Рассвет сменяет тьму. Книга третья: Идущая навстречу свету

Прощай, Нагорное!

— Даю тебе ровно неделю на туда и сюда, — полковник Стриж, разрисовывая знакомым размашистым почерком заявление Кривичского, накрыл его ладонью и, видя, как до того угрюмое лицо коллеги начинало светлеть и края губ подергиваться в радостной улыбке, глядя снизу вверх на товарища, добавил: — По благу… подпись ставлю… И то не ради тебя, хоть ты у меня знаешь… не только в сердце и душе, но и в печенках и почках… а ради Сашки… Александра, как его по отчеству?…

— Что за бред!.. Меня забыл как звать?…

— Тебя не забыл, а у него в свидетельстве о рождении как написано?…

— В свидетельстве — Александрович, а по жизни он — Владимирович!.. Александр Владимирович?… Понял?… Да, и… Кривичский!..

— Ладно, ладно, не злись, жадюга, я у тебя его не отнимаю… Да ведь уже и здесь заимел двух дочек!..

— Этого мало, — признался Владимир Николаевич, — война каждого четвертого у нас отняла, надо же восполнять, как его бишь… генофонд!..

— Ну, — подал Стриж подписанное заявление о кратком отпуске Кривичскому, растягивая улыбку от уха до уха, — восполнитель, осеменитель…

— Женись и ты поскорее, а я в случае какого случая помогy, как уедешь. … на выполнение боевого задания!..

— Убью и запишу в твою героическую автобиографию!.. Я ревнучий?…

— Потому до сих пор и холостой…

— Ну, так Танек больше нет!..

— Теперь я тебя убью!..

— Не убьешь, ты уже мной убитый!..

На вокзале Петр провожал чету Кривичских. В ожидании поезда успокаивал девочек, особенно младшенькую крикливую Аленушку, качая ее на руках и напевая:

Ой, бярозы ды сосны, партизански сёстры,

Ой, шумливы ты, лес малады…

— Каким бы отцом ты мог быть?… Пел бы сыну про походы, а жена… про расходы, — рассмеялся Владимир, а за ним и Татьяна.

— А вдруг дочь?… Ни одной колыбельной не знаю…

— Мать всякому делу голова! — сказала она. — Без нее не расходы были бы, а одни убытки!.. А колыбельной научишься, заимей сперва детей!..

— Сначала жену! — заметил Кривичский.

— А без жены нельзя? — в том же насмешливом тоне отозвался Стриж. — Да почему, можно… Строгай!.. Да про алименты не забывай!..

К перрону подошел поезд, фыркая дымом и гарью.

— Мне тоже хочется куда-нибудь поехать, — жалобно сказал Петр Андреевич. — Подальше бы, подальше!..

— Сначала позавидуй нам! — ехидно поддел его Кривичский, первым влез в вагон и теперь принимал на руки дочек.

Поезд незаметно тронулся с места и покатил, набирая ход. Полковник Стриж долго стоял на перроне, пока зеленый огонек не растворился в синеве летнего вечера. Грустный, он медленно пошагал от вокзала по знакомой улице Ожешко. Где-то там, справа за домами, раздался крик незнакомой птицы, вроде гуся или журавля, за ним последовал другой и тоже совершенно незнакомый, будто полковник попал в экзотические африканские джунгли. И он довольно улыбнулся — там находился зоопарк, давным-давно открытый. Значит, жизнь в городе все заметнее возрождалась. В городском парке, по которому протекал небольшой ручей, играл «духовой оркестр. Наверно, капитан Молчанов вывел своих музыкантов повеселить публику: мелочь, но приятно, вроде праздника.

А пассажирский поезд, отбивая на стыках рельсов чечетку, летел в наступающую ночь. За окнами там-сям светились огоньки, где одиночные, на хуторах (на Гродненщине их было множество), а где огненными стайками — это уже были деревни. Сияющие нимбы раздвигали в сторону и поднимали вверх полог ночи лишь над большими и малыми городами. Владимир Николаевич долго стоял у окна, вглядываясь в плывущий за стеклом сумрак, и прошлое казалось ему тяжелым сном. Еще недавно он, чего греха таить, боялся по родной и близкой сердцу земле ходить: чужие люди в чужой ненавистной военной форме правили на ней, вешали и расстреливали, и он мстил им за это, мстил, пока не изгнал вон. Одни коллеги по партизанскому отряду заняли места в шеренгах красноармейцев и пошли с боями Варшаву, Прагу освобождать, Берлин брать, другие хозяйством занялись. Пулеметчик отряда Иван Демин был охранником на железной дороге, теперь работает на автомобильном заводе. Как-то Кривичский встретил его на улице в Гродно, он звал в свой цех, но Владимир Николаевич, обычно одетый в гражданское, не все рассказал о себе из-за оперативной секретности, однако в цех заглянуть обещал. Поздним утром следующего дня поезд прибыл в Харьков, отсюда недалеко до Алексеевки, а оттуда уже и Нагорное видно, каких-нибудь двадцать километров.

В Харькове вокзал еще достраивался, железнодорожных путей много было по разным направлениям, свой еле нашли. Вагоны старые, небольшие, пригородные, но народу много — с котомками, корзинами, чемоданами. Тянулось время отхода. Ждали встречного из Алексеевки. Наконец поезд пришел, снова масса народу, но он как-то быстро разбежался по перрону — у каждого свои дела, каждому своя дорога. И тут Таня внезапно увидела знакомое лицо. Сразу не поверила сама себе: молодая красивая женщина, проводница из алексеевского поезда. Она вышла из вагона, весело о чем-то говорила с подругами, смеялась.

— Это же Катька! — крикнула Татьяна и побежала из вагона. — Наша… Нагорновская… Екатерина Гриханова, то есть Званцова, я говорила тебе про нее, — уже на бегу коротко сказала она мужу. — Погляди за девками, я сейчас…

Она выбежала на перрон как раз вовремя — Екатерина собралась уходить, но, заметив бегущую в ее сторону женщину, остановилась. И, конечно, узнала:

— Тан-я-я!..

Объятия, слезы.

— Что?…

— Как?…

— Где?…

— Почему?…

Вопросы, вопросы…

— Здесь… Я здесь работаю проводницей, — кивнула Екатерина на свой поезд.

— А я вот… Вон мои! — показала Татьяна на окно вагона, откуда на них смотрели два детских лица и мужчина. — Дочки мои… Люда и Аленка… которая совсем маленькая…

— Куда же ты теперь?…

— За Сашей… в Нагорное!.. А живем в Минске!..

— В Минске?! — развела руками Екатерина. — Как же ты…

— Ладно, потом расскажу… Или напишу… Объявили — отходим!..

— Таня, Таня, пиши! — расплакалась Екатерина.

Кривичский стучит в окно, делает мимику на лице и отчаянно машет рукой — боится остаться с двумя малолетками.

— Напишу, Катя, напишу! — вытирая кулаками глаза, крикнула Татьяна. Ее схватили за руки, втянули в вагон, и поезд стал набирать скорость.

— Все детство и школа — с ней, — глядя сквозь слезы в след уходящему поезду, говорила окружившим ее подругам Екатерина. — Таня… Это Таня Крайникова!..

Они расстались, чтобы больше никогда не встретиться.

Александра Званцова в Нагорном считали сиротой. Мать бросила, уехала за тридевять земель, куда-то в Белоруссию, отец погиб в Сталинграде, шестнадцать лет парень живет с дедом и бабкой — конечно, сирота. И вдруг ему говорят: «Бросай грузить высохшее сено в арбу и беги домой — мать и отец приехали!» Кинув в сторону вилы, Александр поспешил домой.

Плохо помнил он мать и того мужчину, который увез ее тогда из Нагорного. А теперь говорят: это твой отец. А еще две девочки испуганно смотрели на него, держась ручонками за подол материнской юбки.

— Это твои сестрички, Саша, что постарше звать Люда, а совсем маленькую — Аленушка, — гладя ладонью его голову, сказала Татьяна. — Какой ты вымахал!.. Совсем взрослый…

— Через два года в армию, — сказал Владимир Николаевич.

Он насильно не напрашивался Александру в отцы, со временем привыкнет, захочет — назовет отцом, не захочет — никто обижаться не станет. Погибший на Волге Александр Афанасьевич — отец настоящий, никто это святое у сына отнимать не станет. Да и Саша при встрече не бросился ему в объятья, даже мать встретил с прохладцей, прижался к ней, видел, как вся она дрожит, плачет, но большого чувства, как, например, к бабушке Анисье Никоновне, у него не было. Мать гладила его по голове, но когда бабушка, положив его голову к себе на колени, шевелила пальцами в его волосах, это было намного приятнее, чем ласка матери. И слова деда Афанасия Фомича звучали для него словами отца, утонувшего в Волге после взрыва немецкого снаряда.

Видел Саша покрасневшие от слез глаза бабушки, видел, как вдруг задрожала седая лопатообразная борода деда — для них тяжелым ударом было расставание со внуком, а оно, это расставание, неумолимо приближалось.

— В городе, Санька, заживешь, там все по-другому, — утешала его тетя Варя, которая почти первая прибежала встречать приехавшую подругу Татьяну Крайникова правда, теперь уже Кривичскую. Показывала Таньке не только Дашу, которой уже было тринадцать годков и которая училась в пятом классе у той же классной руководительницы Анны Федотовны, но и Ивана Кузьмича, сына шести лет. Удалось Варваре в свое время переложить бесконечные и не всегда выполнимые заботы председателя сельсовета на плечи мужа, Кузьмы Васильевича Лесникова, и тот тянул этот воз, не снимая со своей шеи тяжелое ярмо обязанностей. «А как же, — смеялась Варвара, — он имеет две звезды, ему и ремонтировать эти дырявые крыши вдовушек, помогать пахать огород, выламывать початки кукурузы, а какую солдатку и замуж выдать… Да, бывают и такие счастливчики!..»

А за столом после стакана самогона разговоры пошли покруче, до самого Черчилля дошли, который не после самогонки, а после армянского коньяка «Арарат» дохнул из какого-то Фултона холодной войной на СССР и всех его друзей, вчерашних врагов, — венгров, румын, немцев из ГДР и затаившихся злодеев — поляков.

— Три года назад польские националисты, вернувшись на свободу по амнистии Берии, вытащили из схронов пушки и вели настоящий бой нашими внутренними войсками на границе Слонимского и Волковысского районов, — рассказывал Кривичский собеседникам.

— И что же с ними? — хрустел, закусывая соленым огурцом Афанасий Фомич. — Что с энтими поляками?…

— Как что? — ответил вместо Владимира Николаевича председатель сельсовета Лесников. — Ежели гитлеровцев мы в самом их… логове пригвоздили, то в каком-то там районе амнистированных тут же к ногтю!.. А как же!.. Не трожь советскую власть!..

— Кузьма Васильевич верно сказал, — кивну! в сторону Лесникова Владимир Николаевич и вдруг спросил: — А у вас как тут, в колхозе, жизнь?…

— А как всегда, — металлической ложкой позвенел о порожний стакан Лесников. — Пять копеек на трудодень. К примеру, если ты выработал пусть даже двести трудодней, а это, считай, двести дней работы в году — много, и по пять копеек, — десять рублей!.. Вот и все кругом колхозное, все кругом мое!..

— Нет, при Маленкове оно было ничего, — вставил Афанасий Фомич. — Налог-то сократили… За сотку — рубль, имеешь сорок соток — плати сорок рублей и все!.. А то корову не имеешь, а молоко давай, кустик на огороде от ветерка зашевелился — плати за него налог… Маленков все это убрал, — махнул рукой Афанасий Фомич.

— Повезли во дворы хлеб мешками, — подхватил председатель сельсовета. — Жизнь налаживаться стала…

— Но в прошлом году Маленкова сняли, — почесал под бородой Афанасий Фомич, — не угодил, стало быть.

— Слушал я лекцию про одного ученого, — вспомнил Кузьма Васильевич, — звать его… кажется, Чаянов, по сельскому делу специалист… Чаянов Александр Васильевич, еще до войны жил… Он сравнивал мужика, крестьянство то есть, с атлантом, что на своих плечах все держит… Так оно и есть… Колхозы — это крестьянство, армия — из крестьян, большинство солдат из крестьян. Во время войны кто хлебом кормил? Крестьяне!.. Уважать их надо, труд оплачивать как следует…

Долго еще сидели за столом. И не чтобы больше выпить, посытнее закусить, а просто хотелось протянуть время до неизбежного расставания.

Утром из города пришла машина, и Анисья Никоновна принялась по-своему, по-деревенски, голосить. Сбежалась вся улица, плачут, обнимают Татьяну.

— Вы меня будто на фронт провожаете, — сказала она Анисье Никоновне. — Жива буду, не убьют… И Сашку определим, но сначала ему десятилетку окончить надо… В Гродно хорошие школы и учителя толковые, пусть там ума-разума набирается, а к вам, Анисья Никоновна, он на каникулах будет приезжать. Столько ребят остается, и речка Серединка, купаться будет! Правда, в Гродно тоже речка есть… Неман, широкая река!..

Смахнул слезу дед, пощекотал бородой щеки внука.

— Ну, Санька, знаю, что ты сюда больше не вернешься, да и что тут делать? Нас скоро не будет, кому ты, кроме нас, тут нужен… Никому!..

Издали смотрел Сашка на родное село, лебедем плыла над ним старинная церковь, да старый ветряк, стоявший рядом с храмом, все махал и махал крыльями, как руками, — он тоже прощался и с Татьяной, и с Сашкой, и с его новым отцом, и со всем, что было в прошлом…