Овечьей войной»…

— Но почему?! — округлил глаза Константин.

— Потому, — улыбнулся Александр, — что для преодоления установленных советскими специалистами пограничных заграждений и минных полей моджахеды используют довольно жестокий способ защиты… Аллах им не простит!..

— Но какой?… Не темни!..

— Они выгоняют перед своими отрядами овец или коз, чтобы те «прокладывали» дорогу среди мин и фугасов, естественно, подрываясь на них… Противно даже думать об этом…

— И это называется гражданской войной?!

— Для моджахеда убить живое существо — раз плюнуть…

— А как же Аллах?!

— До Аллаха далеко, даже с самого высокого минарета в Кабуле не достать его, — засмеялся Александр. — Но не в этом дело, Костя…

— А в чем?

— Наши мудрецы, — сначала показал он пальцем вверх, а потом опасливо зирнул на дверь редакторского кабинета и пониженным тоном продолжал: — Наши мудрецы думали, что успешно проведут социалистическую революцию и помогут Афганистану стать «второй Монголией», то есть, как кенгуру, перепрыгнуть из феодализма в социализм.

— Вообще все с ума сошли, — прошептал Константин, оглядываясь на дверь редакторского кабинета.

— Не все! — покрутил головой Александр. — Насколько мне известно, против отправки советских войск в Афган был Алексей Николаевич Косыгин, начальник Генерального штаба Николай Васильевич Огарков, его заместитель генерал Валентин Иванович Варенников, маршал Сергей Федорович Ахромеев, академик Евгений Максимович Примаков, академик Олег Тимофеевич Богомолов… Ну, еще посчитай себя и меня в этой компании раскольников, — засмеялся Александр. — Мы с тобой тоже против этой ненужной войны…

— Против, против! — отмахнулся Константин. — Там, где кровь льется, я не хожу… Нет, нет!

— В годы Великой Отечественной тоже кровь лилась…

— Ну, то другое дело — война с фашизмом!..

— Любая революция тоже без крови не бывает, — философски размышлял Александр.

— Какая в Афгане революция! — воскликнул Константин. — Бойня!.. Дауда лишили жизни, Тараки убили, Амина поминай как звали… Сколько там еще голов полетит!.. В общем, «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь…» — это гимн только для России…

— Для СССР! — заспорил Александр. — У России давно свой гимн имеется… Да-да, не крути головой!.. Народом созданный… «Степь да степь кругом»! Мелодия поистине… Выше трудно придумать! Все поют без приказа, и в праздники, и в будни… А насчет Афгана… К сожалению… — вдруг поднял руку Александр, попросив тем самым Константина послушать: — Революция пожирает своих детей… Слышал? Не безгрешны в этом Английская и Французская буржуазные революции, руки Кромвеля и Робеспьера по локоть в крови, подчас невинной, головы людей летели, как колосья ржи в страдную пору, не святая и наша Великая Октябрьская…

Афганистан — это не только война, нельзя забывать и о новой жизни. Как таковой ее еще там нет, появились только маленькие ростки — бедным людям стали давать землю. Смешно и одновременно грустно было видеть, как, получив участок земли в виде бумажного документа, декхане начинали плясать, радостно поднимая этот документ над головой. Грустно было оттого, что земля-то помещичья, а власть народная в государстве слабосильная — землю эту могут у бедняка быстро отобрать, что впоследствии в Афганистане и происходило: бедняки оставались бедными, безземельными. Чем мог помочь таким людям наш народ, сам переживший нелегкие годы коллективизации и борьбы с так называемым кулачеством? Часто у нас кулаком называли просто трудолюбивого крестьянина, который своим горбом нажил хозяйство: хату под нормальной, не текущей от дождя крышей, сарай, корову, кур, овец и, наконец, коня.

По такой же матрице с небольшими отклонениями в ту или иную сторону начала было происходить сельская перестройка и в Афганистане. Познакомиться, изучить и по возможности оказывать помощь декханам — такую задачу ставило советское государство, призывая в помощники себе печать, и в частности сельские газеты. Долго, наморщив лоб, думал об этом редактор Петр Васильевич Розумов. Хотелось бы самому съездить в чужую восточную страну, помочь там бедному люду, но не позволяли годы. И Петр Васильевич вспомнил Александра Званцова: и грамотный, и идеологически подготовленный.

— Точно ли? — переспросили Розумова там, где обязаны были спрашивать, переспрашивать и даже уточнять.

— А как же, — чуть было не перекрестился с перепугу Петр Васильевич. — Политически зрелый, идеологически подкованный, профессионально подготовленный, да и в административном плане… хороший организатор, все по-ленински…

— Ну, то-то, смотри, чтобы он не натворил там чего непотребного — тебе за него отвечать придется…

— Тогда поеду сам, — почти прошептал упавшим голосом изрядно струхнувший Розумов.

— Да ладно уж, — пожалели его вдавленную от страха в плечи голову и выпяченные из орбит испуганные с желтизной глаза. — Пусть едет Званцов, он молодой, сильный, да и сын погибшего под Сталинградом советского воина, героя, можно сказать…

Так судьба занесла Александра Званцова в кипящий боями Афганистан. Собираясь в дорогу, Александр начал штудировать афганский словарь, но безуспешно: за такой короткий срок столь огромный запас слов не усвоить, и он заучил на память лишь несколько самых необходимых, которые обязательно пригодятся и в пути и на месте — вдруг придется общаться с декханами. Больше налегал на интернациональные слова, а когда узнал, что в Афганистане «шурави» означает «советский», разочарованно закрыл толстый словарь. Усвоил лишь одно: сначала во главе государства был король, затем его родственник Дауд, потом лидер Народно-демокpaтической партии Афганистана Мухоммад Тараки, потом его убийца Хафизулла Амин, потом Бабрак Кармаль. Затем Александр, как прилежный ученик, взялся запоминать наизусть главные города неведомой страны Кабул, Мазари-Шериф, Джелалабад, Кундуз, Файзабад, Газни, Пули-Хумри… «А об остальном на месте узнаю, — подумал Александр. пряча в сумку увесистый блокнот. — На месте виднее будет…»

Когда Александр летел в Афганистан, на борту самолета его начали обуревать сомнения, а в голову — приходить невеселые мысли. В ежедневных буднях, в работе, источником которой была постоянная борьба за урожай, за увеличение привесов мяса и молока, за продвижение семимильными шагами и верстами к светлому будущему, терялось окружающее, тонула в тумане восклицательных знаков перспектива будущего. Александр иногда останавливался на ходу, опускал руки, задумывался: куда идти, зачем идти? Становилось скучно, нудно, и бесконечная череда мыслей затмевалась одной: неужели все так и будет до бесконечности? Застой! Вот оно, самое подходящее слово. А застой — это зарастание желаний и мыслей зеленой тиной, тоской и безразличием.

И даже цинковые гробы из Афганистана с убитыми молодыми ребятами казались самым обычным делом. Рассказать бы об этом читателям, поделиться бы с ними своими сомнениями, своей болью, но…

Перед тем как впустить в самолет, Александра напутствовали: писать о боевых действиях наших войск в Афганистане с участием не выше одного взвода, упоминать фамилии только рядовых, а о фактах гибели — только в единичных случаях. Даже вручили «Перечень сведений, разрешенных к открытому опубликованию, относительно действий ограниченного контингента советских войск на территории ДРА».

На спокойные и даже иногда веселые лица пассажиров пала тень беспокойства и тревоги, когда самолет вошел в воздушное пространство Афганистана. В последнее время все чаще вспоминали об американских ПЗРК «Стингер». США открыто стали поставлять моджахедам это оружие, с помощью которого сбивали советские вертолеты и самолеты. Александр знал, что от «стингеров» погибли генерал-майор Вадим Николаевич Хахалев, генерал-лейтенант Петр Иванович Шкидченко, генерал-лейтенант Анатолий Андреевич Драгун, генерал-майор Николай Андреевич Власов. Стало известно, что Центральное разведывательное управление США поставило моджахедам тысячу таких ракет. Кроме того, моджахеды получали также английские ПЗРК и даже советские «Стрела-2», которые Советский Союз поставлял палестинцам — вооружал, по существу, своих же врагов. О какой международной солидарности могла идти речь?! «Правильно, — повторял сам себе Александр, — правильно говорил русский царь Александр Третий: «У России союзники — только армия и флот, а все остальное — от лукавого»«. Думали ли об этом летевшие с ним Лев Лещенко, Эдита Пьеха, Жанна Бичевская, Ольга Аросева, Ирина Алферова, артисты из вокально-инструментальных ансамблей «Веселые ребята», «Сябры»? Александру удалось поговорить даже с Людмилой Георгиевной Зыкиной. «….Что такое воинская дружба, — не без гордости сказала она ему, — я поняла, понюхав пороху в Афганистане осенью 1983 года. «Афганский поход» ничем не отличался от настоящей войны, и, памятуя, что солдат без песни — не солдат, я согласилась на эти опасные и тяжелые гастроли… Тридцать четыре концерта с ансамблем «Россия» за две недели под грохот разрывов бомб и свист эрэсов — дальнобойных реактивных снарядов!» Эта старая традиция, возникшая еще в годы гражданской войны, продолжалась во время Великой Отечественной и теперь в Афганистане. Концерты советских артистов проходили не только в Кабуле — столице Афганистана, рискуя жизнью, на вертолетах они облетали самые отдаленные гарнизоны страны — Кандагар, Джелалабад, Асадабад, Гурдез, попадали под обстрелы моджахедов.

Самолет благополучно долетел до Кабула и приземлился на аэродроме. Военных встречали военные. Александра меньше всего интересовала советская 40-я армия и ее командующий генерал-лейтенант Борис Всеволодович Громов. Его интересовала земля Афганистана: какова она, как используется, какие культуры на ней выращивают? Узнать об этом он мог только от коллег по работе. Поэтому первым делом в Кабуле посетил редакцию газеты «Хакикате инкилате саур». Сотрудник газеты Ахмар, которому поручили сопровождать Александра, был внимателен и любезен.

— По-русски нашу газету называй «Правда об Апрельской революции», — сообщил он гостю. — Учреждена она руководителем нашей коммунистической партии Нур Мухаммеда Тараки, погибшим, к сожалению, от рук своего однопартийца Амина, которого, как ты знаешь, при штурме дворца шурави солдаты уничтожили в свою очередь…

— Шурави, шурави?! — сразу не понял Александр.

— Шурави — значит «советский», — рассмеялся Ахмар и сразу же перешел на серьезный тон: — Не удивляйся, у нас колхозов нет, а те бедняки-декхане, которые в начале апрельской, по-нашему Саурской, революции получили от государства земельные наделы, как внезапно появились, так же незаметно и быстро растворились в небытии… Зря радовались, зря танцевали… Основная ячейка Демократической Республики Афганистан — община. Их у нас в стране насчитывается до восемнадцати тысяч и они охватывают тридцать тысяч декханских дворов. Но сам понимаешь не все общинники имеют даже необходимое для жизни. Для абсолютного большинства из них проблемой была и остается безопасная питьевая вода и самая обычная канализация… Да!.. Питьевой водой охвачено лишь двадцать четыре процента страны, в то время как канализацией покрыто только одиннадцать процентов территории. В Кабуле, столице государства, среднесуточное потребление воды на душу населения составляет около тридцати литров, в то время как для сельских районов оно вдвое меньше. Нехватка воды способствует увеличению смертности среди детей, особенно из-за недостаточного питания. Миллионы смертей на протяжении многих лет можно отнести прямо или косвенно на счет отсутствия чистой питьевой воды… Тебе, наверное, даже слышать такое дико, но у нас это жизнь, проблема!.. А впрочем, поживешь здесь — узнаешь сам, на себе почувствуешь нашу нужду… Тебе бы лучше познакомиться с коллегами из молодежной газеты «Дерафши дисаванен», кстати, по-вашему «Молодежное знамя». В той редакции есть люди, знающие русский язык… Хочешь, познакомлю?

— Еще бы! — обрадовался Александр.

Знатоком русского языка в молодежной газете оказалась сотрудница Гульча. Она действительно быстро нашла общие темы с шурави корреспондентом. Гульча была приветливой молодой девушкой, тонкими чертами красивого лица мало похожей на азиатку: нет выдающихся скул, нет приплюснутых черных глаз, только чуть смугловатая кожа — а так европейка в полном смысле этого слова.

— Гульча, то есть цветок, имей это в виду, — знакомя их, с улыбкой объяснил Ахмар. — Таджичка она… Да-да, Афганистан — это пуштуны (как я, например), пуштунки — чем полнее, тем ценнее… — заразительно смеялся Ахмар. Таджики и таджички, как Гульча, узбеки, хазарейцы, чараймаки, нуристанцы и масса других, пальцев на руках не хватит, чтобы всех перечислить… Я не говорю про душманов, душман-не национальность, душман — враг по-русски!..

Однако обрадовала Александра беседа с сотрудниками молодежной газеты.

— О сельском хозяйстве хочешь знать? — сверкнула черными глазами на Александра Гульча. — Интересного мало, сахиб Искандер!

— Сахиб, да еще Искандер?! — удивился Александр.

— Я пошутила, — улыбнулась Гульча. — А по существу вопроса отвечу: семья у нас, имеющая менее полгектара орошаемой земли, не способна зарабатывать на жизнь исключительно за счет сельхозпродукции. Поэтому заработок фермеру дает работа на стороне, чтобы обеспечить скромное существование… А таких фермерских семей у нас шестьдесят пять процентов… Афганские фермеры используют древние агротехнические приемы, тягловую силу животных. Большинство женщин в Афганистане занято в сельском хозяйстве. Семьдесят процентов женщин — это и есть рабочий класс Афганистана. О какой пролетарской революции здесь может быть речь!.. Смешно!.. Маркс и ваш Ленин в гробах переворачиваются!..

— Но у вас же… Апрельская революция…

— Из Москвы!.. И, невзирая на такую помощь, от революции остаются лишь, как это по-русски, ножки да рожки… А тут еще американцы с англичанами путаются… Ах! — махнула рукой Гульча. — Сам увидишь… Афганистан уже без марксизма-ленинизма превращается в красную империю, в главного мирового поставщика опиума… Мы в редакции прикинули: около восьмидесяти процентов мирового производства этого отравляющего зелья!

Теперь все свое основное время Александр проводил с Гульчой. Слушать ее было не только приятно, но и познавательно.

— Мои пра-пра-пра-родители пришли сюда, видимо, в 334 году до нашей эры, — сказала однажды Гульча.

— Не понял?! — удивился Александр. — О каких динозаврах ты говоришь, Цветок?!

— Не Цветок, а Гульча, — покраснела девушка, хотя ей приятно было услышать, что шурави хадарнегар, то есть симпатичный советский журналист, называет ее Цветком. — И не динозавры, а воины из когорты Александра Македонского, они пришли сюда и оставили след. Вот я и есть их малозаметная слединка, — рассмеялась Гульча и продолжила: — В 327 году, до нашей, конечно, эры, Александр Македонский осадил Согдианскую Скалу, город так назывался, расположенный в, казалось бы, неприступных горах… Тогдашний царь Оксиарт устрашился Македонского, сдал город грекам и поэтому остался жив. У него была дочь Роксана, в нее-то и влюбился непобедимый в боях Александр и даже взял ее в жены, — перед любовью к красавице он, великий полководец, оказался бессильным…

Бессильным стал чувствовать себя перед Гульчой и Александр. Каждый день, каждая встреча прибавляли в нем чувства к этой девушке. Он даже воспылал ревностью, когда увидел рядом с ней молодого полицейского офицера: вот он, его разлучник; жаль, дуэль в моде не была, а то вызвал бы, кинув незнакомцу перчатку.

— Знакомься, Александр, это Амирхон, мой брат, — спокойно сказала Гульча.

— Амирхон, — сказал по-русски полицейский, протягивая руку Александру. — Не удивляйся, что я лопочу на твоем языке… Уже после революции я был направлен с группой соотечественников в Ригу, гдe и учился в рижском филиале Минской высшей школы МВД СССР… Так что мы почти земляки!..

Командировка подошла к концу. Наступило время расставания. Пытаясь преодолеть гул моторов самолета, Александр кричал девушке:

— Гульча, до свиданья!..

— Хода хафез, — ответила девушка, и широко открытые глаза ее затуманились слезой, но она все же повторила: — До свиданья!..

— Ташкур, спасибо за все, за нун, за ваш хлеб!..

— Пока! — ответил за Гульчу ее брат и повторил по-афгански; — То наздик!..

— Бог знает, встретимся ли еще! кричал Александр, уже стоя на трапе. — Если бы не… джанг … если бы не война…

Тяжелый самолет взял разбег и легко поднялся в воздух: прощай, Афганистан!