Император Пограничья 21

Глава 9

Генераторная секция остывала медленно. Металл ещё держал тепло, и воздух над блоками дрожал, хотя уже не так плотно, как десять минут назад. Кожухи генераторов потускнели из вишнёвого в тёмно-серый. Гул ушёл. Осталась тишина, в которой слышалось только потрескивание остывающего железа и где-то вдалеке — редкие капли из лопнувшего трубопровода.

Дитрих стоял в двух шагах и смотрел на меня, ожидая, пока я не скажу что-нибудь конкретное. Я не стал тянуть.

— Твои люди переходят под моё командование, — произнёс я, не повышая голоса. — Рыцари и все технические специалисты, кого ты сберёг. Каждый получит землю и жильё на моих территориях. Продолжат работу по своей специальности — без ограничений доктрины, без надзора орденских уставов, без богословских проверок. Взамен — полная лояльность. И готовность встать в строй, когда придёт время бить Бездушных.

Маршал слушал, не шевелясь. Взгляд его был таким же ровным, как во время боя. Человек, воспринимающий информацию и не спешащий выдавать реакцию раньше, чем обработает её до конца.

— Одно условие, — произнёс он сухо. — Мои люди уйдут свободными, а не пленными. Без конвоя, плевков в спину и унижения. Без публичного разоружения перед белорусами. Мы не станем ходячими трофеями.

Это было разумно, и я именно так и намеревался поступить.

— Они получат статус полноправных подданных с жалованьем, — подтвердил я. — Ни тебе, ни твоим людям не придётся терпеть всё, что ты озвучил. Более того: официально ваши рыцари погибнут при штурме. Так будет записано в рапортах, так доложат Раде, так войдёт в историю. Мёртвые не вызывают лишних вопросов.

Маршал несколько секунд смотрел на меня. Что-то в его лице дрогнуло — не удивление, а скорее поправка к уже сложившемуся мнению.

— Меня это устраивает, — сказал он. — Меньше хвостов потянется за нами на новое место.

— И ещё одно, — добавил я. — Лучше, если твои люди не пересекутся с белорусами до отхода. Вообще. Иначе велик риск, что вас всех захотят поставить к стенке. Для местных любой рыцарь Ордена, вне зависимости от убеждений, — это враг. Полвека оккупации не могут пройти даром. Различия между ортодоксами и теми, кто прятал инженеров, для людей, терявших родных в стычках с твоими соратниками, несущественны. Объяснять некому и некогда.

Дитрих коротко кивнул. Это было не согласием с условием — это была констатация реальности, которую он и сам понимал.

— Каким образом? — спросил он. — Нас больше пяти сотен. Незаметно всех не вывести.

— Портал, — сказал я.

Маршал помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы прикинуть логистику в уме, и снова кивнул. Он всё понял сразу. Вопросов не последовало.

Тогда я сказал то, ради чего, собственно, затеял этот разговор.

— Прежде чем кто-либо из твоих людей покинет Бастион, вы принесёте магическую клятву верности. Все. Включая тебя. Чтобы ты сразу понимал последствия, её нарушение способно убить человека.

Молчание получилось другим — не оценивающим, а взвешивающим. Я знал, что требование прозвучало именно так, как должно было прозвучать: ясно и без попытки смягчить жёсткую истину.

Внутренне я понимал, что лучшего момента не будет. Пока Бастион был открыт для штурма из-за бреши в стене, пока у рыцарей за спиной стояла белорусская армия, а им самим для выхода нужен был мой портал, у маршала не могло быть иллюзий относительно соотношения сил. Но едва они окажутся в безопасности, на чужой территории, найдутся те, кто начнёт задавать неудобные вопросы: а обязаны ли они чему-то этому князю? Присяга, принесённая здесь, закрывала этот вопрос раньше, чем он успевал возникнуть. Магическая клятва — не документ, который можно переписать.

Фон Ланцберг смотрел на меня без раздражения. Он всё понимал — именно поэтому не тратил слов на возражения.

— Я готов, — произнёс маршал, — при одном условии с моей стороны. Ты также принесёшь встречную клятву. Что будешь защищать моих людей как своих. Что условия, оговорённые здесь, останутся в силе. Что никто из них не окажется в мясорубке в качестве расходного материала только потому, что момент удобный, а мы — чужаки.

Я мысленно отметил точность формулировок. Дитрих не просил гарантий на словах. Он хотел ровно то же самое, что хотел от него я: магическую клятву с двух сторон, потому что именно так заключают соглашения люди, которые понимают цену ничем не обеспеченным обещаниям.

Это было правильно.

— Сделаю, — подтвердил я.

Мы принесли клятвы там же, в генераторной секции, без свидетелей, при свете тускнеющих аварийных ламп. Формулировки были короткими и конкретными: обязательства, условия, объём лояльности. Ни один из нас не украшал это высокопарными фразами.

Дитрих коснулся амулета связи и, не повышая голоса, произнёс ровно столько, сколько нужно: перемирие сохраняется, всем собраться в главной церкви, немедленно. Без объяснений. Объяснения — потом, когда люди будут стоять перед ним, а не рассредоточены по коридорам с оружием в руках.

Рыцари подчинились, и этого пока было достаточно. Приказ маршала не нуждался в обосновании, а вопросы, которые неизбежно возникнут, лучше получать в одном месте, чем гасить поодиночке по всему Бастиону.

Церковь Ордена в Минском Бастионе строилась ещё при жизни предыдущего Гранд-командора. Неф вмещал почти тысячу человек в полном облачении, что позволяло вести еженедельные проповеди и праздничные службы с Гранд-Командором у алтаря. Сейчас здесь было вдвое меньше.

Дитрих занял место у амвона, но вставать на место для проповеди не стал. Трезорьер Имре Вашархейи держался у стены, не встречаясь с маршалом взглядом — венгр хорошо разбирался во внутренней политике организации и понимал, что происходит нечто неординарное. Сенешаль Вильгельм фон Брандт стоял прямо, расправив плечи, со спокойствием немолодого человека, которому хватает опыта не торопить события.

Фон Ланцберг окинул взглядом зал. Поднятые лица. Усталость в позах, кровь на доспехах, у кого-то перевязана рука. Большинство молчало кто-то подавленно, кто-то с напряжённым вниманием людей, привыкших ждать приказа. Маршал умел читать аудиторию с одного взгляда, и сейчас перед ним собралась толпа, у которой не осталось привычных точек опоры. Конрад фон Штауфен мёртв, стены пробиты, доктрина, на которой держалась половина их самоощущения, дала трещину прямо на их глазах. Эти люди сейчас возьмут то, что им предложат, если предложить правильно.

Гул голосов затих сам по себе, когда Дитрих поднял взгляд.

— Вы все видели, что произошло этой ночью, — произнёс он не повышая голос — акустика в помещении работала на него, разнося слова в каждый закоулок церкви. — Стена рухнула. Не потому, что мы плохо держались, и не потому, что нашей магии не хватило. Нет! Мы сражались так, как умеют сражаться только истинные рыцари Ордена! Большего мастерства и храбрости я не видел и не думаю, что когда-либо увижу. Однако сегодня удача была не на нашей стороне. Такое случается с хорошими армиями, и горечь от этого никуда не деть. Просто артиллерия способна перемалывать барьеры методично, час за часом, а никакой резерв не бесконечен. Это не поражение. Лишь ответ на вопрос, который часть из вас задавала себе годами, но не вслух.

В зале было тихо. Дитрих продолжил, не меняя интонации.

— Чтобы сохранить жизни тех, кто доверил мне свой меч, как ваш маршал, сегодня я принял нелёгкое решение. Мной заключено соглашение с князем Платоновым, и вот каковы его условия. Каждый из присутствующих покинет Бастион живым, свободным и при оружии. Не в кандалах и не под конвоем — на своих ногах, со своим имуществом и головой на плечах. Мы уйдём через портал и отправимся на территорию Содружества, где нас ждут свобода, земля, жильё, жалованье и гарантии безопасности.

Пауза была точно отмеренной — достаточно долгой, чтобы сказанное оформилось в головах, и недостаточно долгой, чтобы первый возмущённый голос успел прорваться раньше следующей фразы.

— Я хочу, чтобы каждый из вас понял: Орден не умер. Он существовал до захвата Минска, продолжит существовать и после. Мы не рвём с нашими корнями, лишь меняем место дислокации. Разница принципиальная, и я прошу каждого из вас её понять. Этой ночью мы покинем Бастион и на новом месте построим нечто великое. Я клянусь вам, будущие поколения рыцарей Ордена Чистого Пламени будут смотреть на этот день не с горечью, а с гордостью.

Тишина взорвалась, сменившись гулом многочисленных голосов.

Подняться первым решился молодой рыцарь из третьего капитула, светловолосый парень с незалеченной ссадиной поперёк лба. За ним поднялись ещё. Дитрих считал: восемнадцать, двадцать семь, сорок один, пятьдесят два. Некоторые люди были ему хорошо знакомы, и их реакция его не удивила. Зато поведение некоторых людей стало неприятным сюрпризом. В основном поднялись не те, кто шёл за ним осознанно последние годы, а те, кто принял его власть и сложил оружие по привычке подчиняться, не задумываясь о последствиях. Для них «уйти к тому, кто убил Конрада» означало переступить черту, которую они не были готовы нарушить.

— Мы не пойдём за убийцей Гранд-Командора! — вторя его мыслям, рявкнул светловолосый, и голос у него не дрогнул.

Дитрих посмотрел на него без раздражения.

— Это ваш выбор. Вы можете остаться, — сказал он. — Те, кто окажется внутри города к утру, встретятся с белорусскими войсками. Вас наверняка возьмут под стражу и предадут суду. Полвека мы воевали с народом, населяющим эти места, и те этого не забыли. Вы сами понимаете, каким будет их приговор.

Он не угрожал, просто излагал факты.

Пауза растянулась на несколько секунд. Потом часть из поднявшихся медленно опустилась обратно на скамьи, стараясь не встречаться с товарищами взглядами. Не все. Дюжина человек переглянулась и с громкими проклятьями двинулась к дверям. Дитрих не стал останавливать этих людей. Это был их выбор, и он уважал его ровно так же, как уважал их выбор при вступлении в Орден.

— Что насчёт тех, кто сидит в кельях под стражей⁈ — донёсся до него крик одного из бойцов.

— Они получат тот же выбор, — произнёс маршал. — Слово маршала.

Он сделал короткую паузу, прежде чем добавить последнее.

— И ещё одно. Прежде чем покинуть Бастион, каждый из нас принесёт клятву верности новому сюзерену. Это условие соглашения, и оно не обсуждается.

Люди заёрзали на скамьях — не протест, а именно рефлекторное движение, как бывает, когда люди переваривают что-то неприятное. Дитрих наблюдал за лицами. Зиглер смотрел прямо. Гольшанский сложил руки. Вашархейи, судя по выражению, уже прокручивал в голове практические детали.

Именно тогда открылась дверь в торце зала.

Платонов шёл по центральному проходу между скамьями неспешно, не оглядываясь, и Дитрих отметил это машинально. Почти шестьсот рыцарей, бывших противников, людей с оружием, часть из которых несколько часов назад с удовольствием отрезала бы ему голову, однако князь шёл сквозь них так, словно присутствие этой массы его не занимало ни в малейшей степени. Не напряжение, замаскированное под спокойствие. Настоящее отсутствие беспокойства. Дитрих умел отличать одно от другого.

Возможно, Платонов действительно не тревожился. Учитывая его силу, допущение вполне разумное.

Князь встал рядом с Дитрихом у амвона и повернулся к залу. Маршал подвинулся на шаг, уступая место, и наблюдал.

— Вы воевали храбро, — произнёс князь ровно. — Я видел это. Каждый из вас — опытный боец и сильный маг. Это не комплимент, это реальная оценка ваших навыков. Это важно, потому что именно это я имею в виду, когда говорю: Орден — это не Минск и не его стены, — продолжил русский князь. — Орден — это вы. Ваши навыки, знания и годы безупречной службы. Всё это стоит ровно столько, сколько стоит дело, которому вы служите. Сейчас я предлагаю вам дело, достойное вашего мастерства.

Дитрих слушал и отмечал: правильные слова, никакого снисхождения, никакого победителя, обращающегося к побеждённым. Равный, говорящий с равными, который просто оказался на другой стороне. Он не декларировал уважение, он его демонстрировал формулировками, и зал это чувствовал. Опытный командир и прирождённый лидер.

— Мы с маршалом достигли соглашения, которое выгодно для обеих сторон, но в особенности для вас. Скажу прямо. Вам не придётся заниматься чем-то постыдным: охранять чужие торговые интересы или решать междоусобные споры между соседними княжествами. Нет! Вы будете щитом и мечом всех людей — от Бездушных. От тех тварей, которым безразличны гербы, и, которые будут рвать простолюдина из русской деревни с тем же удовольствием, что и аристократа из Ливонии. Бездушные придут за нами, и тогда каждый из вас, стоящий в одном строю со мной, определит, сколько жизней невинных людей мы сохраним, а сколько потеряем.

Дитрих увидел, как что-то изменилось в зале. Не резко, но ощутимо, как меняется воздух перед грозой. Рыцари, сидевшие с закаменевшими лицами, немного расправили плечи. Те, кто смотрел в пол, подняли взгляд. Фон Ланцберг понял, в чём дело: они боялись. Боялись, что из них сделают личную дружину для стычек с соседними правителями, расходный материал в мелких территориальных войнах. Платонов это знал или угадал. Снял страх раньше, чем тот успел оформиться в вопрос. Маршал мысленно отметил это с тем же холодным профессиональным интересом, с каким фиксировал качество чужого клинка.

— И ещё кое-что вам стоит знать о моих землях., — продолжил Платонов. — У меня в чести те, кто доказал себя делом, а не те, у кого древняя фамилия или могущественные родственники. Костромским и Муромским княжествами правят Ландграфы-наместники. Это мои люди, начинавшие с низов. Запомните: личные наделы и дворянство достаются тем, кто верно служит и радеет за общее дело. Каждый из вас — опытный маг и воин с годами боевой практики. На моей службе это не пропадёт впустую.

Это тоже вызвало изрядное бурление. Служба в Ордене не являлась пределом мечтаний многих амбициозных людей. Платонов по сути не обещал им ничего конкретного, лишь озвучил правила, но для людей, выросших в системе, где порода решала больше умения, этого было достаточно.

Вскоре зазвучали первые клятвы. Это заняло время, но больше никто не поднялся, чтобы уйти.

Данилу я нашёл на одной из улиц Минска, в стороне от суеты. Рогволодов стоял на одном из перекрёстков, общаясь с кем-то из своих офицеров по магофону. Правый рукав камуфляжной куртки был закатан выше локтя и перевязан плотным слоем бинтов, пропитавшихся чуть выше — там, где рука заканчивалась.

Я остановился рядом и несколько секунд молчал, глядя на культю. Белорусский князь почувствовал взгляд и повернул голову, после чего завершил разговор в три слова.

— Корсак, — сказал он коротко, как называют причину.

— Корсак?.. — с лёгким удивлением протянул я.

— Ага.

— Живой?

— Дело ясное, жить будет.

Я кивнул, переваривая услышанное. В голове сразу начали роиться мысли, пытаясь объяснить, зачем бы гидроманту было атаковать минского князя.

— Свидетель, — произнёс он, будто отвечая на незаданный вопрос. — Полоцкий не сможет отрицать приказ, если Корсак заговорит. А он, сука, заговорит, никуда не денется.

— Что будешь делать с Казимиром?

Рогволодов посмотрел на горизонт.

— Сначала надо бы закончить войну, — ответил он. — Потом разберёмся.

Больше я на эту тему не стал. Внутренние дела Белой Руси — им и разбираться. Данила сам знает, как вести счёты с теми, кто бьёт в спину во время войны.

— Я пришёл сказать тебе кое-что, — произнёс я, — и тебе это не особо понравится.

Белорусский князь повернулся ко мне целиком.

— Маршал сдал Бастион, — сказал я. — Мы с ним договорились. Его людей, всех кто согласился, я заберу себе. Уведу их порталом. Пускай остальные князья считают, что все рыцари погибли при штурме. Не стоит им знать, что кто-то из ливонцев вышел отсюда живым.

Данила смотрел на меня молча, разбирая услышанное по частям. Несколько секунд прошло в тишине.

— Куда уйдут? — уточнил он наконец.

— Транзитом через Москву, дальше на мои территории.

Рогволодов сердито нахмурился.

— Зачем тебе дались эти ливонцы?

Мрачная улыбка сама выползла на моё лицо.

— Я слишком беден, чтобы носить плохие ботинки.

Он ждал продолжения, и я добавил прямо:

— У меня не так много опытных боевых магов, чтобы закапывать в землю почти шесть сотен, когда они сами идут ко мне в руки. Против Бездушных эти люди пригодятся и ещё как.

Данила несколько секунд смотрел на меня молча. Потом что-то в его лице чуть изменилось. Оно не потеплело, но разгладилось.

Он активно думал, и это было очевидно. Прикидывал, что ему выгоднее: мёртвые рыцари Бастиона, которые никак ему не помогут и ничего не отстроят, или могущественный союзник, с армией и артиллерией, без которого Минск до сих пор стоял бы за непробиваемыми стенами. Это был расчёт, а не великодушие. Оба мы это понимали.

— Дело ясное, — сказал он, — тебе решать. Мы бы тут ещё век колупались, пытаясь их передавить поодиночке.

Я кивнул. Потом, заметив, как он посмурнел после этих слов, добавил:

— И ещё кое-что. В обмен на живых рыцарей я докину тебе один сюрприз. Он тебе определённо понравится…

Данила вопросительно поднял бровь.

Белорусский стяг над воротами Бастиона висел уже второй час, не двигаясь в безветренном полуденном воздухе. Данила стоял на стене у западного зубца, смотрел на горизонт и думал о том, что его дед смотрел на эти стены снаружи, отец смотрел снаружи, а он, наконец, стоит на них изнутри. Земля под ногами чуть гудела — генераторные секции работали, и это гудение ощущалось подошвами сапог как едва уловимая дрожь.

На горизонте появилась пыль.

Рогволодов поднял бинокль. Колонна шла по северному тракту плотно, в походном порядке. Эти люди шагали к цели с уверенностью тех, кто опаздывает, но знает, что сила на их стороне. Примерно три тысячи солдат. Ливонский корпус фон Штернберга, который разбил пограничный кордон и прошёл маршем через север Белой Руси.

Шли они сюда воевать за Орден или самим прибрать Бастион к рукам — в нынешних обстоятельствах это не имело никакого значения.

Данила опустил бинокль и стал смотреть, как колонна разворачивается в боевые порядки на подходе к стенам. Стандартная процедура перед штурмом: фланги расходятся, маги выходят в первую линию, пехота смыкается за ними. Механически, привычно, без суеты — профессиональные вояки, которым не надо объяснять, что делать. Фон Штернберг, судя по всему, был именно таким командиром.

Колонна остановилась.

Из первой линии вперёд выехал всадник — крупный мужчина в полевом мундире с непокрытой головой. Осмотрел стены, стяг над воротами, потом поднял голову и нашёл взглядом фигуру на зубцах.

— Откройте ворота, — произнёс он, усиленным голосом, перекрывшим расстояние. — Экспедиционный корпус Ливонской конфедерации прибыл оказать поддержку силам Ордена Чистого Пламени на территории, находящейся под его управлением.

Данила опёрся локтями на зубец. Правый рукав куртки был закатан и перевязан, и он не торопился отвечать — дал паузе повисеть ровно столько, сколько нужно, чтобы она начала давить.

— Орден Чистого Пламени прекратил существование как военная сила в Белой Руси, — произнёс он, без торжества, как говорят о решённом и очевидном деле. — Минский Бастион вернулся к законным владельцам.

Он выпрямился и окинул взглядом колонну внизу.

— Кроме того, ваш корпус без объявления войны атаковал пограничные части суверенного белорусского княжества и прошёл маршем через нашу территорию. Дело ясно, это означает, что вы де-факто уже воюете с Белой Русью. Советую немедленно развернуть войска и убираться обратно в Ливонию.

Фон Штернберг смотрел на него с видом человека, который не верит услышанному.

— Вы отдаёте себе отчёт в том, что говорите? — произнёс он медленно.

— Полностью, — ответил Рогволодов.

Лицо генерала пошло красными пятнами. Он покосился на свою армию за спиной, потом снова на стены, потом на стяг. На глазах трёх тысяч человек его только что послали — коротко, без гнева, тоном человека, закрывающего незначительный вопрос. Генерал мог бы развернуться и уйти, но Данила понимал, что держит того на месте: не приказ и не долг, а глаза собственных солдат за спиной.

— К бою! — рявкнул фон Штернберг, разворачивая коня.

Данила успел подумать, что генерал так и не понял одной простой вещи: Бастион стоял, гудел изнутри и не был прежним мёртвым камнем с застывшими рунными контурами. Орудийные платформы на башнях прикидывались неработающими — до этой секунды.

Дракон беззвучно вынырнул из-за облаков.

Данила однажды уже видел его в бою, но с высоты стены масштаб воспринимался иначе. Каменный исполин развернул крылья, заслонив солнце, и пошёл вниз крутым пикирующим вектором — к колонне, успевшей раздаться в боевые порядки, но не успевшей сделать ничего больше. Первая струя магмы накрыла левый фланг раньше, чем люди внизу вообще поняли, что смерть окутала их своим саваном.

Потом заговорили орудийные платформы.

Данила смотрел. Он видел панику с высоты чётко — то, как рассыпается строй, то, как сотни людей разворачиваются и бегут, не разбирая направления, сбивая друг друга с ног. Третий залп орудий накрыл центр бывшей колонны там, где фон Штернберг пытался хоть как-то удержать управление. Потом дракон прошёл вторым заходом, и после него уже не было ни колонны, ни флангов — только беспорядочная толпа, уносившаяся прочь от Бастиона быстротой, людей, для которых значение имеет только собственное выживание.

Позади послышались шаги. Данила обернулся.

Платонов вышел из-за угла башни, встал рядом и несколько секунд смотрел вниз на то, что осталось от ливонского корпуса.

— Хороший сюрприз, правда? — произнёс он негромко, с жёсткой усмешкой.

Данила посмотрел на него, потом снова на горизонт, где пыль оседала над беспорядочно отступающими рядами. Сколько лет он ждал этого момента… Сейчас над его головой висел белорусский стяг, под ногами гудел возвращённый Бастион, а тысячи ливонских солдат разбегались по полю.

Рогволодов широко усмехнулся:

— Великолепный, мать его!