Рассвет сменяет тьму. Книга третья: Идущая навстречу свету

I

Алексеевка — крупный железнодорожный узел. Екатерина помнит первый ночной налет на него немецкой авиации. Была теплая летняя ночь. Укрывшись одним пиджаком и крепко обнявшись, сидели они с Виктором, не думая о войне, как вдруг полнеба осветилось трассирующими пулями, огненными столбами прожекторов и послышалось гудение самолетов. Потом налеты стали частыми и ночью, и днем, но этот запомнился Екатерине больше всего, Может быть, потому еще, что Виктор тогда признался, что любит ее и готов хоть сегодня жениться. Вот пусть только война закончится. А она обязательно закончится, потому что Красная армия все равно разобьет немецкую и прогонит гитлеровцев восвояси. Иначе и быть не может, ибо у Красной армии есть Сталин, первый маршал Ворошилов и другие известные командиры… Война закончилась, и теперь в Алексеевке было спокойно, в том смысле, что не гремели, не рвались снаряды и бомбы, не пылали дома, не гибли люди. Жизнь бурлила, бесконечно шли поезда, и в одном из них, пригородном, проводницей ездила Екатерина. Поезда ходили до станции Лиски, до Острогожска, Харькова. В этом большом городе она не раз уже была, ее приметили и даже предложили перейти работать на другой поезд — «Харьков — Владивосток». «Туда он идет под номером 53, а оттуда — 54», — сказали ей, однако не номера ее радовали, а доверие к ней, да и сам поезд!.. Почти через всю огромную страну будет бежать он до самого далекого порта, до города, который когда-то Ленин назвал «нашенским». И песню помнила Екатерина «По долинам и по взгорьям», и кино видела «Девушка с характером». Мечта — быть проводницей на таком поезде.

А надоумил ее стать проводницей работник санитарного узла станции Вениамин Сергеевич Шапошников. Он устроил отца на железную дорогу, пусть и простым рабочим (дело-то нелегкое), но в то же время здесь на жизнь можно было заработать. Помог Шапошников и Екатерине. «Такая красавица должна быть проводницей», — решил он и похлопотал там, где было нужно.

А теперь вот предложили ей перейти с пригородного на поезд дальнего следования.

— У тебя есть выходные и ты собираешься поехать в Воронеж? — обратился Шапошников к Екатерине.

— Да, Вениамин Сергеевич, видела я Харьков, хочу посмотреть Воронеж, — ответила она. — Хочу даже Воронежский хор послушать… Кстати, в сорок третьем году он выступал у нас в Нагорном перед красноармейцами как раз накануне Курской битвы… Я помню красивых певиц, их песни, особенно мне тогда понравились частушки…

— Поют они частушки и ныне, да только не всегда в Воронеже — хор по всей стране ездит, — заключил Вениамин Сергеевич.

— Ну, ничего, если не услышу — город посмотрю…

— Правильно, а заодно кое-что отвезешь моим студенткам — Юля и Лена в университет поступили… По языку и литературе специалистами решили стать, а я не против… Главное, чтобы высшее образование получили!..

— Не Лена, а Сима!..

— Лена, — поправил Вениамин Сергеевич Екатерину. — Эта егоза после десяти классов решила изменить имя, не захотела быть Серафимой, Лена ей больше нравится… Ну а мне-то что, зовись-таки кем хочешь!.. Я им напишу, когда и где тебя встретить…

— Время укажите, а место встречи — вокзал, где же еще…

— Договорились!

Поезд привычно отстукивал метры и километры, а Екатерина, держась за сумки с подарками Людмиле и Елене от родителей, сидела у окна, за которым мелькали ближние мосты, строения, а дальние медленно плыли, и чем были дальше, тем все медленнее. Но это уже мало интересовало Екатерину, иногда, даже закрыв глаза, она мысленно напевала: «Летят утки, летят утки и два гуся, кого люблю, кого люблю, расстаюся…» Некого ей было любить, Виктор ушел и унес с собой большую часть ее любви к нему. Мать Аграфена Макаровна, когда была еще жива, не советовала ей замыкаться в себе, на Викторе свет клином не сошелся — хороший он был муж, добрый, внимательный, заботливый, да Бог его рано взял к себе. «А ты молодая, красивая — без женихов не останешься, — часто говорила ей мать. — Пока я жива, хочу увидеть тебя замужней, и внучат бы повидать…»

Но не увидит бабушка внучат неожиданно ушла на тот свет, не дождавшись возвращения Егора. Настаивала на замужестве и тетя Лидия Макаровна, но, увидев, что племянница очень упрямая, махнула рукой, отстала. «Как там тетя одна?» — подумала Екатерина, глянула в окно, за которым начинался город, и ей на ум пришли слова старой песни: «Мил уехал, мил уехал за Воронеж, теперь его, теперь его не воротишь…» Она засмеялась, встала и направилась к выходу из вагона. За окнами появился вокзал и суматошные пассажиры. Увидела она Юлю и Лену, хотела помахать им рукой, но они бежали за вагоном и не смотрели на окно.

А Воронеж шумел, волновался. Оказывается, в город приехал Никита Сергеевич Хрущев. Приехал и уже успел нагнать на местные власти страху. Оказывается, Первый секретарь ЦК КПСС является докой не только в политике, но и в зодчестве. Выйдя из гостиницы, внимательным взглядом он наткнулся на шпиль жилого дома на улице Фридриха Энгельса, возведенного после изгнания из него мадьяр-оккупантов известным архитектором Николаем Владимировичем Троицким в стиле сталинского ампира, что было тогда модно — посмотрите на Москву с ее высотками. И о ужас, почти рядом с этим злополучным домом возвышалась башня управления Юго-восточной железной дороги, считавшаяся до этого украшением, символом столицы Черноземья!

«А что это за колокольня торчит у вас?» — возмущенное лицо генсека вмиг стало багровым. И появился знаменитый указ об излишествах в строительстве: жилой дом не выше пяти этажей, шестой этаж — уже неэкономично. И как грибы после теплого летнего дождика стали расти «хрущевки», радующие миллионы нуждающихся и вдохновляющие творческую интеллигенцию, на сцене появилась оперетта Максима Шостаковича «Черемушки», другие произведения. Любая медаль имеет две стороны — светлую и теневую.

Башню ЮВЖД можно увидеть на памятных открытках, на конфетных обертках, произведенных на фабриках Воронежа, на другой сувенирной продукции. Располагается здание управления ЮВЖД на проспекте Революции. Географически оно находится в самом центре города. Исторически сложилось так, что центр считается от главпочтамта. А башня ЮВЖД находится как раз напротив этого учреждения. Строение это насчитывает почти вековую историю. Ее начало — в двадцатых годах. Железнодорожникам приходилось сидеть в разрозненных постройках, поэтому было принято решение соорудить для них отдельное здание.

И высокую башню с часами на здании жители стали называть Воронежским Биг-Беном. Именно эта башня и вызвала настоящий вопль у руководителя СССР. Он сравнил здание и ее башню с церковью. Никита Сергеевич был из тех людей, кто по непонятным причинам приходил в ярость от всего, что было связано с многовековой православной культурой России.

Народу на площади Ленина — не протиснуться. Взрослые пришли с детьми, держали их на руках, на плечах — всем было интересно посмотреть на первого человека в стране.

— А недавно здесь был Молотов, тоже выступал на площади, — вспомнила Елена.

— О чем же он говорил? — спросила Екатерина, но, увлеченная появлением Хрущева, она не собиралась дальше слушать студентку.

Но Елена ответила:

— Не помню, о чем он говорил… Но говорил много и долго…

— Он же министр иностранных дел… О международных делах говорил… Только я тоже забыла… Наверно, о чем-то важном… — вторила Юля.

В поездках по стране Никита Сергеевич Хрущев предпочитал общаться с народом на митингах, используя для этого площади и стадионы городов, куда приезжал. Свято веря, как он любил говорить, в скорую победу коммунизма, он вышел на площадь перед тьмой собравшихся. В этот момент какая-то девочка вырвалась из рук родителей и появилась над толпой. Упади она в этой сутолоке под ноги и… конец, раздавили бы. Никита это заметил и помахал рукой:

— Девочку, девочку сюда…

Поддерживаемая лесом рук, она с криком буквально пошла по живому мосту людей к трибуне, где стояло правительство, чем и спаслась от возможного несчастья. Екатерина и студентки стояли недалеко от того места, где находился Хрущев. Он говорил долго, эмоционально, размахивал кулаком, грозя неизвестно кому, и закончил речь такими словами:

— Воронежцы!.. Через два года мы завалим вас мясом!.. Готовьте желудки!..

Стоявший недалеко от Екатерины мужчина шлепнул ладонью по своему большому животу и хриплым басом крикнул:

— А у меня он уже готов!..

— Только неизвестно, чем эту бочку наполнить, — в тон ему сказал стоявший рядом человек с бородкой и в очках.

— Как чем? — ответил голос, но увидеть отозвавшегося Екатерина не могла за толпой. — Осенью солеными огурцами и капустой!..

На концерте Воронежского хора Екатерина и студентки Шапошниковы побывали. Оказалось, в связи с приездом Никиты Сергеевича в столицу Черноземья руководитель коллектива Константин Ираклиевич Массалитинов очередные гастроли отложил — а вдруг Никите вздумается послушать русские песни? Однако на концерт он не явился. Зато Екатерина еще раз увидела Марию Мордасову и услышала ее задорные частушки, а студентки Юлия и Елена с удовольствием послушали солистку Юлию Золотареву, спевшую «Песня дорогу узнает». Все остались довольны.

II

Пришло время Екатерине перебраться в Харьков. Там ей предоставляли общежитие, брали на работу проводницей престижного поезда «Харьков — Владивосток».

— Туда 53-й, а обратно-54-й, — с восхищением сообщили ей в диспетчерской управления железной дороги.

— Скорый, стало быть, — тоже радостно улыбнулась она.

— Не думай, что это просто, — сказала ей проводница постарше. — Я ездила в поездах дальнего следования — нудная работа… Каких только пассажиров ни увидишь в пути, чаще нормальных, но бывают такие, не приведи Господь! — Незнакомка подмигнула. — Ох и противные есть!.. Да, я — Надежда Павловна Загородная, тоже на этот поезд определена, а тебя как?…

— Я Екатерина… Екатерина Егоровна Званцова, но лучше просто Катя…

— Хорошо, Званцова! — Надежда Павловна пожала руку Екатерине выше локтя. — Вот и познакомились… Живу я в городе, в Харькове у меня квартира… Старенькая, но жить можно, все не под открытым небом… Ну, свидимся, — сказала она и ушла.

Егор Иванович был рад и не рад, что дочь уезжает. Конечно, в большом городе ей будет лучше, чем в Алексеевке. Да и снимали они тут небольшую комнатушку на двоих. Хозяйка Дарья Семеновна много с них не брала. И Екатерина стала замечать, что присматривается она к ее отцу Муж с войны не пришел, а ей одной горе мыкать не совсем хочется, тянуло к кому-то голову прислонить, а Егор Иванович как ни есть — живой человек, пусть и в годах, но работает, рельсы, говорит, таскает, шпалы укладывает, а там сила нужна. Значит, мужик он еще годный.

Чувствовал это внимание и Егор Иванович: то глянет ласково, то улыбнется ему, то борща побольше в тарелку нальет и красный острый перчик в него кинет — заботится, как о муже. И ему иной раз захочется приласкать ее, а тут дочь, она отворачивается, вроде не замечает, но краем глаза все видит и краем уха слышит эти вздохи и ахи. Но ничего не скажешь… А теперь уедет в Харьков, и он свободен, жених — не жених, как говорится, в любви перестарок, но все же…

— Только ты, Катя, не забывай отца, — попросил Егор Иванович дочь, когда они на станции ожидали пригородного поезда. — Окромя тебя у меня никого на свете… В Нагорное, — махнул он рукой, — я ни ногой… Нет, люди на меня не глядят косо — Егорка как Егорка, но мне самому что-то мешает смотреть им прямо в глаза… Совесть не дает!.. Хоть я ничего плохого им не делал… Предатель, изменник… — горестно вздохнул он. — Это все равно что смерть… Идешь, а земля под ногами шатается. И никто, никто не виноват — сам подлый… Так что прощай, Нагорное!.. А тут ничего, работать можно, никто о тебе ничего не знает… Да, дорогу эту прокладывали и наши нагорновские, бумаги есть, Сычов показывал, так там значатся Филипп Михайлович Красильников, Михаил Николаевич Федоров, я немножко помню этих стариков… Так что я как бы продолжаю их дело… Если б не эта проклятая война…

— Не горюй сильно, отец, я все одно люблю тебя, — прислонила Екатерина свою голову к его плечу, — будем вдвоем нашу горькую долю расхлебывать…

— Будем, — ответил он с надрывом голосе, — куда денешься…

Поезд мягко катился по рельсам. Екатерина по привычке, но уже не проводницей, а обычной пассажиркой стояла у окна. От Алексеевки, открытой как железнодорожная станция (подсчитала в уме Екатерина) шестьдесят один год назад — аж в декабре 1895 года, до ближайшего полустанка Олегово — ровное место, с которого видно Нагорное. Вдали белели ряды низких хат-мазанок, над которыми, словно лебедь с гордо поднятой головой, возвышалась церковь Спаса Всемилостивого. Вспомнились Екатерине праздники: весенний на Прополовение, или, как его называют нагорновцы, «Правая среда», и летний — на день Тихвинской Божьей Матери. Говорят, в старину в эти дни здесь были большие ярмарки. Потом как-то все это отпало, но праздники жители как отмечали, так и отмечают ежегодно… Вся ее короткая жизнь, прошлое, Нагорное — все медленно проплывало в сизой кисее тумана перед глазами, и Екатерина чувствовала, как их затягивает слезой. Там прошло ее детство, там была любовь, там похоронен Виктор. Еле заметен ветряк, вон он — еще крутится, буквально рядом с ним кладбище, где покоится под белым крестом Виктор. «Прощай, Нагорное», — шепчет Екатерина, готовая громко и отчаянно разрыдаться. Но сдержалась, и поезд тем временем плавно уходил за возвышенность, откуда ничего не было видно, только степь по обе стороны железнодорожного полотна. Никакая красота экзотических краев не заменит человеку красоты малой родины, ее речку, лес, поле, кустик, с листочков которого скатываются искристые на солнце капли только что прошедшего дождя, или высокий, прочный под ногами, гудящий, как мост, сугроб. Здесь человек появился на белый свет, рос, услышал родные песни, учился, впервые прочитал книжку, прочувствовав великую силу любви, познал радости и невзгоды.

Поезд медленно шел, как и полагается пригородным, особенно где-нибудь в глухой провинции, где, как говорят пассажиры, поезда кланяются каждому столбу. Полустанок Хлевище. Помнит Екатерина, ехали тут однажды какие-то туристы, свои, доморощенные, и уж очень они смеялись над названием полустанка — Хлевище! Хлев — ясно, а вот Хлевище — нечто такое огромное, бесконечное. Придумали же когда-то предки! Здесь начиналась Дикая степь, здесь пролегала Кальмиусская сакма: отряды татар-разбойников от устья реки Кальмиус мчались на своих низких лошадях с длинными густыми гривами по почти пустынной степи на южные рубежи Русского царства, грабили, убивали, уводили в плен и невольников продавали на невольничьем рынке в Кафе. На пути этой сакмы люди и построили в свое время местечко, которое назвали Хлевищем. Смеяться над этим названием — стало быть, смеяться над самими собой. Потом станция Бирюч — «вестник» по-старинному, дальше по степному пути другие полустанции и станции и, наконец, Валуйки, а это родина полководца Николая Федоровича Толбухина, освободителя Украины от немецко-фашистских захватчиков. И это все — Родина!

Отправление поезда всегда волнительно, особенно поезда дальнего следования. И то сказать — от Харькова до Владивостока, да еще скорого, да еще комфортабельного! Проводницам пошили новую форменную одежду. Екатерину не узнать! Увидел бы ее отец, то-то обрадовался бы, но вряд ли он сможет это сделать. Хотя скорый 53-й и будет на минуту-другую останавливаться в Алексеевке, подбирая новых пассажиров, однако это всего лишь мгновение, ради которого Егор Иванович на станцию не побежит. …Цветы, музыка, эмоции через верх — и поезд из Харькова тронулся. Он шел на Дальний Восток, преодолевая тысячи километров, встречая рассвет за рассветом. Там, впереди, где-то бушует великий океан, да и вся страна, по размерам сравнимая с великим океаном, поднятая на могучих плечах простых мужчин и женщин, в движении. Дал же Бог такое счастье русским людям, хотя под русскими подразумевались все — от калмыка до якута, от ненца до таджика, не говоря уже об украинцах или белорусах! Всем хватило и земли, и солнца. Сколько станций увидела в пути на восток Екатерина! И как-то слышала она, как один умный человек передавал второму умному слова третьего умного. Имен первого и второго она не узнала, потому что не поинтересовалась, а третьего не разобрала — иностранцем оказался. Говоря о России, он, этот третий, иноземец, сказал: «Вот она, страна, не завершенная Богом!» «Действительно, Россия — это Божье творение, как и все мы, люди на земле, — с гордостью и восхищением подумала Екатерина о своей еще не совсем счастливой, не совсем складной родине. — Но она будет счастливой, ибо ради чего тогда на свете жить, если не во имя этого блага!»

Поезд шел своим путем, скорее не шел, а мчался на всех парах. Столько промелькнуло больших и маленьких станций! Екатерина сначала хотела считать их, а потом, улыбаясь своей глупости, перестала: ведь у нее в руках был график движения поезда. Тук-тук — стучали колеса на стыках рельсов. Екатерине показалось, что не колеса стучат, а азбука Морзе, о которой она узнала, будучи в Харькове. И в этой азбуке была закодирована ее прошлая нескладная жизнь, правда, с большой любовью к Виктору, и, главное, будущая, на щедрость которой она не надеялась, а там как Бог даст…

Поезд продолжал отстукивать метры и километры. За окнами вагона многочисленными огоньками проплывала ночь. Екатерина опустила голову — с непривычки на такой работе слипались глаза, но она стойко отгоняла сон.

С правой стороны вагона в окне она с радостью увидела проблески утренней зари. Под ритмичный стук все ярче и ярче разгорался небосвод. Без остановки состав проскочил мимо небольшой железнодорожной станции «Амазар», впереди была станция с чудным названием «Ерофей Павлович».

Екатерина уже знала: Ерофей Павлович Хабаров — первопроходец, прокладывавший путь «во блага России к богатствам Дальнего Востока». Это он теперь красной рукой рассвета звал ее, и она понимала, что любая тьма заканчивается рассветом. И так будет в ее тревожной жизни.

И вот он, город Владивосток. Когда поезд, пыхтя и свистя, наконец, остановился во Владивостоке, Екатерина надолго вышла из вагона. До этого на многочисленных коротких остановках она лишь на минуту выбегала на перрон, заглядывала в какой-нибудь ближайший буфет, покупала необходимое и снова спешила на свое место. На этот раз на самом конце земли русской она не торопилась возвращаться в вагон. Может, конечно, сказалась усталость от многих дней на колесах, когда будто сама земля вздрагивала, словно пьяная, ходила ходуном из стороны в сторону. Но теперь, находясь на самом краешке земли, Екатерина всем своим существом почувствовала территориальную грандиозность страны, в которой она родилась, жила и работала. Одно дело услышать или прочитать о размерах России, другое — физически ощутить ее беспредельность, почувствовать телом и душой. «Как далеко, а все нашенское, — думала она, вспоминая ленинское выражение о Владивостоке и то, какими мелкими пятнышками на карте мира были другие государства. — Да возьми ту же Германию, сколько ее — капля, а все пыхтела, надувала щеки, стучала кулаками и лязгала зубами, пытаясь проглотить страну, которая в несколько раз больше, чем она сама, — не без гордости думала Екатерина, — как та лягушка, что в басне Крылова, пытавшаяся раздуться до размеров быка… Нет, что Богом не дано, то не дано…»

У Екатерины и ее подруг было несколько свободных минут, и они бегали по незнакомым площадям и улицам. Все как обычно, однако много среди встречных людей с узким разрезом глаз и желтоватыми лицами. «Это корейцы», — говорили Екатерине. Еще немало попадалось моряков или просто пожилых людей в морской форме — видимо, отставники. И в памяти невольно возникали слова старых песен: «Наверх вы, товарищи, все по местам…» или «По долинам и по взгорьям…» И все это — родина, большая и близкая, хотя и на Дальнем Востоке.

III

— Жизнь твоя, Катька, идет как по маслу, — с определенной долей зависти сказала проводница, напарница Екатерины по вагону Елизавета Петровна. Она была старше Екатерины, опытнее. А вот такого красивого жениха, и главное, образованного, начитанного инженера на железной дороге, как Игнатьев Алексей Ильич, на пути Елизаветы не попадалось. — А жених какой!.. Все незамужние, да и замужние, что уж тут головы морочить, заглядываются на твоего Алексея… А как же!.. Подумать только!..

— Какой же он мой, Лиза? — развела руками Екатерина. — Просто знакомые…

— Просто, да не просто, — заметила Елизавета Петровна. — Это же надо!.. С какой улыбкой он всякий раз встречает тебя, какие цветы подносит, мне бы хоть один букетик таких цветов!.. И что — до сих пор не договорились насчет свадьбы?… Или тебе не надоело в общаге обитать?… Смотри, девка, не прошляпь такого рыцаря!..

— Мне бы завтра не прошляпить Демида Гавриловича Негорюйцева, — отмахнулась Екатерина. — Он обещал строго меня спрашивать. Проводница поезда дальнего следования, говорит, это нс шуры-муры, не чай с сахаром, не постель и все такое, это… энциклопедия!.. А. что такое… энциклопедия, я так и не знаю…

— Я тоже… Конечно… — сделала она особое ударение на букву «ч». Это что-то такое ученое и очень важное… А как же!.. Конечно!..

Екатерина уже не один год сопровождала поезд «Харьков — Владивосток». Через всю огромную страну туда-сюда каталась. Из проводницы местного поезда выросла до проводницы поезда дальнего следования, оставалось только дорасти до проводницы фирменного состава. Об этом ей все время напоминал Негорюйцев.

— Слушай сюда, Званцова-Гриханова, — часто останавливал ее этот коренастый человек с небольшими усиками, густыми бровями, закрывавшими седеющей порослью коричневые меткие глаза, называя двойной фамилией, хотя Екатерина категорически заявляла, что она «Званцова»; он обязательно находил на ее форменной одежде соринку или пылинку, осторожно брал эту соринку пальцами и сдувал в сторону, а потом требовал: — Не отводи глаза в сторону… Проводница фирменного состава — это… это высшее… И что для этого надо? — И вновь и вновь он начинал, загибая для счета пальцы рук, повторять под хихиканье проводниц, если они здесь в этот момент находились: — Ответственность, пунктуальность, организованность, коммуникабельность и…

— И сдержанность! — хором со смехом добавляли проводницы.

— Вот именно, — грозил им пальцем и кивал головой довольный Демид Гаврилович. — Молодцы, что меня помните, не зря я вас, глупышек, учу…

— А как же!.. Конечно! — поддакивала ему Елизавета Петровна, что Демиду Гавриловичу очень нравилось и он гладил свои коротко стриженные седеющие усы под чуть вздернутым носом.

Владивосток интересный город, который разбежался своими большими и малыми домами по берегу Тихого океана, если не считать Японского моря, посреди которого природа повесила на грудь Азии ожерелье из густо населенных островов.

— Разрешаю вам побегать по городу, — разрешил начальник Демид Гаврилович проводницам. — Но, — огляделся он вокруг, — через два часа быть на вокзале… Пунктуальность…

— Пунктуальность! — перебивая и усиливая требования Негорюйцева, хором подхватили проводницы.

— Конечно!.. А как же! — заверила Елизавета Петровна.

— То-то же, — погрозил он кулаком, — я добрый, пока добрый… А теперь кыш, да смотрите, не попадайтесь на крючок тутошним морякам, особенно только что вышедшим на берег… Соскучились они, сами знаете, по каким предметам…

— Ладно!..

— Устоим!..

— Попробуйте не устоять!..

А в городе было что посмотреть. Одна бухта Золотой Рог чего стоила, а набережная Цесаревича! Здесь прохаживался во время своего путешествия в Японию будущий русский царь Николай II. Об этом меньше всего говорили, однако набережной оставили название в честь него. Конечно, побывали у памятника борцам за власть Советов на Дальнем Востоке, в Ворошиловском ГУМе. Екатерине нравилось ходить по развалинам Покровского кафедрального собора, с охотой она зашла бы даже в католический храм, но там теперь располагался архив. Побродили по Ботаническому саду, заглянули в музей знаменитого путешественника, писателя, автора «Дерсу Узала» Владимира Клавдиевича Арсеньева, даже окунулись в историю Владивостока, побывав на бортах фрегатов «Паллада» и «Надежда».

Уставшие, но полные впечатлений, проводницы вернулись к поезду. Негорюйцев встретил их настороженно, но не ругал.

— Пунктуальность! — в один голос прокричали ему проводницы.

Характер пассажира можно определить по тому, как он занимал место в вагоне. Один, скорее всего холерик, всегда и всем недоволен — это у него написано на пожелтевшем от вечного негодования лице. Несколько раз он подносит к глазам билет, осматривает место, не в меру суетится, заглядывает в окно — хорошо ли будет все видно во время движения поезда. С таким у проводницы должны быть недюжинное терпение или сдержанность, как учил и требовал начальник смены Демид Негорюйцев. Такому пассажиру трудно угодить: что бы ни сделал, ему все будет не так или во всяком случае почти не так, пока он все эти, нередко сам не зная какие, неудобства снисходительно стерпит. Другой пассажир, по всему видать флегматик, зайдет в купе, зирнув на билет и на место, кинет чемодан или сумку, посидит молча у окна, потом выйдет подышать свежим воздухом на перрон до отхода поезда… С таким пассажиром проводнице не работа, а одна радость!..

— Слушай сюда, — ходил по вагонам начальник смены и требовал: — Коммуникабельность и еще раз сдержанность, с этими людьми долго придется ехать…

Ближе к отправлению поезда пассажирский поток усиливается, начинается беготня по перрону.

— Даже моряки опоздали! — сказала Елизавета Петровна другой проводнице Инне Сергеевне.

— Может, прямо с корабля, люди военные…

Из разговора среди моряков проводницы поняли, что они провожают коллегу на запад, служить в Севастополе.

— Привет Черному морю!..

— Главное, черноморочкам! — дружно смеялись матросы.

— Лучше передай привет моей родной станции, — сказал морской офицер отъезжавшему.

— Как ее название, может, вспомню?…

— Бирюч, хотя… может, поезд на Бирюче и не останавливается, станция небольшая… О, Алексеевка!.. Там поезд обязательно постоит!..

— Хорошо, Иван Афанасьевич, Алексеевка…

— От нашего дома эта станция видна, и как поезда идут…

— Между прочим, товарищ моряк, у нас проводница из Алексеевки, — проверяя билеты, заметила Елизавета Петровна, взглянув на офицера: не молоденький, но и не старый, статный, красивый — морская форма, она всех красит.

— Из Алексеевки?! — не удивился, а скорее обрадовался Иван Афанасьевич. — Где же она?… Дайте хоть одним глазком посмотреть на землячку. …

— Сергеевна! — крикнула Елизавета Петровна. — Инна Сергеевна, позови там Екатерину… Земляк ее нашелся!.. Это же надо, край земли, и он тут как тут…

Забегали по вагонам, послышались голоса: «Званцова, Званцова!»

— Как Званцова?! — развел руками Иван Афанасьевич. — Я — Званцов!..

Застыли в ожидании моряки. Екатерина появилась внезапно, остановилась, долго всматривалась в офицера, назвавшего ее фамилию своей.

— Иван… Иван Афанасьевич… Ты ли это, Господи? — слетело с губ Екатерины. — Как ты похож на Виктора!..

— А как же, мы родные братья! — протянул руки к Екатерине Иван Званцов, обнял, прижал. — Катя, слышал, что ты… что ты была замужем за Виктором, мне писали…

— Да, да, Иван Афанасьевич!..

Пришла пора удивляться проводницам и морякам. Ивану и Екатерине только бы поговорить, вспомнить, обсудить, но стрелки больших часов на здании вокзала показывали время отхода поезда.

— Катя, когда вернешься?…

— Через полмесяца, Иван Афанасьевич!.. Смотри расписание пятьдесят четвертого…

— Буду встречать!

Поезд уже тронулся, Екатерина стояла в дверях вагона, а Иван Афанасьевич все бежал по перрону, на котором вскоре стало пусто. Последний вагон растаял в сизой мгле.

Дни пути пролетели незаметно. В Алексеевке поезд остановился, но Егора Ивановича Екатерина не увидела: он или не явился, или опоздал. У него образовалась своя семья — с хозяйкой квартиры, где он снимал жилье. Дело обычное, знакомое — муж не вернулся с фронта, и Егор Иванович вместе с постелью хозяйки постепенно принял и все обязанности бывшего хозяина. Решили свадьбу не справлять, в загс не идти, а жить в гражданском браке: если суждено, то до конца дней своих, если нет — делить нечего, разбежаться можно без всяких тяжб. Егор Иванович знал, что Екатерина — уже проводница поезда дальнего следования «Харьков — Владивосток». Она часто проезжает через Алексеевку, иногда он, когда есть свободное от работы время, видит ее в дверях вагона, иногда успевает она спрыгнуть на перрон, обнимет его, спросит, как здоровье, но такое происходит все реже и реже. О Нагорном и его жителях он даже и не заикался. Стала забывать о нем и Екатерина. Вначале все ее внимание было сосредоточено на инженере Игнатьеве Алексее Ильиче, а когда увидела во Владивостоке Ивана Званцова, стала вспоминать и Нагорное: очень захотелось ей побывать на кладбище, постоять у потемневшего креста над могильным холмиком Виктора. Во время похорон предлагали поставить над могилой звезду, но Екатерина потребовала крест и с ней никто не стал спорить — православие восторжествовало. Екатерина даже Пушкина переиначила, его строки «и темный крест в тени ветвей над бедной нянею моей» она наивно и, может быть, не очень удачно, но от души переписала: «и темный крест, жарой палим, над бедным Виктором моим». Потому что деревьев на кладбище почти не было, лишь при входе в эту тихую обитель сиротливо шелестел высокой прической из ржавой листвы старый чахнувший дуб.

На харьковском железнодорожном узле Алексей Ильич входил в число успешных инженеров. Политически зрелый и идеологически подкованный, читавший в бытность свою «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина, чем и мог теперь похвалиться, профессионал и, наконец, умеющий сплотить вокруг себя и повести за собой, то есть не обделенный судьбой даром администратора, — словом, ходячий набор ленинских принципов подбора кадров строителей коммунистического общества. Не хватало ему в Харькове единственного — собственной квартиры. Когда подходила очередь на жилье, отдавали не ему, а женатому коллеге, да еще если тот и детей имел. Вот и созрела у Алексея Ильича мысль о женитьбе. И жену старался выбрать, как квартиру, чтобы попросторнее, посветлее, подешевле и вид на перспективу у нее чтобы был убедительный. Однако невест таких не оказалось, а обычных — пруд пруди, и в конце концов понравилась ему проводница Екатерина Званцова. Не семнадцатигодка, и сама признается, что была уже замужем, однако искать лучшую ему не хотелось, да и времени не было. Он всегда успевал с большим букетом цветов к приходу поезда «Владивосток — Харьков». Увидев окне знакомое лицо Екатерины, бежал, подняв высоко цветы, к вагону и светился не только глазами, но и всем своим круглым лицом.

— Катькин-то, Катькин, как бежит, ног под собой не чует, — завидовали незамужние и обремененные прежде такими внимательными, а теперь вдруг похолодевшими мужьями проводницы. — И опять ворох цветов несет… Мне один бы такой тюльпанчик!..

А Екатерина рдела и становилась похожей на цветы: как ей тут не позавидовать! «Тьфу, тьфу! — плевала через левое плечо Елизавета Петровна, ближайшая подруга Екатерины. — Изыди, сатана, не мешай счастью несчастной женщины…»

Сегодня Екатерина увидела, что у него в руках не только цветы, но и еще что-то более важное, интересное.

— Завтра же идем в загс, — сразу же сказал инженер.

— Почему именно завтра, Алеша? — заметно изогнула брови Екатерина, что инженеру особенно нравилось в ней.

— Послезавтра можем опоздать…

— То есть?!

— Без квартиры останемся, опять женатым отдадут…

Екатерина надула губки, как-то странно посмотрела на Алексея, а он этого даже не заметил, полагая, что поступает правильно. При встрече с Елизаветой Петровной Катя высказала мысль, что инженер не торопил бы теперь с загсом, если бы не замаячила квартира.

— Получается, что ему скорее нужна квартира, а жена — это только приставка к ней, антураж, — сказала она.

— Порядки у нас такие, что квартирами снабжают в первую очередь тех, кто уже имеет семью.

— Тогда зачем очередь устанавливать?…

— Ну, это ты у начальства спроси, а я тут не при чем, — обиженно поджала губы Елизавета Петровна. Муж ее работал сборщиком на тракторном заводе, и она уже забыла, что получить квартиру от организации, где работаешь, — проблема.

Крайне удивился Алексей Ильич тому, как равнодушно отнеслась Екатерина к его предложению о загсе. Другая не только ради того, чтобы выйти замуж, но еще и ради жилья галопом побежала бы в столь многообещающее место. А Екатерина холодно пообещала подумать на счет этого после очередного рейса на Дальний Восток. Заметили проводницы, что на этот раз в момент отхода поезда Алексей Ильич на перроне не появился.

— Не к добру это, ох, не к добру, — глубоко вздохнула Инна Сергеевна.

— Поживем — увидим, — ответила ей Елизавета Петровна и добавила: — Что Бог ни делает, все к лучшему…

А поезд набирал скорость, за окнами вагонов под ритмичный перестук колес на стыках рельсов мелькали улицы и дома большого города, и вот все это уже осталось позади: поплыли леса, поля, и чем дальше они в перспективе были, тем медленнее они уплывали назад. Жизнь в поезде шла своим чередом. Был доволен начальник поезда, гроза и повелитель проводниц Демид Гаврилович Негорюйцев. В управлении заговорили про омоложение кадров, всплыла неприятная для некоторых тема пенсии, а возраст Негорюйцева подталкивал его к этому. Однако на этот раз все обошлось, и он снова мчится, как говорится, на всех парах к берегам Тихого океана. А с ним и все его проводники — будет кому втолковывать в голову об ответственности и организованности. Дорога длинная и непредсказуемая, как в фильме «Поезд идет на восток», который он недавно увидел. Железнодорожники шептались, что Сталин посмотрел этот фильм и он ему не понравился. А Негорюйцеву картина, как и многим проводникам, очень даже приглянулась. В артисте Константине Сорокине, сыгравшем начальника поезда, Демид Гаврилович увидел себя, однако он не играл, а на самом деле являлся начальником поезда. Но таким же добрым и привлекательно-требовательным! Особенно Демиду Гавриловичу приглянулась артистка Лидия Драновская, так лихо, так задорно сыгравшая главную роль в фильме. Однако не мог же он сказать об этом товарищу Сталину. Во-первых, до Иосифа Виссарионовича добраться можно только в мыслях и, во-вторых, Бог знает, что подумает вождь мирового пролетариата о нем: у человека порох по следу сыпется, а он туда же с бесом в ребре… смазливыми артисточками увлекается. Ах, ах, ах! Хоть и правду говорят, что любви все возрасты покорны, но все же к проводницам его, Демида Гавриловича, нельзя допускать, как племенного бычка к телкам… Эх, товарищ Сталин, знал бы ты!

IV

Еще не доехав до Урала, Екатерина спросила у напарницы по вагону Елизаветы Петровны, отпустит ли она ее в Алексеевке, не дожидаясь прихода состава в Харьков.

— Что за вопрос!.. Конечно! — тут же ответила Елизавета Петровна, вначале не вдаваясь в причину просьбы, и лишь потом, поразмыслив и потерев ладошкой лоб, спросила: — А зачем тебе? В Алексеевке же дома твоего нет, сама не раз говорила…

— Надо, — сухо сказала Екатерина и добавила: — Если прошу, стало быть, нужно…

— Понятно, — сказала Елизавета Петровна, хотя мотивы просьбы Екатерины для нее так и остались тайной за семью печатями. — Только Демида спроси, он же у нас вождь всех железных дорог… Как он решит, так и будет!..

Начальник поезда Демид Гаврилович серьезно отнесся к просьбе Екатерины, засмеялся и подмигнул ей:

— Аль зазноба там завелась?…

— Ага, отец, — тем же тоном и также подмигнув, ответила Екатерина.

— Только лишь?!.. Ну ладно, отец — это серьезно!..

— Да ну ее, чудачку! — весело поддержала Екатерину Елизавета Петровна. — От Алексеевки до Харькова я уж как-нибудь одна справлюсь…

— Только к отходу следующего поезда быть тютелька в тютельку, — предупредил Демид Гаврилович, показывая часы на руке. — Пунктуальность превыше всего, — погрозил он по привычке указательным пальцем.

— Не подведу, — заверила Екатерина.

— Не сомневаюсь, — в такт ей сказал начальник поезда.

В Алексеевке Екатерина спрыгнула с подножки вагона. Отец был на работе — колдовал над деревянными шпалами, там его дочь и отыскала. Егор Иванович сделал вид, что обрадовался ей, но Екатерина поняла по его сумрачному лицу, что она не вовремя к нему явилась. Он уже накрепко прижился на съемной квартире, как говорится, прилип не к помещению, а скорее к вдовствующей хозяйке, которая с недавних пор стала считать его уже своим. К взрослой его дочери она отнеслась настороженно, поэтому Екатерина сразу же маршрутным автобусом уехала в Нагорное, что еще во Владивостоке входило в ее планы.

Анисья Никоновна, державшая решето с отрубями для курей, сразу выронила его, увидев вошедшую во двор невестку. Да и калитка скрипнула как-то по-особенному, не жалобно, как всегда, а будто засмеялась от радости.

— Катя! — только и смогла выговорить Анисья Никоновна, протянув к ней руки. Обнялись, прослезились. Вышел на крыльцо Афанасий Фомич, зашмыгал носом, отвернулся и кулаком принялся вытирать слезы, набежавшие на глаза. Никак не ожидал он увидеть долгожданную невестку. Она пришла и словно привела за руку Виктора.

— Молодец, Катька, что не забываешь нас, — сказал Афанасий Фомич глуховатым от расстройства голосом. — Так-то оно по-людски будет…

Анисья Никоновна повела Екатерину в хату, не знала, где ее посадить, чем угостить: так была рада ее появлению. Казалось, сын пришел и уселся за стол: давай, мать, вечерять.

— Кажут, что ты теперя на поездах туда-сюда мотаешься…

— Не мотается, а ездит, — поправил жену Афанасий Фомич, смахивая со скатерти на столе крошки хлеба. — Как же — работа такая. На паровозе это тебе не на быках ездить… Тут соображать надо!..

Но самая важная весть, какую принесла Екатерина, это был рассказ про Ивана. Тут уж не выдержала Анисья Никоновна, заголосила, стал гладить свою лопатообразную с густой проседью бороду Афанасий Фомич — ему тоже хотелось вплести свой голос в звонкий и жалобный плач жены, но он больно прикусил нижнюю губу — не захотел показать свою слабость при невестке, а только сердито пробурчал:

— Что же он за столько годов не соберется приехать домой, он ведь теперя один у нас остался, хоть и…

— Ну какой он «хоть и»? — вытирая слезы на щеках, спросила Анисья Никоновна.

— Какой, какой!.. Офицер!.. Правда, морской, — сказала Екатерина. — На погонах звездочки крупные…

— Сколько? — поинтересовался Афанасий Фомич.

— Чего — сколько? — не поняла Екатерина.

— Ну, энтих… зведочек?…

— Кажется, по две… Ну да, по две на каждом плече, — вспомнила Екатерина.

— Стало быть, по званию подполковник, — твердо сказал Афанасий Фомич. — Чин немалый… В мое время только дворяне удосуживались таких званий, а крестьян чтобы… ни-ни!..

— Не подполковник, батя, он… Как-то по-другому его называли, он же моряк!.. Стойте, стойте… Ага, товарищ капитан второго ранга!..

— Ежели два просвета и две звездочки, все равно подполковник, как ни называй, хоть по-морскому, хоть по-реченскому, — махнул рукой Афанасий Фомич. — Смех да и только — товарищ капитан второго ранга! Однако ж пора бы уж ему, капитану второго ранга, а по-моему подполковнику, проведать отца и мать… Не чужие ведь мы…

Приедет, — ответила за Ивана Екатерина. — Как только… и приедет!..

Кали это будет — как только? Когда рак в энтом океане свистнет? Так и скажи, если увидишь еще: не чужие мы ему, но добавь, что стареем, хрипло сказал Афанасий Фомич. — Скоро ли поедешь?

— Моя следующая поездка во Владивосток через неделю, — прикинула в уме календарь своей поездки Екатерина.

— Дай-то Бог, дай-то Бог, — опять всплакнула Анисья Никоновна и перекрестилась, шепча какую-то молитву, а потом, глубоко вздохнув, почти прошептала: — Нехай хоть на один день приедет, а то умру и не увижу…

— Да, пущай приедет и покажет мне, — он искоса взглянул на жену, — и матери, да и всем нагорновцам, свои офицерские погоны, чего их от людей прятать, — развел руками Афанасий Фомич. — Званцовы, чай, не из последнего десятка, воевать умеем, — гордо тряхнул он бородой, — я вон на австрияков врукопашную не раз ходил. — И добавил не без эмоций: — И в плену их был… Ага!.. Отпустили!.. Нет, не отпустили, а обменяли, понадобился я в царской армии-то?… Обменяли, винтовку Мосина длинную такую… в руки и… опять… Но тут революция подоспела…

Посидели, по маленькой чарке пригубили самогонку, похрустели малосольными огурчиками. Поговорили по душам, вспомнили Виктора, женщины поплакали, и Афанасий Фомич побурчал: хватит, мол, слезы проливать: Виктор тоже не подвел их фамилию.

— Под Прохоровкой дух его, как это… витает, — заметил Афанасий Фомич, — энти поля и его помнят… А как же!..

Тем же вечером навестила Екатерина одноклассницу Варвару. Она сидела с годовалой дочкой и требовала от мужа поскорее открыть в колхозе детские ясли: очень уж ей надоело скучать в хате — не той она закваски, чтобы киснуть там, хотелось пойти к людям, на работу, в поле — все веселее жить!

Услышав о Екатерине, пришла к Варваре и Анна Иванова. Правда, она была постарше их, не одноклассница. Анна много работала и добилась особого положения среди женщин, заметили ее, в какое-то общество пригласили, и теперь она с делегацией собирается поехать за границу — посчастливилось Италию посмотреть.

— Города даже наметили, куда поедем, — сказала Анна Екатерине, — и, на мою удачу, в эту самую… Тоскану, откуда их Уго, которого я знала еще живого, а потом и похоронила… Где-то в нашей земельке много итальянцев лежат и Уго среди них…

— И что им, итальянцам, дома не сиделось… — сказала Варвара.

— Говорят, Муссолини, главный их, навредил, всех обманул!.. Поеду, может, родню Уго найду, веселый парень был, убили, а ради чего?

— А какого рожна он к нам полез? — воскликнула Екатерина.

— Да разве он по своей воле? — резко возразила Анна.

— По своей, Анечка, по своей… Мог бы в партизаны уйти…

— Мог бы, да не додумался… Задним умом мы все мудрые!..

Несколько дней спустя поезд дальнего следования в полдень преодолевал прогон между станциями Бирюч и Алексеевка. День был солнечный, ясный. На небольшом промежутке из окна вагона хорошо было видно Нагорное — хаты, будто отара овец, и белая церковь, словно лебедь, над ними. Екатерина стояла у окна, пока Нагорное не скрылось за строениями и не растаяло в дрожащей сизой дымке летнего дня. В Алексеевке поезд под номером 53 задержался на минуту. Пассажиров оказалось мало, заметила Екатерина двух мужиков — они везли на восток связанные из сорги веники. Выгрузят в каком-нибудь городе Сибири и на базаре продадут. Каждый в этой жизни крутился, как мог. Вспомнила Екатерина, как в молодости училась плести также из сорги кошелки и, когда отца исключили из колхоза, носила их продавать в эту же самую… Алексеевку!

Дни проходили за днями, огни одних городов и поселков сменялись другими огнями, а поезд все шел и шел, будто ненасытное железное чудовище из древней легенды, жадно глотая километр за километром, и стране, казалось, не было конца и края. Ходили разговоры, что однажды французскому генералу де Голю, глубоко уважаемому в СССР, захотелось то ли посмотреть на нашу страну, то ли отведать омуля. Посадили президента, он тогда возглавлял Французскую республику, в самолет и отправили на Байкал. Летел он, летел, даже устал до изнеможения. Самолет опустился на аэродром в Иркутске, генерал наконец спустился, довольный, по трапу, и ему сказали, что это только полстраны — чтобы добраться до берегов Тихого океана, надо лететь еще столько же, а то и больше. Удивился де Голь. А ведь поднимись высоко над серединой Франции и увидишь берега Атлантического океана! Вот какова она, Россия! И видимо, не без основания заметил австрийский поэт и философ, горячий поклонник и почти родоначальник экзистенционализма Райнер Мария Рильке, что Россия граничит с Богом. И ему нельзя отказать в правоте. Не без помощи Всевышнего подарили нам мудрые и отважные наши предки величайшее природное богатство — пользуйся и благоденствуй, однако, возможно, мы, купаясь в этом несметном изобилии, оказались столь бездумно и бесхозяйственно расточительны, что никак не можем сбросить с себя бремя подчас непонятной нам самим нищеты, и оттого мы часто, если не постоянно, бедны; парадокс — нищие, потому что богатые. Тот же немец пустую консервную банку не выбросит, использует для дела. А у нас земли сколько душа пожелает — осваивай, залежей — несметные кладовые — открывай, пользуйся, — всего немерено: это нас и разбаловало.

Поезд, прибывший во Владивосток из Харькова, встретило яростное солнце, омытое волнами Тихого океана. Еще встретил его морской офицер Иван Афанасьевич Званцов. Он долго ждал прихода 53-го. И вот, наконец, шумно пыхтя и выпуская неизрасходованный в пути пар, паровоз подтянул к перрону длинный состав вагонов, из которых хлынул сплошной поток приехавших, а им навстречу не меньший — встречающих: шум, крики, радость, объятия. Екатерина еще издали заметила Ивана Афанасьевича и, пропустив пассажиров, с подножки своего вагона махала ему рукой.

— Дождалась-таки, — с невольной завистью улыбнулась Елизавета Петровна, стоя на другой подножке в конце вагона. — Вот почему инженер в Харькове бегал вдоль нашего вагона, но так и не встретил Екатерину. … Ух и хитрая девка!.. Ладно уж, — сказала она потом Екатерине, — ступай с ним, я уж сама наведу в вагоне порядок…

Предупредил Екатерину и начальник поезда Негорюйцев.

— Но к нашему отходу чтобы была как штык, — сказал Демид Гаврилович, может быть, с сокровенной завистью поглядывая на статного морского офицера, тайно обвиняя не его, а свои годы.

— Пунктуальность! — подняв руку и смеясь, ответила ему Екатерина.

— И дисциплина, — уточнил Демид Гаврилович и, подмигнув, Званцову, пошутил: — Вы, товарищ капитан второго ранга, наших лучших проводниц не сманивайте. Япония под боком, на японок обратите внимание, там есть такие шикарные узкоглазочки!..

— Есть, товарищ начальник поезда, обратить внимание на узкоглазочек, — по-военному отрапортовал Демиду Гавриловичу Званцов, приложив руку к козырьку фуражки.

— То-то же, — с явным удовлетворением принял рапорт начальник.

Встреча короткая, обо всем не вспомнишь, но Екатерина подробно рассказала Ивану о последнем посещении Нагорного, об Анисье Никоновне и Афанасии Фомиче.

— Будто мне не хочется побывать дома, — задумался Иван, в который уже раз показывая Екатерине достопримечательности города, — но туда не сбегаешь в свободное время — более десяти тысяч километров… Вот будет у меня большой отпуск — отставка, поеду, может, даже и останусь там навсегда… Скучаю я по Нагорному!.. А пока… Владивосток, он тоже нашенский, — с улыбкой вспомнил он ленинское определение города, — хоть и далекая, но родина… Вот… вот, — вдруг осекся и задумался он. — Никита Хрущев отдал китайцам Порт-Артур, а ведь я лично изгонял из него японских самураев… Как можно разбазаривать страну, не понимаю!.. Но главное, ссорится ныне Хрущев с тем же Мао…

— Из-за чего? — вскинула брови Екатерина. — Что не поделили?… Землю?…

— Идеологию… Китайцам не понравился XX съезд нашей партии… Даже не сам съезд, а разоблачение на нем культа Сталина… Культ Сталина у нас — культ Мао Дзедуна в Китае!.. Удар по Сталину у нас — это удар по вождю в Китае!.. Собрали все цитаты Мао в одну «Красную книжечку» и поклоняются ей, как христиане Библии или мусульмане Корану… Каждая цитата Мао выше любого политического учения в мире… К месту и не к месту цитаты чуть ли не во сне повторяют хунвейбины, молодые, чаще всего просто безграмотные деревенские парни… чем безграмотней, тем правоверней хунвейбин! Им внушили, что Хрущев-ревизионист, а что это такое, спроси, не ответят, но кто придерживается мнения ревизионистов — на распыл или на перевоспитание в деревню, на каторжные работы!.. А идея мирного сосуществования… Что в ней плохого? Просто нет войны, люди не убивают друг друга, но сторонник этой идеи — заклятый враг Китая и вообще всего человечества… И вот уж Порт-Артура на карте нет, а есть какой-то Далян!.. Стыдно и обидно!..

— Ну, Китай… Это же от Нагорного так далеко! — развела руками Екатерина. — Сюда едешь, едешь, едешь, колеса стучат и стучат, и, кажется, проходит вечность…

— Верно, Катя, все это за тридевять земель и морей, но и Брест, и Владивосток, прибавь к ним Сахалин и Камчатку, — все они вот здесь, — коснулся он рукой левой части груди, — в сердце… Таков уж русский человек!.. Настоящий русский, а не абы кто! — погрозил он ей указательным пальцем и вздохнул, скорее не с сожалением, а с восхищением. — А таких у нас абсолютное большинство… Прости, что я с этой темой к тебе полез…

— Ничего, Иван Афанасьевич, это важно, — кивнула Екатерина.

— Это жизнь, — согласился он, — причем день сегодняшний…

Они еще долго ездили и ходили по Владивостоку, говорили обо всем, но о личном не произнесли ни слова, хотя постоянно думали об этом. Оба были одиноки, как перекати-поле: куда ветер в степи подует, туда и они покатятся. Но на всем белом свете не было, как им казалось в некоторые минуты, людей, более близких друг другу, чем они. И скорое расставание с отходом 54-го поезда дальнего следования «Владивосток-Харьков» не являлось расставанием навсегда, а представлялась лишь короткой разлукой, после которой должна начаться большая, еще непонятная, неизведанная жизнь.

И уже на перроне, где пассажиры сновали, как муравьи в муравейнике, Екатерина вдруг сказала Ивану Афанасьевичу:

— Я в Харькове напишу заявление… Поезд номер 53 сюда будет для меня последним…

— А я сменю квартиру, — неожиданно для самого себя сказал Иван Афанасьевич. — Однокомнатную, какая у меня теперь есть, сменю на двухкомнатную… А может, мне государственную дадут… Выслуга лет и прочее…

Так они, не замечая, по существу объяснились друг другу в глубоких чувствах, если не сказать в любви, и обо всем договорились. Иван Афанасьевич провожал Екатерину с грустью и надеждой, часто посматривал на часы и досадовал, что стрелки так быстро бегут по циферблату, особенно минутная.

— Пунктуальность превыше всего! — с гордостью констатировал этот факт Демид Гаврилович и нараспев повторил полюбившиеся ему слова песни из фильма «Поезд идет на восток», подражая композитору и певцу Тихону Хренникову, сыгравшему небольшую роль в этой кинокартине: — Поезд идет все быстрей и быстрей… бу-бу-бу!

Поезд тронулся ровно в назначенное время. Быстро уменьшался в размерах последний вагон уходящего состава, а старший морской офицер, капитан второго ранга, это был Иван Афанасьевич Званцов, прощаясь, все еще махал и махал вслед ему рукой под насмешливые взгляды работников железнодорожного вокзала и пассажиров очередного рейса, с тяжелыми чемоданами и увесистыми баулами, как всегда, суетливо заполнявших перрон.