Рассвет сменяет тьму. Книга третья: Идущая навстречу свету

Хороша страна Италия, но…

Освободившись от должности председателя Нагорновского сельсовета, Анна Григорьевнa Анисова переехала в Красноконск, где стала работать на разных мелких должностях районного масштаба. А теперь ей впервые в жизни предстояло поехать в составе делегации за границу. И надо же в желанную Италию! Более того, в область Тоскану, туда, откуда был солдат Гуго Умберто, хотя для Анны он навечно остался Уго — веселым итальянцем с карабином в одной руке и губной гармошкой в другой. Прибыв в Тоскану, Анна первым делом решила отыскать хоть кого-нибудь из его родных, да разве в таком муравейнике скоро кого-либо найдешь, особенно за такой малый срок, тем более, как объяснял их сопровождающий, область Тосканы — это немалая территория, где проживает более трех миллионов человек…

— Тоскана привлекательный для туристов регион! — бесконечно тараторил гид Кабриоль, длинноволосый молодой человек с тонким профилем и заостренным носом. — Это центр Италии, на северо-западе граничит с Лигурией, на севере — с Эмильей-Романьей, на востоке — с Марке и Умбрией, а на юге — с Лацио! Столица региона — Флоренция. О, Флоренция — прекрасный город!.. В 59 году до новой эры там было основано поселение римских ветеранов, получившее название «Флоренция», то есть цветущая! В дальнейшем оно превратилось в город этрусков. … Да-да, — рассмеялся Габриэль, — почти русских!.. У вас, русских, очень много от этрусков… Так что вы теперь находитесь на земле своих прародителей. Не напрасно же Флоренцию так любили русские!.. Есть Вилла Демидофф… Здесь жил русский промышленник Павел Павлович Демидов. Итальянцы называли его князь Сан-Донато… Бывал в нашем городе Александр Иванович Герцен, здесь жили его дочери и сын, здесь творил своего «Идиота» Федор Михайлович Достоевский… А музыка!.. Бескрайние русские равнины слились воедино с плавностью холмов Тосканы, и сделал это великий русский композитор Петр Ильич Чайковский… А прозаик, мемуарист, переводчик Борис Константинович Зайцев впервые посетил Флоренцию вместе с супругой в 1904 году. С тех пор Зайцевы были во Флоренции почти каждый год и всегда останавливались в одной и той же гостинице — «Albergo Corona d’Italia». Кстати, рекомендуя ее всем своим знакомым, Борис Константинович писал: «С нашей легкой руки стада русских оживляют скромные коридоры с красными половичками скромного albergo». Эта гостиница, находящаяся на соединении улиц Национале и Виа-дель-Арьенто, существует и сегодня…

— А Блок? — неожиданно спросил кто-то из русской делегации.

— Что — Блок? — не понял Габриэль.

— Александр Блок, русский поэт… Он посвятил одно свое стихотворение Флоренции. — И турист стал читать наизусть:

— Чудные стихи! — кивнул Габриэль. — Жаль, что по-русски их не могут прочесть флорентийцы!..

— Стоило ли после этого флорентийцам, итальянцам вообще, идти с оружием в руках на поля России? — заметил мужчина, прочитавший стихи Блока.

— Не стоило, — твердо сказал гид. — Эта рана до сей поры болит у итальянцев…

Анна имя простое, можно сказать, интернациональное и в Тоскане. Поэтому родственникам Уго Умберто, сорокалетним Кларетте и Перле, не нужно было привыкать к русскому имени. Хозяева накрывали стол, но Фредо и Калоджеро мешали им своей бестолковой суетой и бесконечными разговорами: каждый из мужчин предлагал Анне лучшее местечко за столом. А на столе чего только не было: тосканские колбаски, ветчина, приготовленная без соли, кровяная колбаска буристо, свиное мясо, дичь, сыры, особенно овечий сыр пекорино, не говоря уж о винограде и прочих фруктах.

— А вино я предлагаю Брунелло-ди-Мольтачино, — поднял в руке бутылку сеньор Калоджеро, — удивительно вкусное вино!..

— Э, нет, — оттолкнул его руку с бутылкой Фредо, — пить будем Верначчо-ди-Сан-Джиминьяно!..

— Почему?! — с жаром возразил Калоджеро. — Тогда… тогда Вино-Нобиле-ди-Монтепульчано!..

— Да отстаньте вы! — накинулась на мужчин Кларетта. — Анна сама попробует и выберет… Не навязывайте ей свой вкус, приставалы!

Застолье текло весело и дружно, только звенели бокалы с вином, стучали вилки о тарелки. А когда пришли Орсо, Манфредо, Рамиро, стало еще веселее. Постепенно разговор о достоинствах того или иного вина перекинулся на тему о войне.

— Случилось это на Рождество в сорок первом году, — вспомнил Манфредо, наколов на вилку кусочек колбаски и держа ее перед собой. — На позиции нашей Третьей подвижной дивизии русские предприняли мощную атаку… Мы так и назвали ее потом: «Первое рождественское сражение»… Атаку мы тогда отбили, но сколько осталось наших солдат в окровавленном снегу — страшно вспоминать… Вместо пирровой победы офицеры начали атаку пирровым сопротивлением…

— Ради чего?! — пригубив вино, спросил, скорее, сам себя Рамиро.

— А еще считаешься мудрым, Рамиро! — усмехнулся Орсо. — Ради Бенито Муссолини…

Анне нравилась местность: много пологих холмов, затянутых легкой синеватой дымкой, с зелеными рощицами и многочисленными садами, а также с самыми высокими, по словам гида, в Италии горами: Монте-Прадо, Монте-Джово, Монте-Пизанино, Альпе-Тре-Потенце, гора Монте-Амиата.

— Эта гора — потухший вулкан! — поднял руку, словно предупреждая, и сверкнул глазами балабол гид, и Анна вспомнила школу, уроки по истории, на которых рассказывали об извержении Везувия в годы правления императора Тита, Везувий засыпал тогда пеплом городя Помпеи и Геркуланум.

— Вместе с людьми?!..

— Вместе!..

— Бедные!..

— У Брюллова картина есть «Последний день Помпеи»…

— А море далеко отсюда?

— Нет, — откликнулся Габриэль, — но я вас к морю не повезу, не предусмотрено. Если вы захотите, то можете заехать в городок Кастелло-ди-Бролио — место рождения современного виноделия, где производится вино Кьянти. Именно здесь в 1870 году барон Беттино Риказоли открыл оригинальный рецепт приготовления самого известного в мире итальянского вина. Для получения божественного напитка он взял несколько определенных сортов винограда, как красного, так и белого, а чтобы добиться характерного вкуса и аромата, добавил в бочки изюм. Не такой уж и сложный состав, но настоящее вино можно отведать только там, среди холмов Кьянти, где к божественному аромату винограда добавлены тосканский воздух и итальянское солнце…

— Ох и любят они хвалить свое! — хихикали члены делегации.

— Не пробовали они нашего первака!..

— По самые края граненого бы!

— Вино даже на щеках его просачивается, видите, какие они у него пунцовые!

А гид без конца рассказывал об истории, о Древнем Риме, о непревзойденном римском праве, законе Двенадцати таблиц, его самых известных авторах: Папиниане, Гае, Павле, Ульпиане, Гереннии Модестине…

— Кстати, — не без гордости заметил Габриэль, сверкая глазами на участников русской делегации, — ваш Карл Маркс говорил, что человечество не прибавило ни одного нового понятия к римскому праву, настолько оно всеобъемлющее и универсальное!

— Но закона о марксовой прибавочной стоимости в римском праве не было, — заметил один из членов делегации, — а он-то как раз и объясняет основу эксплуатации человека человеком!

Гид вдруг начал вспоминать об остготах, византийцах, лонгобардах, франках, а когда заговорил о коммунах, у всех советских сразу стали ушки на макушке.

— Стало быть, и коммунисты уже в те далекие времена были?! — с торжеством и радостью наперебой заговорили они.

— Были! Еще раньше были, — усмехнулся Габриэль и вдруг неожиданно для всех добавил: — Иисус Христос, к примеру! За кого он пострадал? За бедных! За кого взошел на Голгофу? За обездоленных! Чем не коммунист? Я считаю, что он первый и главный на земле коммунист! Маркс, Энгельс и ваш Ленин — это уж потом. — Габриэль подумал немного, вздохнул и покрутил головой: — Но тогда, к сожалению, в Тоскане коммунистов не было… — Гид разочарованно развел руками и тут же, мгновенно сменив минорный тон на мажорный, воскликнул: — А теперь есть! Пальмиро Тольятти возглавляет итальянскую коммунистическую партию, шагают с ним в ногу его боевые соратники Луиджи Лонго, Пьетро Секкья… — Затем почему-то внимательно посмотрел на Анну и сказал: — В рядах компартии немало есть и женщин, вот сеньоры Лонго, Тедеско, Берти коммунистки, но близка к ним и социалистка сеньора Пассильи. Правда, сейчас между ними трения… Лидеры компартии видят в Союзе женщин одну из зависимых от партии организаций, обеспечивающую взаимодействие с социалистами и популяризацию марксистко-ленинских идей в обществе, в то время как руководство Союза итальянских женщин, в том числе и сеньора Пассильи, стремится создать «организацию всех женщин Италии», поднять женские проблемы на общеполитический уровень, разграничить деятельность партии и Союза. Сообщество Союза женщин исключительно с коммунистами затрудняет, по мнению Пассильи, расширение его общенародной базы.

Холмистые ландшафты Тосканы заметно оживляются небольшими речками Пезой и Эльзой — это маленькие притоки, питающие знаменитую реку Арно. Как раз нa одной из них — Эльзе — и стоит городок Черт альдо. Более высокая часть города, известная как Кастелло, то есть по-русски «замок», является очень привлекательной для туристов, так как средневековые кварталы, датированные XIII–XV веками, здесь сохранены почти без изменений. В старом городе особенно интересны Палаццо Викариев и дом Боккаччо.

В нем в 1313 году родился, прожил последние годы жизни и умер в 1375 году Джованни Боккаччо автор знаменитых новелл «Декамерон», сообщил Габриэль.

И сию о целой россыпи знаменитостей услышала Анна, хотя знала о них еще со школьной скамьи: Данте Алигьери, Микеланджело Буонарроти, Леонардо да Винчи, Франческо Петрарка, Никколо Маккиавелли, Галилео Галилей, Америго Всспуччи, композитор Джакомо Пуччини. Яркий фейерверк личностей! И все они были связаны с Тосканой, с Флоренцией.

Все эти люди, их дела, произведения заполняли и дополняли намять Анны. Но перед ее глазами все чаще вставало Нагорное, деревянный ветряк со скрипучими крыльями и рядом церковь Всемилостивого Спаса и она шептала:

Пение иволги в вербах, раскинувших ветви над берегами речки, не давало Анне долго уснуть в постели чужеземного города… Когда под утро она засыпала, снилась ей Россия… А назавтра — снова встреча с ветеранами, с теми, кто побывал на заснеженных полях России.

По мере убывания вина на столе воспоминания, часто переходящие в горячий спор между итальянцами, бывшими солдатами, нарастали. Особенно когда компанию пополнил ветеран Луиджино, до воины служивший в альпийских горных частях.

— Я все знаю, — тряс перед своим лицом пустым бокалом Луиджино, — вы после в армейские части пришли…

— Мы не пришли, нас мобилизовали, — ответил опьяневший Манфредо, — силой заставили…

— Не совсем, Манфредо, не совсем, — заметил Орсо, — чего греха таить, сначала ведь все представляли поход в Россию увлекательной прогулкой, многие из нас сами охотно бежали на призыв Муссолини.

— Только генерал Мессе не считал войну с Советами прогулкой, — заметил Луиджино, — он требовал срочно лучше укомплектовать части, хотя бы так, как были укомплектованы наши горные альпийские полки… Но на это нужны были время и средства, а где их взять?… Германия не помогала, наоборот: Гитлер требовал от Муссолини полноценные полки!.. И что произошло?… Генерала Мессе устранили, чтобы не ныл, а командовать восьмой итальянской армией назначили генерала Итало Гарибольди, который до этого являлся генерал-губернатором в Ливии и пороха как следует не нюхал… Тогда-то нас и направили в восьмую армию…

— Вас… это кого? — Луиджино повернул красное лицо к Рамиро.

— Ну, вторую альпийскую дивизию «Тридентина», в которой я лично служил, третью альпийскую дивизию «Джулия» и четвертую такую же дивизию «Кунеэнзе»…

В числе первых пришел генерал в отставке Калоджеро, человек в годах, но, как все пожилые военные люди, любивший поговорить о своих военных «подвигах», которых чаще всего никогда и не было, но «мы все глядим в Наполеоны»… И он уже несколько раз поднимал дрожащую руку, требуя слова.

Восьмая итальянская армия, направлявшаяся в помощь немцам в Россию, — начал генерал, делая сильное ударение нетвердым голосом, какие бывают у стариков, на слова «в помощь немцам», — состояла из трех корпусов… В составе этой армии — напомнил он собравшимся, — были в третьем корпусе дивизии «Торино», «Пасубио» и «Имени принца Амедео, герцога д'Аосты», во второй армейский корпус входили дивизии «Сфорце», «Равенна», «Кессерия» и «Виченца»… «Виченца» действовала в основном в тылу для обслуживания военных коммуникаций… И Альпийский корпус с дивизиями «Тридентина», «Джулия» и «Кунеэнзе»… Примыкали к ним еще «чернорубашечники» — добровольцы… Сталинград! — возвысил дребезжащий голос, затем глубоко и печально вздохнул генерал Калоджеро, оглядел собравшихся за столом и продолжил: — Вот где самое слабое и наше, и немецкое место… Да, ситуация для немецких войск в этом городе оставалась стабильной до тех пор, пока русские войска 19 ноября 1942 года не начали операцию «Уран». Целью этой операции было полное окружение и блокирование шестой немецкой армии. Удар русских был направлен на слабые румынские армии, находящиеся к северу и югу от Сталинграда. Операция «Уран» планировалась как одновременный удар в двух разных направлениях. Два удара прорвали линию оборону третьей и четвертой румынских армий и через четыре дня после начала операции у населенного пункта Калач-на-Дону замкнули окружение… Но я еще не все сказал, — заявил генерал, успокаивая загалдевших собутыльников и вытирая платком пот с лица. — Позиция итальянских войск, растянутых вдоль Дона, оставалась стабильной до тех пор, пока русские 11 декабря не начали основную операцию «Сатурн», целью которой было уничтожение позиций итальянских, венгерских, румынских и немецких войск на реке Дон. Первый этап операции известен как операция «Малый Сатурн». Целью ее было уже полное уничтожение восьмой итальянской армии. — Генерал тяжело вздохнул, взял в руки бокал с вином зеленого цвета и выпил: — За наших, погибших там!..

— Мы, господин генерал, были на левом фланге шестой немецкой армии фон Паулюса, — вспомнил майор Орсо, — как раз между венгерскими и румынскими войсками… Немцы первыми вступили в бой с шестьдесят второй армией советского генерала Василия Чуйкова… Что было потом, вы знаете…

— Знаем! — важно сказал Манфредо и допил свое вино в кубке. — За тех, что остались там… в снегу… Брр!..

— За ребят! — Луиджино приложился к своему бокалу. — Святой Лука, дай им место в раю…

— А теперь я скажу то, что знаю, — вставил свое в рассказы друзей бывший капитан Манфредо. — Двадцать первая русская армия и пятая русская танковая атаковали и уничтожили остатки румынских войск, находившихся справа от итальянцев. Примерно в это же время третья русская танковая армия и части сороковой армии нанесли удар по венгерским войскам, находившимся слева от нас, итальянцев.

— Позволь добавить, капитан, — вставил свое генерал и продолжил: — 14 января 1943 года после короткого перерыва шестая русская армия атаковала дивизии Альпийского корпуса. Эти дивизии размещались на левом фланге итальянской армии и до сих пор еще практически не были задействованы в сражении. Но, несмотря на это обстоятельство, после разгрома итальянского центра, правого фланга и уничтожения венгерских войск слева положение альпийских дивизий стало критическим и вскоре две дивизии — «Джулия» и «Кунеэнзе» — были уничтожены. Бойцы первого альпийского полка, входившего в дивизию «Кунеэнзе», сожгли полковые флаги с целью не допустить их захвата. Часть дивизии «Тридентина» и другие отходящие войска избежали окружения, вы тому свидетели.

— Русская первая гвардейская армия атаковала центр нашего итальянского участка, — сказал Орсо, — который удерживали 298-я немецкая и наши дивизии «Пасубио», «Торино», «Имени принца Амедео, герцога д’Аосты» и «Сфорце». После одиннадцати дней боев с противником наши дивизии были окружены и уничтожены. Окружили русские и сто тридцать тысяч итальянцев, более двадцати тысяч наших солдат погибло в боях, шестьдесят четыре тысячи захвачено в плен и сорока пяти тысячам удалось спастись, в том числе и нам, счастливчикам, сидящим за этим столом, — поклонился Орсо Анне.

— И что было потом? — не выдержав, спросила Анна.

— Что потом! — ответил все тот же Орсо. — С начала кампании около тридцати тысяч итальянцев погибло в боях, одного из них, Уго Умберто, ты похоронила — спасибо тебе, Анна, еще пятьдесят четыре тысячи умерло в вашем тылу, в плен-то попали в основном зимой, а мы к такой зиме, как у вас, не привыкли… Ну а в конце… в конце февраля 1943 года отступление наше закончилось, Муссолини вывел остатки восьмой армии с Восточного, как тогда говорили, фронта… Вернулись те, кто остался живой или попал к русским в плен, как вот его святейшество ксендз Аурелио Баррозо… Они нас щадили, хоть мы и оккупанты.

Уж кого не ожидали на встрече с русской Анной, так это Аурелио Баррозо, ксендза местного костела.

— О, Аурелио — contante, клянусь мадонной, это наш Карузо! — отрекомендовал Анне священника Орсо.

Баррозо тоже, как все молодые, патриотически настроенные, воспринимал идею фашиста Муссолини как свою и находился в войсках Дуче, когда они бок о бок с гитлеровской армией вошли в пределы СССР. Кто не помнит веселого общительного прапорщика Аурелио Баррозо?! А какой у него был голос ангельский! Весь род Баррозо, говорили, всегда был певучий — canoro! На привалах прапорщика просили спеть что-нибудь из репертуара Карузо. Он якобы отнекивался, даже крутил головой, но, в конце концов, начинал петь, однако не оперные арии, а простые итальянские песни, и, конечно же, шедевр итальянского народного искусства — «О, мое солнце!». Да и как пел, не напрасно имя его — Аурелио переводилось как «яркий, драгоценный»! Но хотя пришел Аурелио на территорию Советского Союза как захватчик, туг же оказался в плену у русской песни. Вернулся домой из русского плена, хорошенько побитый под Сталинградом, сбросил с плеч военную форму, прикинул, что по eta, го есть по возрасту, contante — певцом ему уже не быть, и ушел в костел, стал священником — там тоже петь надо было уметь, верующие с придирчивостью слушают, не меньше чем в партере оперного зала. Стал, сам не зная почему, учить русский язык. Может быть, повлиял плен.

— Я — итальянец, итальянский язык Данте вечный — говорил он русской девушке, нагнувшись через край стола, не выпуская из руки бокала с вином, — но и русский язык я не забуду уже никогда… Это мое ricchezza, как это по-вашему, по-русски… достояние!.. Война… il male… «зло» по-русски, и то, что мы, итальянцы, наследники древнего Рима, пошли на Россию — macuta, пятно, черное пятно, в отличие от вашего белого nakato… снега!.. А какие ваши песни! — вдруг воскликнул Аурелио, быстро возвратясь к прежней теме. — Я очарован ими! — И вполголоса запел, да так, что за столом установилась тишина:

Аурелио Баррозо достал из кармана платок, вытер вспотевшее от возбуждения лицо и продолжил петь перед совершенно зачарованными слушателями:

Баррозо закончил петь, раздались дружные хлопки собравшихся, которым очень понравилось его пение.

— Но эту песню я привез не из СССР, — сказал Аурелио. — Мне ее здесь, уже в Тоскане, одна пожилая женщина подарила… Женщина из дореволюционных дворян… Эту песню написал… Баррозо полез в карман, вынул листок и стал читать: «Евгений Дмитриевич Юрьев». Он умер еще в 1911 году, молодым, в двадцать девять лет… О, Святая Мадонна Мария, как жаль, такой композитор, такой музыкант!

— Аурелио, а я из красных, советская девушка, но и мне эта песня очень нравится, — заметила Анна.

— Почему же ее у вас не поют?! — удивился Баррозо.

— Потому что еще не перевелись дураки, — в тон ему ответила Анна.

— О-о! — сделал губы трубкой Аурелио и погрозил кому-то пальцем.

За столом дружно закивали головами.

— Шаляпин! — одобрительно заметил генерал Калоджеро, глядя на Баррозо. — Руссо Шаляпин?…

— О, нет! — покрутил головой священник. — Не гожусь в Шаляпины!.. Или дайте мне бас, и тогда я стану Шаляпиным! И вдруг запел:

Все в один голос с энтузиазмом и, что особенно поразило Анну, по-русски повторили: «Да, ухне-е-е-м!»

Потом наперебой заговорили об искусстве. Италия без музыки, без песни — не Италия! Тоскана — пологие холмы с виноградными плантациями, подернутые сизой дымкой летнего дня… Казалось, все здесь пропитано музыкой. Анне тосканские холмы напоминали чем-то чудесную итальянскую живопись, особенно иконы с изображением святых мест и удивительных пейзажей. В России немецкие и итальянские фашисты разрушали все, даже предметы высокого культурного достояния.

— А разве русские солдаты щадили искусство? — не то спрашивал, не то утверждал Орсо.

Трудно было Анне отвечать на подобные вопросы и высказывания — она не была солдатом и не прошла с боями по Европе, но одно твердо знала: советские войска, находясь на территории Германии, по возможности берегли все, что было связано с искусством. К поездке в Италию ее, естественно, тщательно готовили: давали знания о событиях и фактах, чтобы не казалась там невеждой.

— Вспомните Сикстинскую Мадонну, — сказала Анна итальянским друзьям.

— О, Мадонна!..

— Лейпциг, Лейпциг! вспоминали итальянцы массированную бомбардировку американской авиацией Лейпцига.

— Да. бомбардировка… И святая с ребенком на руках, — уточнила Анна.

— О, Дева Мария, Дева Мария!.. Это — великий Рафаэль! — вторил Анне Манфредо.

— Эту картину наши солдаты спасли, — кивнула ему Анна, — и даже часовых в виде почетного караула поставили возле нее… И для охраны, и ради почета… Нет, советские воины — не варвары!..

— No, по… нет, нет! — сначала по-итальянски, а потом по-русски горячо поддержал ее Баррозо.

— «Илы», «илы»! — видимо, больше всего запомнились Луиджино советские штурмовики и он стал повторять эти слова.

— Э, нет, не только «илы», а «мессершмидты»?! — вспомнил Рамиро, и все замахали на него руками.

— «Мессеры» и «юнкерсы» — хорошие самолеты, но «илы» — победители! — констатировал Луиджино.

— Браво, браво! — стали дружно аплодировать за столом.

— Карашо! — стукнул кулаком по столу Баррозо. — Катюша!.. Поем… Катюша!

И все дружно грянули в несколько голосов:

Пока итальянцы аплодировали сами себе, Анна вдруг встряхнула кудрями, весело посмотрела на новых друзей и тихо запела:

— E la Russia! — почти прокричал разгоряченный вином Баррозо. — Это… Russo!.. Я там был… видел — карашо! Прекрасный пейзаж?… Только у нас, в Италии, могут быть такие чудные пейзажи… А русские песни мелодичные, от них очищающий эффект и свет в душе… Жизнь зря — я не русский! — Он широко махнул рукой, зацепив горлышко одной бутылки с недопитым вином, и вдруг, раскрасневшийся, запел на ломаном русском языке:

Баррозо вдруг смолк, забыл слова. Он беспомощно огляделся вокруг, потом глянул на Анну — его взгляд умолял ее прийти на помощь, и Анна подхватила:

Последнюю строчку песни Анна допела в один голос:

— Е la Russia! — сказал Орсо, когда Баррозо и Анна кончили петь. — Это Россия и steppa infinita — степь бесконечная, ino vista-я видел ее… camminato lungo di esso — шел по ней… Если бы не Катюша-бах-бах… О-о-о! — взялся он за голову.

— Была война у вас, была она и в Тоскане, но не столь разрушительная, — заметила Анна, — не столь кровавая…

— Земля Италии повидала всякое, — сказал Рамиро, — сколько войн проходило на ней, земля очищалась…

— От Римской империи? — с едким оттенком в голосе спросил Манфредо.

— И от самой империи как таковой, и от глупых правителей, — возразил ему Рамиро. — Не все итальянские правители-Цезари и Августы…

— Муссолини хотел походить на великих императоров, — сказал Луиджино, — но кишка у него оказалась тонка…

— И шлюха его Клара — слишком мелкая по сравнению с женой Цезаря, — заметил Орсо.

Анна лишь покраснела, но сидела молча. Отвела душу и дала волю слезам она лишь тогда, когда осталась наедине с Деборой и Альдой, родственницами Гуго. Анна была для них единственной нитью, связывающей с памятью о нем. Молодой, красивый, подающий большие надежды, он погиб в далекой незнакомой заснеженной стране и где похоронен, никто теперь не знает.

— И у тебя ничего от Гуго не осталось? — совершенно серьезно, но с подтекстом спросила Дебора.

— А что могло у меня от него остаться — винтовка? — спросила Анна, краснея и понимая, о чем спрашивает итальянка. — Так живые итальянские солдаты говорили, что они бросали свои винтовки в сугроб… А больше-то у них ничего и не было…

Дебора разводила руками, отводила глаза в сторону, что-то бормотала по-своему, но Анна понимала ее намек, однако, краснея, крутила головой. И о могиле, в которой погребли Уго, ничего не сказала. Да и не знала Анна, куда на больших санях, прицепленных к трактору, увозили погибших итальянских солдат: сбрасывали где-то в общие могилы и закапывали. Они были завоевателями, чужими людьми, незванно пришедшими в чужую страну. В общем, хоронили врагов. Может быть, со временем и поставят где-нибудь памятник, но во многих местах просто выровняют землю и засеют травой. Не так поступили бы итальянцы с завоевателями? Точно так же.

Когда все, напившись, наевшись и накричавшись, покинули стол, а потом и двор, утопавший в винограднике, к Анне подсел хозяин Перле, сердце которого за годы перекачало больше красного и зеленого вина, чем алой крови. И теперь его, закадычного друга Вакха, гуще святого духа обволакивал аромат древнейшего божественного напитка.

— Да оставь ее, замучили своей болтовней, — сказала мужу Кларет-та. — Анна, не слушай его…

— Как?! — удивилась Анна.

— Уши пальцами заткни, чтобы не слышать его сказок, — рассмеялась Кларетта.

— Ладно, — обиделся смуглый, с небольшими усиками под заметно горбатым носом Перле. — Я по делу… пару слов! — отмахнулся он и ближе подсел к Анне. — Тоскана — лучшая область Италии, — сказал он ей. — А Флоренция!.. Во время освободительной войны Рисорджименто Флоренция целых шесть лет была столицей Итальянского королевства, с тысяча восемьсот шестьдесят пятого по тысяча… восемьсот… семьдесят. … Да, с семьдесят первого года Флоренция — столица Италии!..

— Постойте, какой освободительной войны? — не поняла Анна.

— Я же говорила, он будет дурить голову сеньориты всякой чепухой, — сердито сказала Кларетта и погрозила мужу кулаком. — Что она о тебе подумает?…

— Постойте, постойте, Кларетта! — успокоила Анна хозяйку и обернулась к ее разгоряченному мужу. — Рисо… Рисор… Рисорджименто, это… это когда?… Против кого воевали?…

— Против австрийцев! — сверкнул удивленными глазами Перле: как это русская сеньорита, знающая, что такое Бородино, не может знать, что такое Рисорджименто? Потом немного остыл, подумал, почесал пальцем усы и объяснил: — Против тех же швабов…

— Швабы — жабы! — засмеялась Анна.

— Жабы… жабы?!.. Это кто такие, жабы? — заинтересовался он.

— Ну, эти… — Анна показала рукой, как жабы прыгают, и произнесла: — Ква, ква, ква-а!..

— А-а! — захохотал итальянец. — Рана! — И объяснил Кларетте: — Рана… ля-ля… гу…

— Лягушка, — подсказала Анна.

— Ля-гуш-ка! — еще пуще рассмеялся он, разглаживая пальцами усы. — Лягушка… Французам ее на бифшткекс!.. Они любят ля-гу-шек!.. Фу-у! — вдруг он перестал смеяться. — Ты имеешь в виду… не Рисорджименто, а ла Росистенза, освобождение от гитлеровцев? Было и такое!.. Тогда нашего Дуче, Бенито Муссолини, и его любовницу Клару Петаччи сначала расстреляли, а потом привезли в Милан и на площади Ларето повесили вверх ногами…

— Только самого Муссолини, без Клары, — сердито пожала губы Кларетта и брезгливо добавила: — Женщину вверх ногами!..

— За нашего Гуго повесили Дуче… Надо бы и его потаскуху… Да-да, за Гуго, — потряс кулаком в воздухе Перле и, понизив голос, утвердительно добавил: — И за многих других невинно погибших итальянцев!

Кларетта перекрестилась и, обернувшись к иконе Девы Марии на стене, прошептала молитву.

— А, Тоскана! — вдруг изменил тон и тему беседы Перле. — Тоскана — это же кладовая культурного наследия… Сколько здесь… этих… монументов истории и произведений искусства! Я уже не говорю о знаменитом на весь мир городе Флоренция! А Пиза, а Сиена и Лукка — они, как говорил один ученый муж из Рима, тоже жемчужины… Памятники культуры Ареццо, Каррара, Пистоя и Прато, возможно, менее известны, но при этом не менее богаты культурными достопримечательностями, чем, скажем Ливорно, Гроссето и Масса… Нет, Анна, не обращай внимание на ворчания Кларетты, послушай меня, я не ученый, простой обыватель, но… Возрождение!.. Эпоха Возрождения!.. А ты знаешь, что это такое?… И берет оно свое начало в Тоскане… Да-да, с Флоренции! — Перле вскочил, стал размахивать руками, перепугав даже хорошо знавшую его Кларетту. — Потом все это распространилось на остальную часть Италии, а после и на страны Европы… Петрарка, Боккаччо, Боттичелли, — он принялся загибать пальцы. — Пьеро делла Франческа, Донателло, Леонардо да Винчи, Микеланджело Буонарроти, Рафаэль Санти — сколько звезд итальянской, да и всей и мировой культуры, а эти Муссолини и ему подобные выродки решили такую-то страну, с такой культурой… превратить в мясоруба… И грешно, и преступно!..

— Да, да, — только и могла отвечать на это Анна. Все это произвело на нее неизгладимое впечатление.

Итальянцы проводили Анну как родную, надавали друг другу обещаний еще не раз встретиться, но в те времена выполнить обещанное обеим сторонам было нелегко. На дорогу гостеприимные тосканцы дали Анне несколько кистей спелого винограда, созревшего под окнами их дома.

— Гуго поливал эти кусты виноградника, — суетилась Кларетта. — И ему приятно будет видеть все это с небес…

Много светлых впечатлений привезла Анна домой.

— Красиво там, ничего не скажешь, — охотно поделилась она с Варварой Поречиной, когда вернулась домой. Но тут же искренне добавила: — Однако по ночам мне там снилось наше Нагорное… И что самое интересное. … — весело рассмеялась Анна. — Не выходило у меня из головы описание русским писателем Константином Паустовским мещерского луга и обычного куста лозняка на нем, с которого капают капли только что прошедшего теплого летнего дождика… Представляешь, Варька, вслед за писателем я всей душой представляла и чувствовала красоту нашего русского пейзажа… Казалось бы, красота неброская, но для меня она, как писал Паустовский, затмевала все красоты Неаполитанского залива, куда мы ездили после Флоренции… Представляешь, бесконечная синь, как заметил Сергей Есенин, которая сосет глаза, луг — зеленый, шелковый, куст лозняка, потом набежавшие облака, дождик, капли дождя с веточек и лозинок. И это все… все, все — Россия! — широко развела она руками. — Какое чувство — груди не хватает!..

— Родина — самое святое, что есть у человека, — согласно кивнула ей Варвара, — а они, на западе, не любят русских, — мрачно заключила она. — И минувшая война ничему их не научила… Сколько волка ни корми, он в лес смотрит…

— Так мы их и не кормили, — возразила удивленная Анна, — наоборот. … И не все там такие…

— Ах, — отмахнулась Варвара, — есть ли там «не такие»?!.. Из блохи сапоги не выкроишь, вот что я тебе скажу…

— Нет, честное слово, Варя, есть там порядочные люди, и много их… Да вот хоть Баррозо… Как это, поп по-ихнему?… Ксендз!..

— Тоже мне! — рассмеялась Варвара. — Нашла авторитета!.. Да хоть бы нашей, православной, веры, а то католической!..