Император Пограничья 21

Глава 10

Шестнадцатью часами ранее

После разговора с Данилой на улицах Минска, я нашёл магофон во внутреннем кармане куртки, и набрал знакомый номер. Высокие стены зданий здесь давили историей, и гул генераторов доносился почти из каждого уголка Бастиона. Звонок прошёл со второго раза.

— Прохор Игнатьевич, — Голос Голицына звучал ровно, без удивления: московский правитель не привык выражать эмоции первыми словами.

— Дмитрий Валерьянович. Мне нужна небольшая услуга.

— Слушаю.

— Мне нужен проход через московский портал, на выход, не на вход. Сегодня одна группа пойдёт транзитом и через несколько дней пройдёт вторая. Нужно их пропустить. Ничего обременительного.

Пауза получилась короткой, но ощутимой. Голицын думал быстро.

— Сколько человек в группе?

— Много.

Ещё одна пауза.

— Прохор, — произнёс он с мягким нажимом на первый слог, — «много» — это не число.

— Сотен шесть сегодня, — ответил я. — И больше двух тысяч на днях.

— Откуда появится группа? — словно что-то подозревая, уточнил он.

Я мысленно усмехнулся. Вопрос задан аккуратно, с нарочитой небрежностью человека, которому важен ответ, но который не хочет выглядеть слишком заинтересованным.

— Из Минска, — сказал я.

Темнить смысла не имело. В момент установления связи с Москвой, они зафиксируют точку, откуда к ним был проброшен пространственный канал.

Дмитрий Валерьянович помолчал чуть дольше, чем обычно. Я слышал в трубке лёгкий фоновый шум: скорее всего, работал с бумагами. Потом звук передвигаемого кресла. Он взял паузу намеренно, и я понял, что картина у него в голове складывается прямо сейчас.

Минск. Огромная группа людей и явно не туристов. Бастион, который пятьдесят лет находился в железной хватке Ордена, и ещё неделю назад стоял мёртвым склепом. И я, который не так уж давно спрашивал его о передовых разработках с видом человека, ищущего лазейку в глухой стене.

Когда он снова заговорил, интонация не изменилась ни на полтона.

— Помнишь, мы с тобой говорили о технологиях? — произнёс он неторопливо. — Ты тогда сказал, что система несправедлива, — пауза. — Надо полагать, ты нашёл способ восстановить справедливость.

Последнее слово он произнёс так, будто цитировал чужую шутку, которая ему не нравилась, но мастерство рассказчика признавал. Никаких обвинений, никакого прямого указания на то, что он понимает всё.

— Орден Чистого Пламени перестал быть проблемой, — сказал я, не видя смысла скрывать то, что через сутки-двое разлетится по всему уголкам Европы. — Бастион вернулся к законным владельцам. Я выполнил обязательства перед белорусскими князьями. Люди, которых нужно провести через Москву, служат мне.

— Законным владельцам… — повторил Голицын задумчиво, словно пробуя формулировку на вкус. — Красивая юридическая конструкция. Бесхозное имущество, возвращённое тем, кому оно причиталось изначально. Я бы сам не придумал лучше.

Комплимент прозвучал безупречно вежливо и именно поэтому читался безошибочно: я вижу каждый шаг, который ты сделал, и понимаю, зачем всё это было сделано.

— Ты понимаешь, — продолжил он тем же спокойным тоном, — что теперь у всех нас под боком появился новый самостоятельный игрок? Со своим производством, своей армией и, надо полагать, своим видением будущего?

— Независимый игрок, который обязан тебе всем, является не угрозой, — ответил я, — а союзником. И ты это знаешь лучше меня.

Пауза стала длиннее. Я не стал её заполнять. Кусок неба над Минском был голубым с лёгкой дымкой — город только начинал приходить в себя, и где-то внизу ещё ремонтировали технику, попутно выкрикивая громкие команды.

Тревоги я не испытывал. Дмитрий Валерьянович злился, это очевидно. Человек, годами выстраивавший, тонкую систему дозированной помощи белорусам, смотрел сейчас на то, как один из ключевых опорных камней этой системы со свистом улетел вдаль. Белая Русь с работающим Бастионом — это уже совсем другая Белая Русь. Та, что перестаёт зависеть от московского оружия как единственного средства выживания. Он это понимал прекрасно, и потому не спешил отвечать.

Злиться открыто он не мог. Слишком много долгов на нём висело: Василиса и Мирон были живы во многом благодаря мне. Публично назвать меня врагом московских интересов означало признать вслух, что его Бастион намеренно держал белорусов на коротком поводке. Такой скандал ему был не нужен.

— Знаешь, что мне в тебе нравится, Прохор? — заговорил он наконец, и в его голосе я уловил нечто новое: не злость и не холод. Скорее усталое признание факта, который нельзя оспорить. — Ты никогда не делаешь ничего наполовину. Другой бы на твоём месте разбил Орден и остался сидеть на захваченном. А ты ещё и выстроил всё так, что ни один правитель Содружества не найдёт к чему придраться, — короткая пауза. — Полагаю, тебя консультировал кто-то с отменным образованием.

Он не ждал ответа на это. Просто зафиксировал: партия сыграна, фигуры стоят так, как стоят, и пора думать о следующей игре.

— Я открою портал, — сказал Голицын. — Пусть твой человек свяжется с моим помощником, согласует время и детали. Но у меня к тебе просьба. Не требование, заметь. Просьба.

— Слушаю, — ответил я.

— Когда белорусы начнут восстанавливать производственные линии, а они начнут, им потребуются специалисты. Москва готова их предоставить. На разумных условиях и без политических обязательств. Просто пускай подумают об этом, прежде чем искать экспертов на стороне.

Я молча отдал ему должное. За тридцать секунд Голицын проделал путь от потери стратегического рычага до попытки встроиться в новую реальность. Белая Русь вышла из-под контроля, значит, нужно оказаться внутри нового порядка раньше конкурентов. Не давить, а предложить то, от чего трудно отказаться.

— Я передам это предложение новому минскому князю, — сказал я.

— Хорошо, — Дмитрий Валерьянович помолчал мгновение. — И ещё, Прохор. Когда у тебя возникли трудности с доступом к технологиям, я тебе объяснил: таковы правила. Ты тогда не стал спорить, и я решил, что ты смирился. Это была моя ошибка, и я достаточно честен, чтобы её признать.

Фраза, достойная того, кто годами управлял крупнейшим Бастионом Содружества. Признание ошибки, поданное как проявление силы, а не слабости. Дескать, я не из тех, кто цепляется за прошлые просчёты, я из тех, кто делает выводы.

— Правила одинаковы для всех, — ответил я, пожав плечами. — Я их не нарушил. Просто нашёл дверь там, где все видели стену.

— Именно это я и имею в виду, — произнёс он. — Прохор, ты мне очень дорог как союзник.

Фраза прозвучала ровно и без нажима. Князь умел вложить в нейтральное слово ровно столько смысла, сколько нужно, и ни граммом больше.

«Ты хотел сказать — дорого обхожусь», — подумал я.

— Взаимно, — ответил я вслух.

На этом мы попрощались.

Я убрал артефакт в карман. Над воротами Бастиона висел белорусский стяг, неподвижный в безветренном воздухе. На горизонте уже ничего не горело. Стена с проломом стояла как и прежде, только теперь в ней работали люди Данилы, возводя временные щиты. К вечеру, может, возьмутся за кладку.

Всё это время я думал об одном. Голицын строил эту систему долго. Методично, с точностью аптекаря, отмеряющего ровно столько капель, чтобы пациент не умер, но и не встал на ноги. Белая Русь получала ровно столько, сколько хватало для выживания. Угрюм получал технологии ровно до того рубежа, за которым начиналась настоящая независимость. Система была выстроена аккуратно и держалась долго.

Когда я сам упёрся в этот потолок, мне дали понять предельно ясно: исключений не бывает. Что ж, я и не просил исключений. «Правила одинаковы для всех». Значит, обойти их тоже может каждый. Нужно только найти способ, который не нарушает ни одного соглашения.

Минский Бастион полвека был законсервирован, не позволяя использовать его содержимое во благо. Теперь он принадлежит белорусам. Технологии, хранившиеся внутри, юридически были бесхозны. Пока я не воспроизвёл ничего чужого, санкции на меня накладывать не за что. Когда начну, вот тогда Голицыну будет что сказать. А пока придётся терпеть.

Я снова достал магофон и набрал номер Коршунова. Родион, которого я уже поставил в известность о договорённости с Дитрихом, ответил немедленно.

— Согласуй с московским помощником Голицына время и технические детали по порталу. Пускай на той стороне членов Ордена ждут твои люди и транспорт. С рыцарями я отправлю кое-каких наших раненых. О них надо позаботиться. И ещё. Как только покинете Москву, сразу доложи мне лично.

— Сделаю, — произнёс Коршунов без лишних вопросов.

Разговор закончился так же коротко, как начинался.

Через несколько часов я уже стоял в портальном зале. Он располагался в центральном корпусе Бастиона, двумя этажами ниже поверхности. Массивная арка из тёмного сплава, испещрённая рунами, поднималась почти до потолка. Между её створками клубилась слабая полупрозрачная дымка, едва различимая в электрическом свете. Спящий портал.

Я наблюдал за процедурой запуска, стоя у стены с руками, скрещёнными на груди. Двое техников Бирмана колдовали у контрольной панели, вмурованной в стену справа от арки. Старший из них, седой латыш с обветренным лицом, вводил координаты Московского Бастиона: последовательность рунных символов, каждый из которых соответствовал определённому узлу портальной сети. Шестнадцать символов, набранных в строгом порядке. Ошибка в одном означала либо сбой, либо выход в пустоту между точками, что было равносильно смерти.

Когда последний символ встал на место, техник перевёл рычаг накопителя. Арка загудела, низкий вибрирующий звук прошёл по полу и поднялся через подошвы до колен. Руны на металле вспыхнули поочерёдно, от основания к замковому камню, выстраивая цепь. Дымка между створками начала густеть, мутнеть, приобретая серебристый оттенок. Через несколько секунд она стала непрозрачной и разгладилась, превратившись в вертикальную плоскость жидкого серебра, в которой не отражалось ничего.

— Канал стабилен, — доложил техник, не отрывая взгляда от приборов. — Москва подтвердила приём.

Рыцари выходили организованно, десятками, без спешки. Каждая группа формировалась заранее, старшие проверяли своих людей перед входом в портал. С ними шла небольшая колонна носилок: мои раненые, которым требовалась оперативная медицинская помощь. На той стороне их ждали люди Коршунова и транспорт до наших территорий.

Я следил за потоком, мысленно отсчитывая сотни. Рядом стоял Федот, молча наблюдавший за уходящими рыцарями с тем выражением лица, какое бывает у людей, ещё не привыкших считать вчерашних врагов своими.

— Келлер повесился, — негромко сообщил он, не поворачивая головы. — В камере, на ремне. Утром нашли.

Я помолчал. Капитан Рейнхольд Келлер, бывший телохранитель Конрада фон Штауфена. Мальчишка, который пришёл ко мне ночью и выдал позицию обесточенного участка стены, решив исход штурма. Человек, предавший то единственное, чему служил всю жизнь. Не из расчёта, не ради выгоды или карьеры у нового хозяина. Из отвращения к тем, кто, по его мнению, предал Орден раньше него. Из верности идее, которую остальные уже похоронили. Когда пыль осела, он оказался человеком в открытом море вдали от берегов: Орден уничтожен, а той правды, за которую он боролся, не существовало как институции. Осталась только пустота и ремень.

— Похороните по-человечески, — сказал я.

Федот кивнул.

Последние десятки проходили через портал. Я заметил Вашархейи, Трезорьера, который нёс под мышкой увесистый портфель с хозяйственной документацией и шёл с видом человека, отправляющегося на службу, а не в изгнание. За ним фон Брандт, грузный и лысеющий, привычно оглядывающий колонну с профессиональным прищуром снабженца.

Дитрих подошёл ко мне, когда в зале оставалось меньше двадцати человек. Маршал был в дорожном плаще поверх кирасы, на поясе — клинок и те самые мелкие устройства непонятного назначения, которые любой ортодокс счёл бы ересью. Взгляд был спокойным и собранным, без тени того надлома, который я видел у него в командном зале, когда самоуничтожение было уже запущено.

— Увидимся на той стороне, — произнёс он без пафоса, как человек, констатирующий маршрут. — Мои люди останутся здесь столько, сколько потребуется. Бирман знает, что делать.

— Хорошо.

Он коротко кивнул и шагнул к порталу. Остановился перед серебристой поверхностью на мгновение, потом вошёл, и серебро сомкнулось за его спиной без единого всплеска.

Техник проверил показания приборов и перевёл рычаг обратно. Руны на арке погасли одна за другой, серебряная плоскость помутнела, распалась на клочья дымки и растаяла. В зале стало тихо.

Оставался ливонский корпус фон Штернберга, подошедший к северным рубежам Белой Руси. Его нужно было разбить, прежде чем уходить, иначе всё, ради чего мы здесь воевали, оказалось бы под угрозой в первые же недели.

Шестнадцать часов спустя

Технические уровни Бастиона начинались за третьей лестницей от командного корпуса, и чем ниже мы спускались, тем плотнее воздух отдавал машинным маслом, бетонной пылью и чем-то кисловатым, въевшимся в стены за десятилетия. Бирман шёл впереди, уверенно ориентируясь в лабиринте коридоров, где стены покрывала сеть трубопроводов и кабельных каналов. За ним двигались двое инженеров Дитриха: сухопарый Озолс с планшетом в руках и молчаливый Фишер, державший фонарь, хотя освещение работало. Привычка людей просидевших четыре года в подземье, привыкших к тому, что свет может погаснуть в любую секунду.

Первая генераторная секция встретила нас пространством размером с городскую площадь. Потолки поднимались на добрых восемь метров. Три турбинных агрегата стояли в ряд, каждый высотой почти в два человеческих роста, обшитые кожухами из тёмного металла с рунными полосами, тянувшимися вдоль корпуса от основания к верхней крышке. Я провёл ладонью по ближайшему кожуху. Металл был тёплым, генераторы работали на минимальной нагрузке, поддерживая энергоснабжение Бастиона.

— Третью секцию мы осмотрели целиком ещё до штурма, — Бирман остановился у распределительного щита, густо облепленного рычагами и циферблатами. Его глубоко запавшие глаза смотрели на оборудование с тем хозяйским вниманием, с каким смотрит человек, знающий поимённо каждый болт. — Вторую секцию обследовали на прошлой неделе. Общее состояние лучше, чем можно было ожидать. Законсервировано грамотно: смазка, инертная среда, герметизация. Основные узлы целы.

— Что нельзя снять и вывезти? — спросил я.

— Турбины, — ответил Бирман без промедления. — Каждая весит больше двадцати тонн, они вмурованы в фундаментные блоки. Генераторные обмотки тоже на месте останутся. Рунные контуры на кожухах теоретически можно срезать, но без самих турбин они бесполезны.

Я кивнул. Турбины меня не интересовали. Забрать их означало бы ограбить белорусов, а договорённость была ясной: Бастион со всем стационарным оборудованием остаётся Даниле, я забираю документацию, образцы и малогабаритное оборудование.

— Что можно скопировать?

Озолс выступил вперёд, перелистывая планшет.

— Конструкторская документация по турбинам хранится в архиве второго яруса. Полный комплект: сборочные чертежи, спецификации материалов, допуски, протоколы испытаний. Около четырёхсот листов только по генераторным агрегатам. Есть ещё отдельная папка по рунной интеграции, это работа гамбургской школы, Карл подтвердит.

Бирман ответил коротким кивком.

— Рунные схемы я знаю наизусть, но бумажные оригиналы ценнее моей памяти. Там есть калибровочные таблицы, которые пересчитывались двадцать лет. Такое заново не создашь, только скопируешь.

— Что нужно сфотографировать и задокументировать?

Фишер впервые подал голос, негромко, с прибалтийским акцентом:

— Монтажные схемы трубопроводов, разводку охлаждения и расположение рунных якорей в фундаменте. Всё это привязано к конкретному зданию, вывезти нельзя, перечертить с нуля долго. Фотографии с привязкой к масштабу решат проблему.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь главное. Турбины, генераторы, насосные станции — всё это конечный продукт. Меня интересует, на чём их делали.

Бирман посмотрел на меня чуть внимательнее. До этого момента мои вопросы были вопросами военного человека, которому нужно вывезти ценный трофей, фактически получить контрибуцию. Этот вопрос был иного качества.

— Станочный парк располагался на нижнем производственном ярусе, — ответил он, подбирая слова осторожнее. — Токарные, фрезерные, шлифовальные агрегаты. Часть с рунным усилением, часть обычные. Орден всё это опечатал в первый же год и больше не трогал. Мы с ребятами вскрывали печати два года назад, когда обследовали нижние уровни. Станки законсервированы в том же порядке, что и генераторы.

— Состояние?

— Процентов семьдесят пригодны к запуску после расконсервации и профилактики. Остальные потребуют запасных частей, которых здесь нет.

— Что-то возьмём обязательно, но в первую очередь мне нужна не сама техника, — уточнил я, — а документация на неё. Чертежи, допуски, спецификации материалов, технологические карты изготовления. Всё, что позволит воспроизвести эти станки с нуля.

Озолс перестал листать планшет и поднял глаза. Фишер тоже замер. Бирман, единственный из троих, не выказал удивления, только медленно провёл ладонью по седой щетине.

— Вы хотите не просто производство, — произнёс он. — Вы хотите полную цепочку.

— Именно, — подтвердил я. — Станки, которые делают станки. Инструменты, которыми изготавливают инструменты. Всю линейку от сырья до готового изделия. Если я увезу отсюда только чертежи турбин, через пять лет у меня будут красивые рулоны бумаги и ни одной турбины, потому что не на чем их точить, не на чем фрезеровать кожухи и не на чем шлифовать лопатки. Бастионы держат княжества в зависимости не только потому, что прячут чертежи. Чертёж в теории можно украсть, купить, скопировать. Они держат зависимость на том, что без их станков любой чертёж — просто картинка. Мне нужна вся вертикаль. От литейных форм до финишной обработки.

Бирман молчал несколько секунд, глядя на меня так, словно пересчитывал что-то в голове.

— Документация по станочному парку хранится отдельно, в техническом архиве нижнего яруса, — заговорил он наконец. — Я знаю, где именно. Мы с Озолсом туда заглядывали, когда обследовали производственные линии. Там несколько сотен единиц документации: паспорта станков, ремонтные карты, технологические маршруты изготовления деталей. Есть и кое-что поценнее: оригинальные проектные папки на три модели токарных агрегатов, которые Минск выпускал серийно до захвата. Полный цикл: от отливки станины до финальной сборки и калибровки. Если эти папки целы, а я почти уверен, что целы, у вас будет основа для того, чтобы начать выпуск собственных станков.

— Проверь сегодня, — сказал я. — И включи в общий перечень отдельной строкой. Приоритет выше, чем у турбинных чертежей.

Бирман кивнул.

— Одна оговорка, — добавил Озолс, вернувшись к своему планшету. — Часть станков здесь была не минского производства. Гамбургские, берлинские, два агрегата шанхайской работы. На них минской документации не будет. Только паспорта эксплуатации.

— Тогда заберём сами станки, — распорядился я. — Обратная инженерия займёт время, но это лучше, чем ничего.

Фишер записал что-то в блокнот и молча показал Бирману. Тот кивнул.

— Карл, составь полный перечень, — подытожил я. — Четыре колонки: что забираем, что копируем, что фотографируем и отдельно — станочная документация. К вечеру список должен лежать у меня.

— Будет готов раньше, — отозвался кёнигсбержец.

Я обвёл взглядом генераторную. Полвека это всё простояло мёртвым, запечатанным орденскими печатями, пока наверху рыцари топили печи дровами и носили лаванду от вшей. Целый промышленный комплекс, погребённый заживо под слоем фанатизма, а потом тихо реанимированный одним упрямым человеком и его «мертвецами».

Мы прошли дальше, через узкий переход со сводчатым потолком, и оказались в архивном крыле. Здесь уже работали четверо моих людей, вытаскивавших из стальных стеллажей папки с чертежами. Тяжёлые тубусы стояли вдоль стены в два ряда, к каждому крепилась бирка с инвентарным номером и кратким описанием содержимого. Мои люди действовали методично. Один фотографировал каждую бирку перед тем, как снять тубус, второй вёл опись в журнале. Лишнего не брали. Я проверил несколько тубусов выборочно, раскатав чертежи на металлическом столе в центре помещения. Бирман пояснял на ходу: вот спецификация насосных станций, вот протоколы по водоподготовке, вот литейные формы для запасных частей к турбинным лопаткам. Каждая папка содержала десятилетия инженерной мысли, аккуратно подшитой, пронумерованной и заверенной подписями людей, которых давно не было в живых.

Отдельно стоял ящик с образцами, которые Бирман подготовил заранее: контрольные срезы рунных сплавов, эталонные кристаллы для калибровки контуров, набор измерительных инструментов, от которых у Озолса загорелись глаза, когда он впервые их увидел. Малогабаритное, ценное, незаменимое.

— Аккуратнее с кристаллами, — предупредил Карл, заметив, как один из моих людей потянулся к ящику. — Калибровочный набор хранится в определённой последовательности, нарушишь порядок, потом месяц восстанавливать.

Я оставил архивное крыло и поднялся наверх, к свету.

Вторая часть работы требовала другого подхода. Документы и оборудование — вещи, которые можно описать, упаковать и погрузить. С людьми всё сложнее.

Данила свёл меня с тремя старостами из минских деревень, и через них мы за два дня нашли двадцать шесть человек, когда-то работавших на заводах Бастиона до прихода Ордена. Самому младшему из них было за шестьдесят, самому старшему — восемьдесят три. Половина осталась в Минске при Ордене в роли прислуги: убирали казармы, чинили мебель, готовили еду. Рыцари использовали их как обычных слуг, даже не подозревая, что старик, моющий полы в трапезной, когда-то калибровал рунные контуры на тех самых генераторах, что стояли в подвале. Местные благоразумно умалчивали о своей квалификации, чтобы не попасть на костёр. Остальные переселились в окрестные деревни и тихо доживали свой век.

Большинство из них были слишком стары, чтобы стоять у станка по двенадцать часов. Руки тряслись, спины гнулись, глаза видели хуже, чем требовалось для точной работы. Я понимал это с первого взгляда на каждого из них, и они это понимали тоже. Один, бывший мастер литейного цеха, седой и высохший, с узловатыми пальцами, которые он прятал в карманы, сказал прямо: руки уже не те, тонкую работу не потяну. Я ответил, что мне нужны не его руки, а его голова. Старик посмотрел на меня долго, молча, потом спросил, что я имею в виду.

Ответ его вряд ли удивил. У меня имелись чертежи, образцы, оборудование. У меня были инженеры Дитриха с отличной теоретической подготовкой, но в узких областях и без опыта серийного производства. Чтобы запустить промышленность на моих территориях, требовались не десятки мастеров, а сотни. Обученных рабочих, техников, наладчиков, людей, способных прочесть чертёж и воспроизвести по нему деталь. Таких людей у меня не было. Их нужно было вырастить, и для этого нужны были учителя.

Техникумы. Ремесленные школы. Курсы подготовки, вечерние классы, ученичество при мастерских. Старики из Минска были живыми носителями знания, которое нельзя вычитать из чертежа: при какой температуре начинает капризничать этот конкретный сплав, как звучит турбина, когда подшипник разбит на десятую долю миллиметра, почему рунная полоса, нанесённая по одним и тем же чертежам, работает у одного мастера и не работает у другого. Практическое знание, впитанное за годы работы. Знание, которое передаётся только от человека к человеку, от руки к руке, а не через бумагу.

Семеро из двадцати шести передали ремесло детям, а трое — внукам. Не в виде формального обучения, а через то, что передаётся за обеденным столом, в мастерской, между делом: этот сплав плавится при такой-то температуре, эту руну наносят в таком порядке, этот инструмент держат вот так. Обрывки, фрагменты, осколки целой инженерной школы, разбитой полвека назад и рассыпанной по крестьянским избам.

Принудительно я никого не тащил. Предложение было конкретным: должность наставника в техническом училище, очень щедро жалованье, жильё за мой счёт. Для тех, кто ещё мог работать руками, — место мастера на производстве с правом набирать учеников. Для тех, кто уже не мог, — преподавательская ставка, класс, материалы и обязанность передать всё, что знают, следующему поколению. Полвека их знания не были нужны никому. Орден запрещал технологии, белорусские князья не имели ни средств, ни мощностей, чтобы эти знания применить. Старики хранили ремесло по инерции, по привычке, по упрямству, передавая детям то, что казалось бесполезным наследством мёртвой эпохи. Теперь кто-то пришёл и сказал: мне это нужно, и я за это заплачу на вес золота.

Двадцать один из двадцати шести согласились, не раздумывая. Трое попросили день на сборы и разговор с семьями. Двое отказались по здоровью, и я не настаивал. Помимо стариков, набралось ещё девятнадцать человек из числа их детей и внуков — молодых мужчин и женщин, у которых вместо дипломов была устная традиция и руки, привыкшие к инструменту. Эти могли и работать, и учиться одновременно. Через год-два лучшие из них сами станут наставниками.

Вечером, проверяя списки у себя в комнате, выделенной мне в жилом крыле Бастиона, я подвёл предварительный итог. Документация упакована и готова к отправке. Образцы инвентаризованы. Люди собраны. Оставалось ещё два-три дня: просеять остатки архива, забрать то, что Бирман обнаружит при окончательном осмотре четвёртой секции, и набрать ещё людей, если найдутся. Инженеры Дитриха, формально мёртвые уже несколько лет, они не числились ни в одном реестре, и в Минске их ничего не удерживало. Для них фон Ланцберг был единственным человеком, которому они доверяли и которому были обязаны жизнью. Когда маршал объявил им, что все члены Ордена переходят на службу ко мне, ни один не задал вопросов. Бирман только уточнил условия содержания.

Следующие три дня слились в однообразную, методичную работу. Карл завершил осмотр Бастиона, составил окончательную опись и передал мне два дополнительных ящика с образцами — на сей раз фрагменты рунных сплавов и комплект запасных деталей к измерительным приборам, которые невозможно было изготовить без специализированного оборудования. Озолс и Фишер фотографировали монтажные схемы, привязывая каждый снимок к точным координатам внутри Бастиона. Мои люди закончили выемку архива и перешли к упаковке: тубусы с чертежами укладывались в транспортировочные контейнеры, проложенные мягкой тканью, ящики с образцами опечатывались.

Параллельно я продолжал набор людей. Через старост и местных жителей нашлись ещё девять человек с техническими навыками: трое бывших заводских механиков, литейщик, двое электриков, женщина-чертёжница, работавшая на Бастионе ещё девчонкой, и два молодых парня, обученных отцами обращению с промышленным оборудованием. Всего, вместе с первой группой, набралось тридцать четыре человека, готовых ехать со мной. Негусто для перезапуска целой промышленной базы, но вместе с людьми Бирмана этого хватало, чтобы начать.

На четвёртый день, когда всё было упаковано, погружено и готово к отправке, мы с Данилой стояли у портальной арки. Бастион за нашими спинами жил непривычной жизнью: наверху стучали молотки, люди Рогволодова латали стену, по коридорам ходили белорусские дозорные, которые ещё не привыкли к тому, что это теперь их крепость. Ливонский корпус фон Штернберга был разбит и бежал за Западную Двину с потерями, после которых повторная попытка в ближайшие месяцы была бы безумием.

Метаморф стоял, заложив пальцы единственной руки за пояс. Обрубок второй, перевязанный чистыми бинтами, он держал прижатым к телу, не обращая на него внимания, словно потерянная конечность была мелкой бытовой неприятностью, о которой не стоило вспоминать.

— Казимир Адамович — теперь твоя проблема, — сказал я, глядя на арку. — И решить её стоит как можно скорее.

Данила чуть повернул голову. Тёмно-карие глаза смотрели на меня из-под коротко стриженных волос, в которых прибавилось седины за последнюю неделю.

— Корсак — живой свидетель, — добавил я. — Это козырь. Используй его, пока он не потерял полезность.

Рогволодов помолчал секунду, потом коротко наклонил голову.

— Дело ясное, Полоцкий ответит, — произнёс он ровно, без угрозы и без бравады. — Будь уверен.

Я не стал добавлять ничего. Советовать ему не требовалось, предлагать помощь было бы оскорблением. Его земля, его дело, его право предъявить счёт.

Несколько секунд мы молчали, глядя на то, как техники вводят координаты.

— Добра я не забываю, — сказал князь Минский, и это прозвучало не торжественно, а буднично, с простой уверенностью, которая стоит дороже любой клятвы. — Если враг когда-нибудь встанет у твоего порога, я отзовусь.

Я кивнул. Благодарить за такие слова не полагалось. Оба мы понимали, что это не вежливость и не ритуал, а договор между людьми, которые умеют держать данное слово. Рогволодов протянул мне руку, я пожал её.

Портал ожил с привычным низким гулом, руны выстроили цепь, серебряная плоскость встала между створками арки. Мои люди потянулись внутрь: первыми — гвардейцы, за ними солдаты, маги и контейнеры с документацией на тележках. Последним шёл я, оглянувшись напоследок на Данилу, стоявшего у стены с неподвижным лицом солдата, провожающего союзника.

Серебро портала сомкнулось за моей спиной, и Минск остался позади.