Игрушка для генерала

Глава 21

Молчание — самый лучший способ развязать язык любому. Один из сильнейших психологических инструментов. Насилие в самом чистом виде. Одно из самых жестоких моральных издевательств. Хочешь заставить кого-то нервничать — просто молчи. Выжидай. Он заговорит сам. Не голосом, так взглядом, обеспокоенным, бегающим, или, наоборот, слишком напряжённым. Ладонями, вспотевшими, судорожно сжимающими пальцы. И запахом волнения или страха. Он раздражает ноздри, вызывая чёткое желание напугать сильнее, заставить испытывать ужас, почувствовать, как сворачиваются в тугой узел страха и непонимания все внутренности оппонента.

Маршал безмолвствовал уже больше получаса. Сидел в своём кресле, потягивая вино из бокала, и намеренно разглядывал то огромный кабинет, то собственные ногти. Закинув ногу на ногу, он наслаждался пряным напитком, периодически бросая взгляды на бумаги, лежащие на столе. Он ждал. Такова своеобразная натура власть имущих — искать во всём возможность развлечься. Даже если это деловая встреча. Даже если понимаешь, что оппонент не слабее тебя и отлично разбирается в правилах этой игры.

Вот только и я не торопился начинать разговор. Я не раскрылся перед ним. Ни в коем случае. Но позволил увидеть то, что его определённо удовлетворило.

Та встреча на оргии дала ему возможность понять, что для меня значит моя вещь. Я тогда приоткрыл завесу и дал увидеть свои чувства, мысли. Долго не пришлось думать, что именно показать маршалу, каким куском «неумышленно» поделиться с ним. Я позволил увидеть игрушку, позволил даже раздеть ее. Едва заметное подрагивание губ сказало о том, что ему понравилось увиденное, он определенно оценил её дикий страх и истерику непонимания. Маршал прикрывает глаза на мгновение. А потом открывает. Он думал. Теперь прямой взгляд и едва склоненная вбок голова, и Алексей Власов наконец соизволит заговорить:

— Как опрометчиво, Владимир, вновь настолько открыто заявить о своей уязвимости… — пригубил из бокала и цокнул языком, оценивая вкус напитка. — Или с некоторых пор жалкие эмоции важнее? Слабость одного зверя есть не что иное, как сила десятков других, готовых растерзать его… — вздёрнутая бровь, и пальцы вдруг сильнее сжали ножку бокала. — Тебе ли знать об этом?

Улыбнулся ему. Понимает, что увидел лишь то, что я счёл нужным показать. Понимает, но не может доказать. Маршал отлично различает эмоции. Но некоторые уроки я усвоил слишком давно. Они настолько прочно въелись в мозг, смешались с кровью, что со временем я перестал замечать их.

Но в любом случае я был признателен Алексею. Именно благодаря ему я научился выстраивать стены между нами, прочные, и, в то же время, невидимые для маршала и его ближайшего окружения.

— Смотря, что принимать за слабость, дядя.

— Твои чувства к этой жалкой игрушке… — прищурился и подался вперёд. — И прошлое, Владимир. Или ты думаешь, твои враги забыли, во что ты превратился тогда? Один из сильнейших генералов, едва не ставший ничтожеством из-за… игрушки! Из-за неё!

Только единицам дана способность проявить участие близкому таким образом, что тому в полной мере удается ощутить на себе все краски унижения. Высший пилотаж. Особенно, если мы говорим о таких людях, как мы, о нашем внутреннем мире, в котором забота о других сама по себе невозможна. И маршал понимает это так же, как и я. Но он один из лучших игроков на поле и правила устанавливает он. А потому я откидываюсь на спинку кресла и отвечаю:

— Не имеют значения условия и способы решения задачи, дядя. Важно, чтобы итоговый результат был достаточен выгоден для… нас.

— Тогда зачем тебе эта девка? — уже открыто… его терпение начинает иссякать. Синие глаза, почти отражение моих, удерживают будто на поводке, не давая отвернуться, отвести взгляд. И я позволяю ему утвердить свою власть надо мной. Побеждает не тот, кто выиграл все битвы на поле, а тот, кто остается на ногах и принимает решение уничтожить врага окончательно или оставить его живым, но на коленях. — Не натрахался ещё? Что в ней такого, что сам Владимир Власов хочет взять себе эту девку, наплевав на то что она один из лучших агентов которого можно использовать заграницей, особенно сейчас когда «железный купол» вот-вот падет, а племянник? После им же утвержденного приговора? Или, — резко встал с кресла и, осушив одним глотком бокал, поставил его на стол, — ты преследуешь совершенно другие цели?

Одну цель. Я долбанное десятилетие преследую только одну цель, Алексей, и совсем скоро ты узнаешь, как горчит на губах вкус чужой победы. Корона на голове не всегда признак безумия, зато безумие — однозначно спутник любой коронованной особы. Дворцы и власть привлекают либо идиотов, ничтожно мечтающих о собственном возвышении над другими, либо тех, кто по праву обязан взять на себя ответственность за народ.

И у тех, и у других чувство самосохранения становится единственным важным из всех чувств, так как нет большего параноика, чем тот, кто окружён стражей.

— А что мешает мне добиваться своих целей и при этом трахать её, Алексей? Я думал, совмещать полезное с приятным — наша фамильная черта.

— Зачем тебе агент, Владимир? Я бы не хотел начать сомневаться в твоей преданности мне.

— Она нужна не мне, дядя. В её голове слишком много информации, которая может вызвать твой интерес. Нам повезло, что она даже не подозревает об этом. Более того, моя игрушка понятия не имеет ни о наших планах, ни о нашей игре, ни о своем происхождении.

Хочешь склонить мнение человека на свою сторону, чаще используй обобщающие местоимения. И вот уже маршал едва заметно, но всё же расслабляется.

— Какой информацией, интересной маршалу такого мощного государства как Советский Союз, может обладать простой агент разведки, Владимир?

— А какую информацию хотел бы получить маршал Советского Союза от лучшего агента НКВД, Алексей? Разве есть что-то, чего бы ты не хотел увидеть её глазами, когда она пойдет на задание?

Прикрыл глаза и тут же распахнул их, и отблески синего льда осколками впиваются под кожу. Умирать страшно всегда. А умирать мучительной смертью — страшнее втройне. И к смерти нельзя приготовиться заранее. Даже когда подносишь нож к сердцу, даже ощущая, как стальное лезвие входит в тело, или нажимая на курок пистолета…всегда есть крошечное мгновение, когда ты боишься. Но ты уже приготовился отдать свою жизнь. И эта жизнь немного, но всё же теряет во вкусе.

— Я хочу знать всю информацию, которая есть у твоей игрушки. И однажды я ее потребую. Занимайся своими делами, племянник и не забывай, что я все вижу и все знаю.

Она пролежала в обморочном сне более суток. Именно во сне. Кошмарном и беспокойном. Я точно знал, что она видит, и не только потому, что она металась по кровати, всхлипывая и крича. При сеансе гипноза ей много чего внушили. Мне нужно было, чтобы она не просто боялась, чтобы она дрожала от ужаса при нашей следующей с ним встрече. Мила Журавлева до сих пор оставалась в памяти Алексея умным и очень способным агентом, дерзкой и гордой женщиной, которая бросила вызов ему самому тем, что не испугалась будучи совсем еще девочкой. Те, кто когда-либо пытались сломать систему, особенно почитаемы после своей смерти. Такими они остаются навсегда в памяти поколений. Самый лучший способ искоренить идею революции — не убить революционеров, а показать крайнюю степень их унижения и страха за свои жизни. А мы не сомневались в том, что переворот будет. Рано или поздно…

И теперь я хотел, чтобы Милу Журавлеву, которую помнил маршал, заменила собой обыкновенная женщина, которая будет испытывать животный ужас перед ним и ему подобными.

Моя девочка всегда была слишком гордой, чтобы бояться открыто, и потому представляла небольшую, но всё же угрозу, открыто не признавая режим. Что испытывали все обычные люди, находясь в одном помещении с нами? Страх, боязнь, ужас, свою ничтожность. Что испытывала Мила Журавлева? Враждебность! Враждебность, мать её, с примесью страха.

Понимал ли я, что только усложняю себе задачу, когда дал Алексею возможность ее увидеть? Более чем. И пусть с Милой я перестал играть в любые игры, это был абсолютно необходимый акт в нашей пьесе.

Очередной её крик, и слёзы из-под прикрытых век.

— Тшшшш…малыш…

И я ложусь рядом, чтобы обнять её и успокоить, улыбнуться, когда она неосознанно утыкается в мою грудь лицом, и тихо шепчет моё имя. Она всё ещё спит, но словно чувствует именно моё присутствие. И это после того, что сама видела совсем недавно. Мы никогда не бываем более уязвимыми, чем в тем моменты, когда даём нашим слабостям имена.

Закрываю глаза, растворяясь в запахе её волос, в дыхании.

«…Её улыбка…Разве есть что-то более прекрасное? Более живое, чем её смех? А когда она улыбается вот так, сквозь слёзы, я чувствую, как странное тепло разливается в груди.

— Почему ты плачешь, Мила?

Ещё одна несмелая улыбка, и она скрывает свое лицо у меня на груди.

— Я испугалась…

— Чего ты испугалась? Я же всегда рядом. Тебе стоит только позвать.

— Я испугалась за тебя, Владимир….

— И поэтому плакала?

— Да… — тихое, на выдохе.

Рассмеялся, прижав её к себе.

— Глупая…Со мной ничего не случится. Я же генерал. Я не хочу твоих слёз.

Она вскидывает голову, её взгляд такой серьёзный. И чистые ручейки прозрачный слёз.

— А я плачу не о твоей смерти, Владимир. А о твоей жизни…».

Это осознание, что она единственная в этом проклятом мире, кто может искренне заплакать обо мне. Не от страха, даже не от наслаждения, а обо мне. Кому больно за меня, для меня. Кто боится не меня, а за меня. Да, наивно, но осознание этого рвет мозг на клочки. Однажды я спросил у неё, что значит любовь. Она показала мне. Она меня заразила и отравила ею, пустила мне под кожу это дикое чувство, и оно разрасталось, как опухоль, отвоевывая участок за участком, опутывая, пронизывая, пробивая и продираясь сквозь все ледяные стены векового равнодушия и полного безразличия. Она раскрашивала меня. Изнутри. Там, где, было только черное и красное, появились иные цвета… их стало так много, что они ослепляли меня, они ломали мое восприятие. Без насилия, без давления…Непроизвольно. Отражением в ее глазах, нежностью в глубине ее сознания. Любовью. Меня никогда никто не любил. Я не знал, что это такое. Я не знал, насколько это, бл**ь, вкусно и какой бешеной необходимостью это может стать — желание быть любимым ею. Это не сравнить даже с голодом и ломкой от него.

Нежность. Как можно тосковать по нежности? А я тосковал. По искренней нежности. По её нежности. А как можно тосковать по нежности той, кого хочется трахать самыми грязными и жестокими способами?

Ты пришла ко мне, Мила, и вместе с тобой ко мне пришло недоумение. И дикая боязнь потерять тебя. Как тогда, много лет назад. Когда оставил одну в том чёртовом мире и ушёл. Ушёл. Оставил тебя там, понимая, что ты можешь умереть. Потому что меня не должны были увидеть. Потому что слишком многое стояло на кону. Моя жизнь. И ведь это нормально, когда агенты не возвращаются с задания. Поэтому мы охотно создаем вас пачками. Это мои мысли на тот момент, малыш. Те мысли, которые показались слишком ничтожными, когда я вдруг понял, что должен вернуться за тобой. Когда почувствовал, как щупальца страха полностью окутали тело, меняя сознание, заставляя кричать на помощников. Довести до слёз Клару, заставив её упасть на колени от жуткой боли от удара, только за то, что тянула время. За то, что я мог не успеть. Ты знаешь, Мила, а ведь именно тогда я понял, что такое счастье. Насколько оно хрупкое. Кажется, только дотронься, и оно разобьется вдребезги, оставшись лишь осколками воспоминаний в памяти. Тогда же и узнал, что счастье имеет твой запах и носит твоё имя, у него твой цвет глаз и твой смех. В то мгновение я понял, что люблю даже его слёзы, когда они катятся по твоим щекам.

Тогда, когда увидел твою жизнь. Она ускользала из пальцев, но мне удалось поймать сучку за тонкий, еле заметный шлейф и вернуть тебе её со вздохом. НЕ ОТДАМ ЕЁ. Три слова, вспыхнувшие в мозгу кроваво-красным. И твёрдое решение переступить за грань. В другой мир. В НАШ мир.

После у нас будет так много подобных моментов, малыш. Слишком много для бездушного садиста, но так мало для тебя. Парадокс, да, Мила? Грёбаный парадокс в том, что понимаешь, что был счастлив, только потеряв.

А я почти потерял тебя отдав в ту проклятую школу, откуда ты могла не вернуться ко мне. По моему собственному приказу и лишь твое своеволие вернуло мне тебя.