Игрушка для генерала

Глава 17

Лязгнул замок, и я резко встала с кровати, кутаясь в тонкий халат. Сердце забилось быстрее. Нет, не от страха. Скорее, от волнения. Потому что я знала — должен приехать Владимир. Инстинкт самосохранения полностью отсутствовал, возможно, это тоже какая-то часть брака, потому что нас учили бояться, бояться, потому что хозяин — имеет право отобрать жизнь, имеет право пытать и истязать так, как решит и захочет. От нас не скрывали их возможностей и прав, наоборот, мы знали, насколько ничтожны по сравнению с хозяином.

Вместо охраны вошла Илона, в этот раз во всем черном, со свертком в руках. Она посмотрела на меня, чуть прищурив аккуратно подведенные карие глаза, и подождала, пока за ней закроется автоматическая дверь.

— Вы покидаете интернат, ВВ13… — сообщила совершенно спокойно, словно речь шла о поездке на отдых.

Я сглотнула и сцепила пальцы за спиной.

— Куда меня отправляют?

Женщина слегка поджала губы. Мне казалось, что она пристально меня изучает. Совсем иным взглядом, с нездоровым любопытством, которое пытается скрыть, но ей это плохо удается. Она положила сверток на стол и облокотилась на спинку стула руками, подавшись вперед всем корпусом.

— За вас уплатили залог и штраф. Разбирательства не будет. Вы возвращаетесь к Хозяину, ВВ13.

Я почувствовала, как сердце забилось быстрее, от волнения вспотели ладони. Илона не торопилась уходить, а продолжала смотреть на меня. Потом резко выпрямилась и подтолкнула ко мне сверток.

— Протяните руки, мне приказано снять с вас наручники.

Я протянула запястья, и замок толстых блестящих браслетов щелкнул. На коже остались легкие следы, и я инстинктивно потерла их. Женщина спрятала наручники в карман.

— Это ваши вещи, идемте за мной. Вы примете душ, переоденетесь, и охрана сопроводит вас.

Я взяла сверток, но все еще не решалась выйти.

— Вас ждала отличная карьера, Мила, а теперь …я не завидую вам. Ваш Хозяин один из самых жестоких людей из всех, кого я знаю. Вы чуть не загубили проект и стоили ему чуть ли не звания.

Мне захотелось усмехнуться в ее холеное лицо. Да что она понимает? Ради этого и был устроен весь фарс. Или смерть, или вернуться к нему, чтобы знал — я не бесхребетная вещь. Пусть и его собственность. Это была вторая победа, да, абсурдная, да, совершенно не понятная никому, кроме меня, но все же победа.

Я еще несколько секунд смотрела на Илону, а потом спросила:

— Ренат…он… Его похоронили?

— Кто такой Ренат, Мила? Я первый раз о нем слышу. И вам советую забыть.

Всю дорогу я проспала, после суток бодрствования меня сморило сном. Мною овладело странное спокойствие. Я добилась того, чего хотела — возвращения в дом Владимира. Возможно, уже очень скоро я пожалею об этом. Но еще тогда я поняла, что сожалеть о содеянном меня не научили, а, точнее, я сама не умела.

Да и как сожалеть о принятых решениях, если их настолько мало, что можно сосчитать по пальцам, за меня все решают другие. И я гордилась каждым поступком, который совершила сама, по своему желанию, в свободной воле. Ни о чем не жалея. Даже смерть Рената, я не смирилась с ней, но она была неизбежна. Иначе я бы не выбралась из интерната, иначе я бы не победила. Пусть он простит меня за цинизм, но это наша общая победа — пойти против системы и показать им, что мы не боимся. Не все одинаковые, не все безликие. И если есть мы, то найдутся еще такие же. Может быть, когда-нибудь агенты выйдут из-под контроля.

Когда машина въехала на территорию особняка, меня встретил Лев. И я почему-то была рада его видеть. Так странно, я не знала никого здесь, этот дом не был моим домом, скорее, тюрьмой, и все же я обрадовалась Льву. А он избегал смотреть мне в глаза. Я задавала вопросы, а он молчал, игнорируя каждый из них. Когда я хотела подняться по лестнице к себе, резко взял меня под локоть.

— Хозяин ждет тебя… — бесстрастно, холодно, как приговор.

Его непроницаемые глаза делали во мне дыру, словно он злился. Впервые мне казалось, что он злится. Я одернула руку и пошла следом за Львом в левое крыло дома. Очень тихо для этого времени суток. Обычно вечером суетятся слуги, но сейчас не слышно ни звука, все притаились, и я не могла понять, почему. Я пойму это потом…

Лев открыл передо мной дверь просторного кабинета, и я вздрогнула, когда увидела Владимира. В помещении царил полумрак и беспорядок. Сквозняк поднимал в воздух листы бумаги, и они плавно скользили по полу в замысловатом танце смерти… потому что их неумолимо несло к камину, несколько из них, попав в огонь, моментально съеживались. Генерал стоял у распахнутого окна. Я видела его прямую, широкую спину и развевающиеся волосы. В одной руке бокал, а в другой бутылка спиртного. Тогда я еще не разбиралась в алкоголе и даже не представляла, что именно предпочитает мой хозяин.

— Свободен!

Голос чуть ниже обычного, и по телу прошла волна дрожи, приливом и отливом. Когда кровь вдруг бросается в лицо, а потом стынет в жилах. Лев вышел, и щелкнул замок — дверь заблокировалась. Шли секунды, и мое сердце билось все быстрее и громче, а он молчал. Потом отшвырнул бутылку, и она со звоном покатилась по полу, нарушая тишину. Владимир повернулся ко мне, и я шумно выдохнула. Смотреть на него — это все равно, что стоять в метре от солнца и понимать, как быстро воспламеняется все тело и слепит глаза. Бледный, слегка зарос, в отличие от того, каким я видела его год назад, и взгляд — тяжелый. Физически невыносимый. И я слышу собственный отклик, в голове звенят кандалы, сжимая сильнее сознание, впиваясь, сдавливая волю, сковывая, лишая возможности шевелиться. Слышу, как внутри разбивается уверенность, как трещит по швам, раскалывается на куски и обломками падает к моим ногам. Чувствую его запах и невольно вздыхаю глубже, задерживая дыхание, как под водой. Кожу покалывает мелкими иглами наслаждения, схожего с кайфом от запрещенного порошка.

Ярость. Бешенство. Злость. Всех оттенков. Они играют перед глазами только от мысли о ней. Маленькая сучка, едва не лишившая меня одного из самых успешных проектов. Услышал звук её шагов уже давно, и первым желанием — пригвоздить её к входной двери и смотреть, как медленно вытекает из неё жизнь. Хотя, нет… Это слишком незначительно наказание для такого проступка. Ладони невольно сжались. Сейчас я бы мог драть её на части, разрывать белоснежную плоть и смотреть на чистую боль в её глазах. Я помнил, что ЕЁ боль невероятно вкусная. Её страх… я не знал, каков бывает он, испытывает ли она его вообще, но сегодня я заставлю эту ничтожную дрянь пожалеть о каждом прикосновении того ублюдка…

Чёрт подери! Почему при воспоминаниях о том, как он ее трогал мне хочется впиваться в её тело ногтями и зубами… хочется слушать, как она кричит от боли, как умоляет пощадить?

Почему приходится напоминать себе, что она едва не испортила проект? Напоминать, потому что я забывал. На доли секунды забывал об этом и думал, что она, что МОЯ вещь, позволила лапать себя какому — то ничтожеству?

Зашла. Её дыхание сбилось. И я снова вспоминаю, что это такое — недоумение. Мила не столь глупа, чтобы не знать, к кому её привели…Но эта её постоянная реакция на меня, на моё присутствие…Она сбивает с толку. Каждый раз. Потому что, дьявол, эта девочка не боится. Более того, запах похоти… Нет, желания. Не похоти. Потому что я не вижу в её глазах тех блудливых, откровенных обещаний, которые привык ловить во взглядах других женщин.

Нечто другое. И мне до боли в костях хотелось узнать, что, б***ь, это такое!

Развернулся к ней лицом, и…. стиснул челюсти. Чтобы не выдохнуть. Чтобы не показать удивление. Нет, не удивление. Вашу мать… маленькая, хрупкая сучка, которую я помнил. Которую вспоминал не раз и не два, вдалбливаясь в соблазнительные тела десятков женщин… Она не исчезла, нет. Я видел её в огромных голубых глазах той женщины, что стояла передо мной. Юной, свежей, но, несомненно, женщины. Чувственной, соблазнительной. С молочной кожей. Бледная… С лихорадочным блеском во взгляде. Перевёл взгляд на упругую грудь в вырезе декольте и выругался про себя.

Не просто красива — ослепительна. Вот почему тот урод не устоял. Знал, что ему грозит, но всё же сдался. Будь она проклята, если бы не ценность проекта… Да и плевать сейчас на проект! На все плевать!

Руки в карманах снова сжимаются в кулаки. От желания сомкнуть ладони на тонком горле. Усмехнулся, демонстративно оглядев её.

— Теперь понятно, за какую цену решил продать свою жизнь тот идиот. Повернись, хочу посмотреть, не продешевил ли он.

Осмотрел с ног до головы, и я судорожно сглотнула. Заглянула Владимиру в глаза, и не увидела в них ничего. Полная непроницаемость. Тогда я еще не понимала, что, если он захочет, то я никогда не пойму, что он чувствует на самом деле. Чувствует…? Нет, он не умеет чувствовать. Это я чувствую. Я! А ему наплевать на мои чувства, на мои эмоции. Приказ заставил напрячься. Словно внутри натянулась невидимая струна. Но я повернулась. Медленно, вокруг себя, чуть сжимая кулаки от нарастающего напряжения.

— Слишком дорого заплатил… — тихо сказала я и снова посмотрела в глаза генерала. Нет, мне не было страшно. Я хотела, чтобы он понял, что не боюсь его. Чтобы понял, что не такая, как другие. Я бракованная. Я не стану выполнять все, что от меня хотят. Я не только проект. Я живая. И Ренат был живой.

Дерзкая. Как всегда, не дрожит от испуга, не раскаивается в содеянном. Но и не срывается на истерику. Пока. Держит себя в руках изо всех сил. Так уже было не раз. При первой встрече. При первом испытании. Молчаливый вызов. Она не произносит его губами, но он светится голубым огнём в широко распахнутых глазах. Он читается во вздёрнутом кверху подбородке. И прямой, открытый взгляд. Прямо в глаза. МНЕ! Генералу! Никто не мог выдержать, никто не осмеливался, зная, что я могу сделать одним приказом, а она смотрела. Всегда… в глаза.

— Каждый, кто смеет трогать МОИ вещи, — выразительно посмотрел на неё, не без удовольствия отметив, как она невольно поморщилась, — поплатится жизнью. — Подошёл вплотную. — Тебе понравилось наблюдать его смерть, Мила?

Я не могла понять, что я чувствую. Где-то в глубине, на уровне интуиции, я понимала, что это его спокойствие намного страшнее, чем если бы меня прямо сейчас приказали казнить или пытать. Только я не могла определить, почему внутри вместо страха нарастает ярость. Поднимает голову какое-то безрассудное желание закричать, что я не вещь. Закричать в лицо, в глаза.

Владимир подошел ко мне так близко, что я невольно сделала шаг назад.

— Вы ничего не понимаете, Вы и не можете понять. Мне не понравилось смотреть на его смерть. Мне было больно смотреть на его смерть. Вы знаете, что такое больно? Не другим, а вам?

Не знает. И никогда не узнает, потому что ему не дано. Голос дрожал… я чувствовала, что говорю не то и не так. Возможно, мне стоило вымаливать прощение и говорить совсем иные вещи. Но я не умела иначе. Точнее, умела, но не хотела и не могла это сделать сейчас.

Больно… Вот тогда ей было больно, мать её! Когда тот ублюдок подыхал… Что-то непонятное, совершенно новое царапнуло когтями по лёгким. На миг, на короткое мгновение, поразило их острой… болью? Это она и есть? Только от одной мысли, что какой-то агент дорог ей? Моей игрушке?

— Послушай, дрянь, — шаг вперёд, и она снова отступает, — мне наплевать, кому и когда было больно, — и на очередную долю секунды предательская мысль, что её мучений я бы не хотел видеть. По крайней мере, тех, которые причиню не я. — Единственное, что важно — ещё шаг, и она упирается спиной в стену, — это то, что ты забыла, кому принадлежишь. — Положил ладонь ей на горло, стиснув зубы, успокаиваясь, чтобы не сжать пальцы сильнее. — Ты забыла, что только я могу распоряжаться этим, — оглядел её с ног до головы, — телом. Я и никто больше! Ты понимаешь, Мила? — сжать слегка пальцы на тонкой шее, и едва не улыбнуться, когда её зрачки расширились… Волнение. Для начала подойдёт. — Ты, дешёвая шлюшка, едва не загубила МОЙ проект! МОИ планы!

Адреналин взорвался в крови и растекся под кожей. Быстро, обжигая, замедляя реакцию.

Его пальцы на моем горле, и контрастом лавина от прикосновения, от страха и снова от ярости. Его глаза полностью почернели. Ни радужки, ни зрачка. Страшные глаза, но тон сменился, в нем зазвенели нотки металла. Замерла, чувствуя, как учащается пульс, как начинает биться в висках и в горле. Я поняла, что это конец. Я не отведу взгляд, даже не смогу моргнуть. Черные бездны пронзают сознание насквозь, парализуя и гипнотизируя. «Всегда отводите глаза и смотрите в пол. Это знак уважения и покорности». Все самые ценные и значимые советы мы вспоминаем в моменты, когда они уже излишни.

Я схватилась за его запястье, пытаясь инстинктивно сбросить, но хватка была железной. Секунда для вздоха, и снова короткое замыкание под жестокими пальцами.

— Я не только проект, — хрипом из пересохшего горла, — я живая. Вы, — попыталась сглотнуть и не смогла — пальцы сжались сильнее, — понимаете? Живая!

Он сказал, что принадлежу ему…Я бы хотела ему принадлежать, но не как проект, не как предмет мебели. Я хотела бы быть ЕГО в другом понимании. И сейчас, когда горячие пальцы давят на мою сонную артерию, вместе с яростью по телу пробегают тысячи электрических разрядов, и мне тяжело дышать не только потому, что он сжимает мое горло. Мне тяжело дышать, потому что он прикасается ко мне. Неужели он не чувствует…? Или ему и на это наплевать…? Он привык. Привык к тому, что женщины так на него реагируют, и я всего лишь одна из них. Притом самая жалкая, ничтожная и недостойная.

Засмеялся…

— Смешно, Мила… Мила… Даже твоё имя принадлежит МНЕ! А жизнь, — надавливая ногтем на фарфоровую кожу, — твоя жизнь настолько ничтожна, что мне достаточно только подумать, и ты будешь корчиться у моих ног в мучительной агонии, харкая кровью и умоляя отобрать у тебя эту самую жизнь и прекратить пытку!

Сердце… Её сердце словно в моей ладони. Стучит. Прыгает. Неистовая пляска. И мне хочется сжать руку сильнее, чтобы поймать его. Чтобы не отпускать. ЕЁ частичка… И злость резким порывом ветра по сознанию. На неё. На себя. За эти эмоции. Моя бракованная вещь, которая пытается оживить чувства у бездушного. И самое хреновое, у неё начинает это, чёрт бы её побрал, получаться.

Вздрогнула, когда почувствовала, как засаднило плечо под его ногтями. Больно, но это ничто в сравнении с его словами. Потому что да — это так! Да, даже мое имя придумал он, а я безликая ВВ13. Всего лишь порядковый номер в веренице таких же, как я, ничтожеств.

— Лучше харкать кровью и сдохнуть, — прохрипела я, глядя ему в глаза, — чем быть никем, чем быть вашей НИКЕМ! Их… тоже звали Мила 8, Мила10, Мила12? Я хотела этого! Хотела, чтобы меня казнили… Чтобы не принадлежать вам! Чтобы не быть вашим НИКЕМ!

В горле запершило… Только не заплакать. Не хочу, чтоб он видел мои слезы.

Ударить наотмашь. Чтобы голова дёрнулась в сторону. Услышать её вскрик. И увидеть тонкую полоску крови на подбородке из разбитой губы. Через пелену ярости. И злость за то, что она эту ярость видит. Ещё одна пощёчина, чтобы смаковать её боль снова и снова. Ничтожество, которое слишком много о себе возомнило…

Рывком поднять её за шею вверх по стене. Чтобы захрипела. Чтобы не смогла сделать даже вздоха. Невесомая. Бесправная. Никто. Никто, которая посмела дерзить мне. Нет, хуже. Покусилась на мою собственность. И эти слова… Не мне. Чёрта с два! Моя! Моя вещь!

Зарычать, когда затрепетали ноздри от запаха её крови, от страха. Да, мать вашу! Наконец-то от страха! И я вдыхаю его полной грудью. Вкусно. С ней мне вкусно всё. И мало. Гораздо позже я пойму, что с ней мне всегда мучительно мало. Всего.

— Послушай меня, сучка, — слёзы на глазах, её испуг, её боль — мой чистый триумф, — то, что ты нужна мне… — глаза в глаза, и я слишком поздно понимаю, что бездна напротив засасывает без права на спасение. Судорожно сглотнуть, собираясь с мыслями, — пока нужна мне, не значит, что я не переломаю твою красивую шею прямо сейчас. — Перевёл взгляд на её губы, и полетел в ту самую долбанную пропасть. Полетел, чтобы разбиться, набрасываясь на ее рот, сминая пухлые губы с привкусом соли своими. Не выпуская горла. Прижался к её телу и зарычал, почувствовав, какое оно упругое, горячее. От запаха, который кружит голову. Её запах. Её возбуждения. Для меня.