Император Пограничья 21

Глава 6

Рейнхольд сидел на каменном полу кельи, привалившись спиной к стене, и смотрел в потолок.

Двое охранников стояли за дверь. Он слышал редкие короткие фразы через толстое дерево: люди переговаривались вполголоса, явно скучая. Капитан не обращал на них внимания. В голове у него крутилось одно и то же, по кругу, с упорством мельничного жёрнова: восемь человек. Восемь из шестисот решились сказать вслух, что маршал переступил черту. Остальные пятьсот девяносто два засунули языки в задницу и опустили глаза.

Хуже всего было то, что среди молчавших стояли комтуры. Зиглер, перехвативший его руку с видом человека, выполняющего рутинную работу. Гольшанский, молча вставший между ним и столом. Фон Зиверт, произнёсший что-то о логике и богословии, как будто речь шла о выборе маршрута, а не о том, что маршал только что включил машины, уничтожения которых Гранд-Командор клялся добиться до последнего болта.

Конрад умер всего три дня назад.

Рейнхольд провёл пальцем по рассечённой скуле — кожа ещё не сошлась, и прикосновение отозвалось тупой болью. Ту рану он получил у монастыря. Когда Гранд-Командора уже не было, а сам он всё ещё стоял на ногах и продолжал воевать, потому что не знал, что ещё делать.

Орден был мёртв. Не в этот вечер, не от снарядов армии Платонова — его убили изнутри, терпеливо и методично, за четыре года. Дитрих фон Ланцберг не воевал с Орденом: он терпеливо ждал, когда Конрад умрёт. А после превратил то, за что Гранд-Командор отдал жизнь, в расходный материал. Генераторы гудели где-то внизу, трубы дышали паром в ночное небо, и башенки методично крошили каменные заслоны Платонова. Победа. Торжество практичности.

Один из говорящих сообщил, что хочет отлить. Вскоре удаляющийся шум шагов стих.

Рейнхольд скрипнул зубами и поднялся.

Он знал, кто стоит за дверью. Успел разглядеть лицо, пока его вели по коридору.

Вальтер Шнайдер. Они пришли послушниками в один год, в один капитул, и Рейнхольд таскал его в тренировочный зал на рассвете, когда другие спали. Пятнадцать лет. Последние три расходились по службе: Шнайдер ушёл под Зиглера, Рейнхольд остался при Конраде. Этого по-прежнему было достаточно.

— Вальтер, — произнёс он негромко, приблизившись к двери.

За ней наступила тишина. Потом:

— Что?

— Выпусти меня.

Молчание длилось достаточно долго, чтобы стать самостоятельным ответом, прежде чем Шнайдер заговорил снова.

— Ты же понимаешь, что я не могу.

— Я не собираюсь мешать маршалу, — ровно сказал Рейнхольд. — Мне нужно только выйти. Потом я найду какой-нибудь заброшенный дом и буду там сидеть до конца осады. После уйду из Минска. Просто уйду, без шума и неприятностей.

— Когда Зиглер хватится, влетит мне, — после паузы произнёс Шнайдер.

— Комтуру сейчас не до тебя. Он занят генераторами. — Рейнхольд помолчал секунду. — Вальтер, варшавский рейд. Помнишь, чем это могло для тебя закончиться?

Долгое время за дверью было тихо.

— Помню, — глухо произнёс Шнайдер наконец.

— Тогда я не дал тебе попасть под трибунал. Сейчас прошу тебя только об одном: открыть дверь и забыть, что ты здесь стоял.

Ещё одна пауза. Потом что-то звякнуло.

Дверь открылась. Шнайдер стоял на пороге с ключом в руке и смотрел на Рейнхольда так, как смотрят на человека, которого жалеют, однако переубеждать которого уже бессмысленно.

— По лестнице вниз, направо, — тихо сказал он. — Дежурного там пока нет.

Рейнхольд коротко сжал плечо товарища и, не оборачиваясь, пошёл по коридору.

Никаких заброшенных зданий он искать не собирался.

В голове у него сидело чёткое, спокойное понимание того, что он делает и зачем. Дитрих фон Ланцберг перекроил Орден под собственную картину мира. Модернисты поставили эффективность на место веры и назвали это спасением. Если враги возьмут Бастион, это будет честным исходом войны. Если Дитрих его удержит, это будет предательством, оформленным под победу, и с каждым годом ортодоксов в гарнизоне будет всё меньше, пока последний из них не исчезнет тихо и без следа.

Так пускай Платонов со своей армией и Дитрих со своими машинами перебьют друг друга до последнего человека и отправятся к дьяволу, где им самое место. Капитан не знал, чем закончится штурм и выживет ли кто-нибудь из тех, кто сейчас стоит по обе стороны стен. Его это не занимало.

Он знал Бастион так, как знают его только послушники, которым нечем заняться после отбоя. Капитан исходил все уровни вдоль и поперёк ещё в четырнадцать лет, вместе с такими же, как он, — теми, кому надоедали молитвы и устав, и кто умел находить лазейки в любой системе. Большинство ходов за стены давно были известны командорам и охранялись, а некоторые замурованы. Один люк на восточном техническом уровне Рейнхольд нашёл сам, случайно, когда потерялся в разветвлении вентиляционных коридоров. Он был односторонним: открывался изнутри, снаружи замка не имел, и никакой таблички рядом не висело. Рейнхольд тогда запомнил место, как запоминают то, что может однажды пригодиться, и больше к нему не возвращался. До сегодняшней ночи.

Добираясь туда по памяти, он думал о двух вещах. Первое: маршал запустил оборудование, простоявшее мёртвым полвека. Что это означало для старого люка, откроется ли он вообще и не поднимет ли тревогу при открытии, Рейнхольд не знал. Второе: ему было на это совершенно наплевать.

Люк открылся. Механизм сработал с натугой, с хрустом ржавого металла и коротким скрежетом, явно без смазки с тех пор, как его установили. Офицер протиснулся наружу и оказался в темноте у основания стены.

Он уже отошёл метров на двести, когда за спиной забегали огни. На участке стены над люком, с запозданием в полминуты, включился прожектор — луч пошарил по земле, нашёл пустоту и остался гореть. На гребне стены двигались силуэты дозорных. В Бастионе всё-таки узнали. Рейнхольд не обернулся и не прибавил шага. Расстояние было уже достаточным, и темнота за границей прожекторного луча укрывала его надёжно.

Его задержали быстро и профессионально. Двое дозорных выступили из темноты почти беззвучно, один сразу взял руки под контроль, второй поднёс дуло пистолета к лицу. Рейнхольд не сопротивлялся. Его обыскали, провели через несколько постов, переспрашивали дважды, и в конечном счёте, когда за горизонтом уже начинала проявляться серая полоса рассвета, привели к командирскому шатру.

Человека внутри он узнал его не по чертам лица, которого в неровном свете ламп толком не видел, а по тому, как тот стоял: прямо, спокойно и без малейшего напряжения, как стоят люди, которым давно не нужно никому ничего доказывать. Рядом располагался другой человек — крепкий белорус, коренастый, с перебитым носом и усталым взглядом, в котором сразу читалась привычка к тому, что любое предложение в первую очередь содержит подвох.

— Сядь, — произнёс князь Платонов, а к этому моменту у офицера уже не осталось сомнений, кто находится перед ним.

Рыцарь сел.

— Имя. Звание. Зачем пришёл.

— Капитан Рейнхольд Келлер. Бывший телохранитель Гранд-Командора фон Штауфена, — он на секунду остановился. — Пришёл помочь вам взять Бастион.

Коренастый коротко усмехнулся, без веселья.

— Орденский рыцарь сам пришёл и предлагает помощь, — произнёс он, не адресуя замечание никому конкретно. — Отличная история, жаль, что пи… — он не договорил.

Платонов смотрел на капитана ровно, без торопливости, затем произнёс:

— Выкладывай всё и без утайки.

Что-то изменилось. Рейнхольд не смог бы описать это точно: не боль, не страх, а что-то, что вошло в его разум как приказ командира в бою — коротко и без возможности не подчиниться. Слова, которые он держал при себе, вышли сами, в том порядке, в каком они существовали у него внутри, и он не мог остановить их точно так же, как не смог бы остановить падение камня, уже оторвавшегося от скалы.

Он рассказал всё. Говорил ровно, фраза за фразой, без патетики, и только краем сознания чувствовал, что говорит значительно больше, чем намеревался изначально. О том, что Дитрих предал всё, за что стоял Конрад. Запустил машины, уничтожения которых Гранд-Командор добивался всю жизнь и ради которых, по большому счёту, и существовал Орден. Модернисты были для него предателями похуже внешнего врага — враг хотя бы честен в своих намерениях, а эти подло скрывались под самым носом. Если Бастион останется в руках фон Ланцберга, Орден превратится в то самое, с чем был создан бороться, и никто из оставшихся за этими стенами, судя по всему, не видел в этом никакой проблемы.

— Защитный контур запущен не полностью, — произнёс он, добравшись до главного. — Юго-восточная сторона. Бронещиты выдвинулись, энергоснабжение к ним не подведено. Снаружи этого не видно. Стена выглядит цельной. Без энергоснабжения бронещиты — просто металл. Прицельный удар по этому участку пробьёт его за минуты.

Платонов не изменился в лице.

— Почему ты так уверен?

— Когда меня выводили из командного блока, комтур Зиглер докладывал о состоянии секций. Среди прочего упомянул как раз проблему юго-восточного участка, имеющую приоритет в устранении. Позже, когда меня вели через технический коридор, двое техников тащили кабельный жгут в сторону восточного крыла. Переговаривались на ходу, раздражённо, вполголоса: до юго-восточного щитового блока руки так и не дошли и до утра не дойдут. Тогда я не придал этому значения. В голове слишком много всего происходило разом. Связал одно с другим уже в темнице, прокручивая события.

Коренастый переглянулся с Платоновым. Скепсис на его лице не исчез, однако в нём появилась задумчивость, которая бывает у людей, когда информация начинает казаться правдоподобной вопреки недоверию.

— Дело ясное, — произнёс он сквозь зубы, — на ловца и зверь бежит.

Платонов помолчал ещё несколько секунд, глядя на Рейнхольда с тем же ровным вниманием.

— Если это ловушка, — произнёс он негромко, — ты первым войдёшь через тот пролом.

— Знаю, — ответил пленник.

Когда рыцаря увели, я ещё несколько минут стоял у карты, глядя в неё и не глядя.

Данила молчал рядом. Он ждал, не торопя, и это было правильно — думать лучше в тишине, без давления чужого нетерпения.

Сохранить неподдельную ярость труднее, чем сыграть преданность. Рейнхольд не контролировал, что именно говорил под давлением Императорской воли, и именно это имело значение. Телохранитель Конрада выглядел сломанным ровно настолько, насколько и должен выглядеть человек, у которого за одну ночь снесли всё, во что он верил с детства. Неподготовленный человек не сможет сыграть такое убедительно. Этот рыцарь пришёл топить, а не торговаться.

Мотив я понимал. Это не делало предателя менее мерзким. Человек, который открывает ворота врагу, пусть даже из ярости, пусть даже с убеждённостью в своей правоте, переступает черту, за которой уважения не остаётся. Информацию его я использую. Руку ему не пожму.

Прежде чем продумывать дальнейший план, я отослал Скальда.

Дуй к юго-восточному участку, — передал я ворону мысленно. — Хочу сам там всё осмотреть.

«Разумеется, — немедленно откликнулся фамильяр. — Послать верного фамильяра к укреплённым стенам, где только что шёл бой. Отличная мысль. Великолепная!»

Скальд!

«Уже лечу».

Я закрыл глаза и перешёл в его зрение.

Мир стал чётче и холоднее: зрение ворона превращало рассветную мглу в серую, зернистую картинку с неожиданно резкими контурами. Скальд шёл низко, прижимаясь к земле, и я видел его глазами основание юго-восточной стены — бронещиты, слегка выступавшие из кладки, стыки между ними. Никакого магического свечения. Никаких рунных меток по периметру. Скальд завис над участком, развернулся, прошёл вдоль него ещё раз. Снаружи было чисто — просто металл в камне, без всякого намёка на энергетическое питание.

Я вернулся в собственное тело.

— Перебежчик не солгал, — произнёс я, поймав взгляд Рогволодова. — Ждать некогда. Сам сказал, фон Штернберг будет здесь к завтрашнему утру.

Данила развернулся к карте.

— Дело ясное, — произнёс он сквозь зубы, и в его голосе не было ничего, кроме горькой собранности, с какой принимают обстоятельства, которые нельзя изменить.

План вышел простым, потому что сложный мы сейчас бы не осилили. Да и к тому же простые планы ломаются реже. Белорусы с основными силами давят по фронту — шум, движение, имитация полноценного штурма. Артиллерия работает по всей линии стен, не давая гарнизону понять, где настоящий удар. Я веду малую группу к уязвимости: гвардейцы, лучшие маги, Данила. Если перебежчик не солгал, нескольких залпов по незамкнутому участку хватит, чтобы открыть брешь раньше, чем Дитрих успеет отремонтировать поломку.

Остаток утра вплоть до середины дня армия зализывала раны. Целители работали без перерыва, артиллеристы считали боекомплект и перераспределяли снаряды между орудиями, командиры объезжали позиции. Воинская связь давала мне ровный, усталый фон — люди спали, ели, перевязывали друг друга, и в этом монотонном гуле не было ни паники, ни надломленности. Побитая, но не сломанная армия. К двум часам дня люди были готовы.

Дракон обошёлся мне в тысячу восемьсот капель.

Я призвал его в полдень, когда солнце стояло достаточно высоко, чтобы тень от крыльев накрывала сразу несколько сотен квадратных метров. Тварь материализовалась над лагерем с тяжёлым утробным гулом, каким земля отзывается на удары в глубине породы: сначала базальтовые лапы сомкнулись в воздухе, потом развернулись обсидиановые крылья с размахом шире любого здания в окрестностях, потом вспыхнули глаза из расплавленной магмы. Двадцать пять метров от морды до хвоста. Зубы из чёрного алмаза, суставы, сочащиеся красным.

Среди солдат было тихо секунды три. Потом кто-то присвистнул.

Я отдал твари приказ и направил её на стены.

Дракон шёл низко, почти над самыми зубцами, и его первый выдох плеснул магмой по южному сектору стен. Барьер Бастиона отработал: силовой контур вспыхнул голубоватым по всему периметру, отсекая жидкий камень раньше, чем тот достиг орудийных платформ. Башенки развернулись и открыли огонь по твари.

Маготехнические снаряды тянулись за ним с запозданием — механические прицелы башенок не рассчитывались на цель такого размера, движущуюся с такой скоростью. Большинство залпов уходило в пустоту или цепляло лишь края крыльев, выбивая обсидиановые чешуи пластами. Несколько снарядов всё же нашли корпус и выломали куски базальта размером с голову, но дракон не замедлился.

Я гнал его вдоль стен, давя на барьер сразу по всему периметру, вынуждая гарнизон держать контур равномерно напряжённым, без возможности перебросить мощность к одному участку. Башенки разворачивались вслед за драконом, дозорные в панике следили за огромной каменной тварью. Именно это мне и было нужно.

— Вячеслав, — произнёс я в амулет связи. — Сфокусированный огонь по отметке.

Гаубицы ударили почти синхронно. Я считал залпы, не отрывая взгляда от нужного нам участка.

Тварь тем временем шла по второму кругу, и одна из башенок на северо-западе вдруг мигнула — барьерный контур на её секторе выключился на долю секунды, как гаснет лампа при скачке напряжения. Должно быть, старое оборудование, запущенное за несколько часов до этого, дало о себе знать. Дракон среагировал раньше, чем я успел осмыслить увиденное: я вложил в него именно такой приказ — бить по всем вражеским целям, и он ударил на славу.

Поток магмы прошёл сквозь погасший барьер и накрыл башенку целиком. Орудийная платформа — стальная конструкция весом в несколько тонн, болты, механические приводы, сам ствол — вспыхнула разом и начала плавиться изнутри, не успевая остыть. Металл тёк по камню стены рыжими полосами. Двое рыцарей, бывших внутри оружейной платформы, сгорели раньше, чем успели среагировать. Секундой позже всё, что оставалось от башенки, обрушилось вниз с треском и лязгом, разбрасывая куски раскалённого железа по двору. Барьер восстановился немедленно, но защищать было уже нечего.

На юго-востоке тем временем гаубицы укладывали залп за залпом в одну точку.

Первый лёг с недолётом и поднял пыльное облако у подножья стены. Второй достиг бронещитов. Третий ударил в ту же точку — и я почувствовал, как что-то изменилось в звуке попаданий: металл щита отозвался иначе, не так, как отзывается конструкция с живым энергетическим питанием.

Четвёртый залп вогнал снаряды в уже деформированный участок, и бронещиты поползли. Пятый закончил дело: в стене открылась брешь шириной метров пять, неровная, с торчащими кусками арматуры по краям и осыпающимся бетоном.

— Вперёд, — скомандовал я.

Мы побежали. Дракона я направил на башенки вдоль юго-восточного участка, заставив его идти низко, почти вдоль самой стены, закрывая нас от прямого огня и вынуждая орудийные платформы разворачиваться на него, а не на бегущих людей внизу. Это работало лишь отчасти: две башенки с северного сектора всё же довернули в нашу сторону.

Я прикрывал группу широким плоским щитом из гранита, тянувшимся над головами на высоте двух метров. Снаряды крошили его с той же методичностью, с какой дробят камень: удар за ударом выбивал куски из верхнего края, породу приходилось наращивать непрерывно, вытягивая из резерва. Данила шёл справа, не отставая, и его костяная броня частичной трансформации серебрилась на солнце. Маги закрывали фланги. Гвардейцы держали темп.

Мы влетели в брешь, когда от щита почти ничего не осталось.

По громкой связи объявление прозвучало через несколько минут после прорыва — ровный, спокойный голос, без интонаций человека в панике. Фон Ланцберг говорил коротко: юго-восточный сектор, прорыв, всем резервным подразделениям перейти к точке локализации, инженерным группам — приоритет на восстановление энергетического контура участка. Голос маршала звучал так спокойно, будто он объявлял о переносе тренировки.

У меня имелось всего несколько часов, может быть, меньше, чтобы добраться до командного штаба, отключить барьер и распахнуть врата. Иначе враги перебросят питание, а затем мы окажемся заперты во вражеской крепости.

Первый отряд рыцарей встретил нас у внутренней арки, ведущей с технического уровня во двор. Восьмеро, двое — Мастера, остальные — крепкие боевые Подмастерья с резервами, не растраченными на ночную оборону. Они держали позицию грамотно: двое фланговых работали на подавление, остальные давили по центру, не давая нам развернуться в узком проходе.

Данила пошёл первым. Не потому что я приказал — просто он был быстрее.

Трансформация у него была частичной: плечи раздались, руки покрылись костяными пластинами до локтей, движения приобрели тяжёлую, пружинящую точность. Один из рыцарей попытался остановить его заклинанием — что-то воздушное, давящее. Данила просто ускользнул от него, и удар ушёл в стену рядом. Я ликвидировал обоих Мастеров смяв их доспехи так, что кровь брызнула через забрала, и бой закончился быстрее, чем шум от него.

Мы шли дальше. За внутренней аркой открылся двор, потом улица — настоящая, с мостовой и зданиями по обе стороны, только вместо жилых домов здесь стояли казармы, склады и технические корпуса с заваренными орденскими печатями на дверях. Бастион был городом, просто городом без гражданских: те же кварталы, те же перекрёстки, та же логика застройки, но всё подчинено одному — держать людей и технику в боевой готовности. На углах зданий виднелись таблички с обозначениями секторов. Я запоминал повороты.

Второй отряд поджидал нас на перекрёстке — рассредоточились они грамотно, заняв позиции в дверных проёмах и за углами зданий с обеих сторон улицы. Уже больше, полтора десятка, с прикрытием с флангов. Маги работали вместе, перекрывая сектора скоординированными связками, и здесь пришлось слегка задержаться — открытое пространство улицы давало им преимущество. Один гвардеец получил сквозную рану ледяным копьём и выбыл. Второй остался, чтобы вытащить его к медикам. Если дракон отвлечёт внимание башен, у них будут неплохие шансы на успех.

Я начал понимать, что темп теряется.

— Федот, — произнёс я, когда мы отошли на безопасное расстояние. — Вот эта улица. Держи её, пока мы не вернёмся или пока я не скажу отходить.

Федот оглядел перекрёсток, прикинул углы.

— Сколько времени? — коротко спросил он.

— Сколько сможешь.

Старший гвардеец кивнул и без лишних слов начал расставлять людей. Он был из тех, кого не нужно объяснять дважды. Уже через миг пулемёты устанавливались на сошки, а снайперы занимали позиции на возвышенности.

Маги получили свою задачу следующими. По пути нам дважды попадались узловые точки энергетического контура — заметные по рунным пластинам и гудению под ногами. Если Дитрих пытался перебросить питание к юго-восточному участку через эти узлы, то каждый выбитый узел давал нам дополнительное время. Это была работа не для геоманта, а для тех, кто понимал рунную интеграцию: аккуратно, без взрыва, чтобы не перегрузить смежные секции.

— Работайте по узлам, — сказал я. — Не ломайте, отключайте. И уводите раненых обратно к бреши.

Последнее, что я сделал перед тем, как группа окончательно разделилась, — это поговорил с Данилой.

— Корсак и Грабовский с тобой, — произнёс я. — Генераторная секция, вот эта, по меткам. Займите и держите. Пока там стоят ваши люди, враги не перезапустят контур через центральный распределитель.

Данила посмотрел на меня коротко, без лишних слов, и по этому взгляду было понятно, что решение он принял ещё до того, как я закончил говорить.

— Дело ясное, — сказал он. — Сделаем.

Они ушли налево, к техническому колодцу.

Дальше я шёл один, зная конечную точку своего рывка.

Скальд облетел Бастион ещё до первого штурма, и командный корпус я запомнил сразу. Отсюда до него было минут десять пешком.

Вскоре улица вывела меня к административным зданиям — массивным, с колоннами и широкими ступенями, явно построенным ещё до того, как Орден превратил это место в крепость. Трое рыцарей на перекрёстке обернулись на звук шагов и потратили секунду на удивление. Этого хватило, чтобы снять их, не замедляясь.

Следующий квартал носил техническое назначение: трубы вдоль стен зданий, гул генераторов где-то под ногами. Потом снова улица, пустая.

В какой-то момент я ощутил скопление большой группы магически одарённых людей, бежавших мне навстречу. Их явно послали выбить вторгшийся в их дом отряд. Вместо того, чтобы попусту растрачивать резерв, я ушёл под землю Каменной поступью.

Барьер Бастиона простирался не только вокруг стен по периметру, но и в виде полусферы вокруг всего города. То же самое защитное поле, что перекрывало небо над городом, уходило и под землю, замыкая купол снизу. Я нащупал его на глубине чуть ниже технических уровней — плотное, ровное, без щелей. Глубже не пройти. Оно же не позволило бы мне провести армию под стенами, не разрушив барьер. Зато в пределах этого пространства Каменная поступь работала без помех, и я заскользил в толще породы прямо к цели, огибая группу сверху.

Через семь минут я вынырнул с чёрного входа командного корпуса и прислушался к резерву. После дракона, щита, и нескольких боёв на улицах у меня оставалось меньше, чем хотелось бы, но более чем достаточно, для Магистра.

Усилием мысли я разомкнул запертый замок и вошёл.

Защитники генераторной секции умирали шумно.

Последние двое рыцарей отступали к дальней стене, прикрываясь щитами из уплотнённого воздуха. Грабовский зашёл с правого фланга, пустив по полу плети из корней, вырвавшихся из щелей между плитами. Бой шёл к концу — это ощущалось в том, как сникли плечи у оставшихся рыцарей, как один из них в ярости крикнул что-то по-ливонски.

Данила стоял у распределительного щита, держа руку на рунной панели. Частичная трансформация спала: костяные пластины на руках растворились, плечи вернулись к обычным очертаниям. Он смотрел вперёд, туда, где Грабовский заканчивал дело.

Корсак стоял чуть позади и левее, не двигаясь с места. Взгляд у него был отстранённым, как у человека, занятого внутренним расчётом.

И через миг он атаковал без предупреждения.

Вода из труб под потолком рванула вниз разом, в долю секунды сжавшись в копьё толщиной с руку, и ударило в спину Даниле с силой, способной проломить каменную стену.