Игрушка для генерала

Глава 22

Я рассматривала их в зеркале внимательно, сосредоточено, с завистью к самой себе, что они есть — доказательства его страшной любви. Дикой, неправильной, ненормальной. Но я слишком хотела, жаждала с такой силой, что осознание её существования заставляло меня захлебываться счастьем. Особенным, непостижимым. Может быть, я не знала иного, но сейчас, спустя столько лет, я понимаю, что иное не было бы для меня счастьем.

Сколько еще дней его не будет? Они успеют сойти с кожи?… Мои особенные, самые дорогие украшения, помимо золота, бриллиантов, серебра. Всех тех, совершенно не важных для меня, побрякушек, которыми Владимир осыпал обычного агента. Иногда наряжая только в них, чтобы любоваться подарком часами… не прикасаясь ко мне, заставляя изнывать только под его взглядом. Голую, в очередном колье, сверкающем алмазами между грудей с напряженными до боли сосками, я бы отдала каждое из них за следы его пальцев на моих бедрах и за горячее семя внутри моего тела.

Я больше не чувствовала себя никем. Владимир поднял меня так высоко, как никогда не может подняться агент. Под яростными взглядами Клары, удивленными — обслуги, восхищенными — других мужчин, когда Владимир выводил меня в «Свет» и не скрывал наших отношений. За те месяцы, что я провела рядом с ним, став не только его агентом, но и его любовницей. Его женщиной. Женщиной, которая спала по ночам в его постели, в его комнате, на его груди, в его объятиях.

Осознавала ли я, как больно будет падать? Да, осознавала, но я научилась радоваться каждому мгновению. Впитывать «сейчас», наше «сейчас», потому что у меня никогда не было «завтра». У агента их не бывает. Ни «завтра», ни «через месяц», ни «в будущем». Любой мой шаг за грань может быть последним, и я любила Владимира каждый раз, как последний, сходила с ума от того, что он позволял себя любить. Он вообще позволял мне так много, как, возможно, не позволено никому, и я это понимала. Но вместе с тем он и отбирал, отрывал от меня с мясом всё, что хотел получить, всё, что научил меня отдавать ему. Кормить зверя добровольно, насыщать его нескончаемый голод и упиваться этим. Своей властью над ним. Скоротечной, хрупкой, как хрусталь, но властью. Владимир показал мне… все оттенки боли. Утонченной, изящной, развратной и порочной. Грубой и чувственной. Двойное лезвие, режущее и мукой, и наслаждением. Он знакомил меня с ней то медленно, то окунал в нее, как в кипящее масло, и наблюдал, как я корчусь в агонии, кусая губы. Я отдавала ему каждый крик, слезы и тихие мольбы прекратить или хриплый шепот не останавливаться. Он учил меня наслаждаться ею. С того самого первого раза, когда я поняла, что меня сводит с ума звериный взгляд и трепещущие ноздри чудовища, которое сдерживается ради меня. Это бесценно. Собственная значимость для такого, как он.

Я всегда была рядом. Владимир больше не оставлял меня одну дожидаться его месяцами — он знакомил меня со своей жизнью, окружением. Знакомил меня с собой, переставая быть просто Хозяином. Для меня он значил теперь так много. Мой мир замыкался на нём, моё познание, взросление, становление, как личности и как женщины. Его женщины.

Владимир утверждал свои права на меня постоянно. Требовательно. Жадно. Везде, где его настигало желание. А я научилась это желание провоцировать. В каждой женщине живет дьявольский провокатор, особенно если она знает, как отреагирует на неё мужчина. Разбудить его голод, возбудить зверя запахом новой погони, соблазнить взглядом, обещающим строптивую покорность, показывая, как сильно хочу его. Я знала и играла с ним в те игры, которые он научил меня играть. Способная ученица впитывала все запреты, чтобы нарушать их и убеждаться, что ей это позволено, потому что нарушает их с ним, а у Владимира не было запретов. С ним можно всё. С ним я запредельно высоко и далеко от всех.

Я видела, как, сморщив брезгливо носы, жены руководителей смотрят на меня, сидя за одним столом с агентом. Слышала, как шепчутся за моей спиной и замолкают, едва Владимир бросал на них тяжелый, как свинец, взгляд. Я на себе испытала силу этого взгляда. Когда, глядя из-под длинных ресниц, он молча приказывал опуститься на колени или раздеться.

Мне нравилось дразнить монстра, мне нравилось видеть, как он сатанеет от страсти и хочет МЕНЯ. Да, меня. Не многочисленных шлюх, доступных ему по щелчку пальцев, а меня. Иногда я все же дрожала от страха, потому что позволяла себе заиграться и видела, как сверкают в синих глазах тонкие зигзаги молний, отскакивая от поверхности металла, которым он будет наказывать мое тело изощренной лаской, оставляя на нем очередные автографы нашей страсти.

На глаза легла горячая ладонь, и я резко выдохнула. Вернулся! От радости сердце забилось о ребра, и я не сдерживала эту ненормальную пульсацию счастья. Я отдавала её ему. Чтобы знал, насколько рада его возвращению. В мозг ворвался тихий вкрадчивый голос:

«Шрамы — не просто напоминания, Мила… Шрамы — это материальная форма боли. И каждый раз, прикасаясь к ним кончиками пальцев, ты не просто вспоминаешь, как я их наносил тебе… Балансируя на тонкой грани безумия, ты представляешь, где в следующий раз я захочу ласкать тебя остриём металла…»

Откинуть голову ему на грудь, наслаждаясь запахом, который врывался в легкие толчками ядовитого кислорода.

«Представляю… нарушая твой запрет…».

Рывком развернул к себе и зарылся пятерней в мои волосы на затылке, шумно втянул мой запах и закрыл глаза, заставляя застонать от восторга, провел большим пальцем по нижней губе, оттягивая ее вниз.

«Ты же понимаешь, что теперь ты покажешь мне, КАК ты его нарушала… Радуйся тише, маленькая… Наказаний нужно бояться».

Улыбаюсь, жадно приникая к его губам и обнимая сильно за шею. Он не говорит, что скучал, а я читаю это в его глазах, вижу по пыльной одежде, которую не сменил, а сразу пришел ко мне.

«Я хочу бояться… заставь меня»…

«Можешь в этом не сомневаться»…

От звука хриплого голоса по телу прошла волна тока. Обостряя все чувства, заставляя моментально испытать дикую жажду, посмотрев в глаза Владимира, увидев там обещание… нет, не Рая. Он никогда не обещал мне Рай. Обещание адского наслаждения. Голодный. Принес этот голод мне, чтобы утолить со мной. Стало трудно дышать.

Запястья обвивает веревка, впиваясь в кожу. Беспомощная, и в то же время с той самой властью, отражающейся в его безумном взгляде. Он любуется произведением искусства, живым холстом, растянутым посредине спальни, все еще в обертке-одежде, едва доставая носками до пола, извиваясь на веревке, протянутой через ажурную, бронзовую балку под потолком.

Доверяю ли я ему настолько? Страшно ли мне? Но вопрос не в доверии, а в желании получить от него всё и позволить забрать тоже всё. Я зависима от того чувственного наслаждения, которое Владимир выбивал из моего тела, выжимал, вместе с болезненными оргазмами, стонами и криками. Он научил меня отзываться на призыв мгновенно. И, глядя сейчас в его черные зрачки, я знала, что буду кончать, и буду кончать от того, что он собрался сделать со мной. Скоро я не смогу дышать, только задыхаться.

Сделал несколько шагов ко мне и демонстративно втянул мой запах. По телу прошла дрожь возбуждения от того, как затрепетали его ноздри. Хищник… отлично знает, как на меня действует. Ущипнул за твёрдый сосок, и мне показалось, я уже готова взорваться. Наклонился к груди и прикусил другой, заставляя взвиться от возбуждения и сжать губы, чтобы не застонать. Скользнул рукой под подол юбки и сорвал трусики, сунул в карман. Я нервно сглотнула, вздернула подбородок. И это он знает… знает, как мне нравится его власть надо мной, как это сводит меня с ума.

Я тоже научила его, что боль может нравиться. Не только ему, а и мне тоже. Потому что Владимир никогда не отдавал только страдания, он смешивал адский коктейль из нежности, жестокости, грубости и утонченной, изысканной ласки. Иногда шептал на ухо слова, от которых закрывались глаза и дрожали ресницы, а потом вдруг резко грязные ругательства и снова нежно, и ласково… Бешеный контраст.

— Моя сладкая малышка! — не сдержался, набросился на мой рот, зарывшись рукой в волосы, прижимая к себе и углубляя поцелуй, вторгаясь, проводя языком по зубам, дразня нёбо, кусая губы. Это уже секс, то как он целует меня, намеренно совершая во рту толчки языком, вызывая острые ассоциации, заставляющие влагу стекать по внутренней стороне бедер.

Почувствовала властную руку на затылке и застонала, жадно отвечая на поцелуй изнывая от желания, чтобы он взял меня сейчас. Но понимала, что нет, не возьмет, эта пытка будет длиться так долго, пока Владимир не решит, что хватит. Он отпрянул от моих губ, и я разочарованно всхлипнула.

— Скучала по мне, девочка? Голодная?

Нет, не скучала, я с ума сходила, когда не чувствовала его присутствие хотя бы час. Несколько дней были пыткой, разбавленной мучительной бессонницей, когда уснуть можно только под биение его сердца под щекой.

— Да, — опуская ресницы, — очень скучала… очень голодная…, — щеки вспыхивают от собственной дерзкой откровенности.

Открыла глаза и смотрю на него затуманенным взглядом, уже пьяным от ожидания.

Веревки впиваются в запястья, распятая, задыхаюсь от нетерпения и сумасшедшего желания, чтобы прикоснулся. До боли налилась грудь и напряглись соски. Запрет вламывается в сознание. Молчать. Только чувствовать и вдыхать его запах. Вздрогнула, когда снова ощутила прикосновение ладони, на груди, намеренно задевает напряженный сосок, а потом его горячий рот на самом кончике, через материю. Дернулась, выгнулась за лаской и почувствовала, как рука Владимира скользнула ниже по животу, к скрещенным ногам. От предвкушения пересохло в горле.

Коснулся ткани юбки и удовлетворённо усмехнулся

— Моя девочка мокрая…. Уже хочешь меня, Мила!

Погладил через ткань, с силой прижимая ладонь к складкам плоти. Другой рукой продолжая ласкать грудь. Разодрал блузку от горла до пояса, и кожи коснулась прохлада, заставляя соски сжаться еще сильнее, умоляя о ласке и извиваться на веревках, без возможности просить не останавливаться, прикоснуться еще.

Звук чирканья зажигалки по оголенным от предвкушения нервам. Я уже начала задыхаться, покрылась испариной нетерпения, в горле саднит, я то сжимаю, то разжимаю пальцы и невыносимо хочу, чтобы он меня взял, разодрал на части.

В длинных пальцах свеча и Владимир проводит ладонью над огнем, лаская пламя, которое беснуется отражением в черных безднах его расширенных зрачков. Ожидание боли иногда сильнее и страшнее самой боли. Смотреть, как он играет с огнем, как воск стекает между его пальцами, а он даже не вздрагивает, а смотрит на меня, чуть прищурившись, выжидая, а потом медленно наклоняет свечу, и я дергаюсь от резкой боли, вижу его взгляд: горящий, голодный, темный, полный черного желания, ощутимого на физическом уровне насыщенного мрака. Капли воска застывают на моей коже, вызывая острое покалывание от ожога и в тот же момент дикое, извращенное наслаждение. Да, я полюбила боль от него. Само осознание этой безоговорочной, абсолютной власти и контроля сводили меня с ума.

Владимир врывается в мое лоно пальцами, растягивая, проникая резко и глубоко, и я хочу закричать, но не могу…Он запретил. Внутри нарастает жар, я плавлюсь, горю, изнываю и изнемогаю, как эта свеча в его руке. За каждое вторжение пальцами, несущее наслаждение, по капле воска на воспаленной коже. Ожог и ласка. Невыносимо хочется орать, но запрет не дает произнести ни звука, и рот открывается в немом крике. А он впитывает мою боль, он ее ест, глотает, и его дьявольский взгляд дымится от удовольствия. Нескончаемо долго, мучительно долго, не давая долгожданной развязки, остужая горячими каплями и снова лаская то нежно, то грубо.

Задул свечу, глядя в мои затуманенные слезами глаза, проводя кончиками пальцев по щекам и наклоняясь, чтобы слизать с них соленую влагу.

— Кричи…

С горла сорвался жалобный стон с пониманием, что запрет снят, вместе с моими рыданием, мольбами и триумфом в синих глазах. Зверь получил свое лакомство… кусок вкусных эмоций, которые извлекал из моего тела так долго, как ему хотелось.

— Моя девочка на грани? — хриплый голос… по обнаженным нервам. Провел ладонью по шее, опускаясь к груди, и сжал сосок. Стоном страдания от страха, что ласка прекратится, задыхаясь и погибая в синей бездне, на дне которой все ещё трепещет пламя. — Хочешь разрядки, малыш?

Словно целая вечность между этим вопросом, на который он знает ответ, и между тем, как Владимир опускается на колени, обхватывая мои дрожащие бедра руками, демонстративно втягивая мой запах.

— Очень хочешь….

Проводит языком по горящей, пульсирующей плоти. Вздрагиваю, как от удара хлыста, и, запрокинув голову, закатываю глаза. От одной мысли, что он делает со мной это, что он точно знает, КАК довести меня так быстро, что я начну умолять его не останавливаться, а потом отбросить назад. Еще один оттенок боли. Пытка ласками без возможности получить завершение.

Проникает в меня пальцем, и с моих пересохших губ срывается протяжный, жалобный стон, содрогаюсь всем телом, непроизвольно сжимая мышцы изнутри. Подаваясь навстречу, желая в себе его член. Глубоко, так глубоко, чтоб рыдала под его натиском. И я буду рыдать, я это точно знаю. Он заставит.

— Что ты представляла себе, Мила?

Обхватил губами клитор, ударяя по нему кончиком языка, вынуждая тихо всхлипывать от наслаждения и возбуждения, стучать зубами, еле сдерживая вопли. Сходить с ума, глядя на него сверху вниз, представляя его порочные, чувственные губы на своей плоти и желая одновременно чувствовать их и на своих губах и внизу. Оторвался от меня:

— Как я трахал тебя в твоих фантазиях?

Не дожидаясь ответа, снова проникает в меня пальцами, растягивая изнутри, лаская языком, целуя, облизывая, втягивая набухший клитор в рот, и я чувствую, как меня охватывает безумие. Непроизвольно двигая бедрами навстречу, инстинктивно приближая оргазм, ощущая болезненную пульсацию моей плоти под его губами.

— Даааа, — прошептала, — трахал меня, как животное… ласкал, и снова, — задрожала, понимая, что еще немножко и я достигну точки невозврата, — и снова трахал… и рычал и… О Боже! Не останавливайся… пожалуйста, Владимир… не могу больше… пожалуйста… Один раз….

Он и не останавливался. Просто мне казалась, что если прервется, если его губы не будут так нагло истязать и мучить меня — я действительно умру.

Я близка к самому сумасшедшему яркому наслаждению. Но балансирую на грани, пока не замираю на секунду, чтобы потом выгнуться дугой, закатывая глаза, сжимая коленями его голову, содрогаясь в бешеных спазмах экстаза, истекая потом и влагой. Оргазм накрыл огненной волной, заставляя мое тело биться от наслаждения, сжиматься вокруг его пальцев и все еще чувствовать, как его язык ласкает пульсирующую плоть, продлевая удовольствие до агонии.

Только возбуждение не спадает, ни на градус, ни на мгновение. Все та же лихорадка нетерпения в обессиленном теле.

Поднялся с колен, и я слышу скрип змейки, от ожидания лихорадит. Подхватил меня под ягодицы, приподнимая вверх. Легкое облегчение замертвевшим рукам, растертым веревками.

Трется об меня членом, но не входит, и я закатываю глаза, хватая открытым ртом воздух и его поцелуи с моим собственным запахом и вкусом. Но они такие же ненасыщающие, как и то, что Владимир творит со мной, превращая в животное, слизывая капли пота с моей кожи, кусая соски, царапая тело ногтями. Сжимаю и разжимаю пальцы рук и ног, тихо постанывая.

Наконец-то вошел в меня, слегка растягивая, заставляя дрожать и шептать мольбы бессвязно, совершенно обезумев. Да. Мне нравилось. Все что он делал со мной, даже эта изощренная пытка и его дикий взгляд и играющие на скулах желваки. Ему тоже больно… Он хочет меня так же невыносимо, как и я его. Положил ладонь на мое горло, слегка сжимая. И я знаю, что как только он войдет в меня на всю длину — я умру. Он подарит мне эту сумасшедшую смерть и во власти Владимира вернуть обратно или не возвращать вообще. И я хочу умирать в его руках от наслаждения. Я уже не прошу, смотрю ему в глаза, чувствуя, как слегка сокращаются мышцы внутри, растянутые горячей плотью, и как это мгновение до бешеного вторжения растянулось на бесконечность.

Дрожу в неконтролируемой срасти, в каком-то безумии на грани с истерикой. Так хотеть до невозможности, до необратимости, до дикой животной потребности и чувствовать его собственное сумасшествие, реакцию на себя, его реакцию на мое дикое желание. Да! Хочу! Да! Ему можно все! Разорвать на части, иметь до боли! Убивать наслаждением! Не жалеть! ЕМУ! МОЖНО! ВСЕ! И он знает об этом.

Сорвался. Проник резко, безжалостно, заставляя изогнуться, принимая, впуская в себя, закричать от разрывающей наполненности от бешеного удовольствия, от животной одержимости им.

Сумасшедший кайф без тормозов, с ним на самой грани, на лезвии. Когда зверь может сорваться совсем, но сдерживается ради меня. Врезается так глубоко, что я чувствую его проникновения стенками матки, всхлипывая от боли и удовольствия, кричу до хрипоты и слышу, как он рычит со мной. Полностью теряя над собой контроль. Рыдаю, глядя ему в лицо и схожу с ума, потому что этот хищник со мной, во мне, двигается с бешеной яростью, и я уже не могу кричать, только ловить губами воздух, который он ограничивает жестокими пальцами, кусая мои губы. Волны экстаза накатывают медленно, изнуряя, доводя до агонии. Мне нечем дышать, и я хриплю, закатив глаза.

Почти… умерла… Выгнулась дугой, разрываясь на части от бешеного наслаждения. Оргазм оглушил, выбил сознание. Космос взорвался перед глазами, сжигая все тело. Бьюсь в его руках, сокращаясь сильно, до боли внизу живота. Наслаждение нескончаемо острое, такое же дикое, как и ожидание. Каждый толчок — взрыв. Я сжимаю его изнутри, беспрерывно содрогаясь, то отключаясь, то выныривая из магмы, чтобы погрузиться в неё снова. Новый уровень из пройденных… новая грань с ним, и я уже за этой гранью.

Чувствую, как дрожит мое тело, как сильно сжимают его пальцы мое горло и как глубоко он врывается в меня, не останавливаясь ни на секунду, пока меня все еще ослепляет. Беспрерывно, до полного опустошения.