Император Пограничья 21

Глава 5

Дитрих стоял у бойницы командного блока и смотрел сквозь стену.

Тепловым зрением он видел всё: яркие нити рунных контуров вдоль северо-западного участка, превратившиеся за несколько часов из ровного голубоватого свечения в неровный, прерывистый пульс, тёплые силуэты своих рыцарей в каменных нишах второй линии обороны, и далеко за стенами — холодную, методичную темноту армии Платонова. Очередной залп ударил в северо-западный участок. Стены дрогнули.

Маршал не двигался.

Стена должна треснуть. То была не ошибка и не злой рок, а необходимость, заложенная в основу всего, что он строил четыре года. Гарнизон мог продержаться ещё час, мог продержаться два. Накопители северо-западного сектора отдали почти всё, живые маги на контуре тратили собственный резерв, и маршал прекрасно понимал, о чём каждый из них думал там, за зубцами: ещё немного, ещё один залп, и, может быть, удержим; может быть, к утру успеют ливонцы. Пусть думают. Пока думают — держатся.

Заметив это уязвимое место, он мог заранее укрепить его от вражеской атаки, но фон Ланцберг имел иные планы. Он ждал не потому, что наблюдал за агонией гарнизона. Дитрих ждал момента, когда агония закончится на глазах у всего Бастиона. Он добивался не просто пролома в стене, а того, чтобы каждый рыцарь за этими стенами увидел это. Увидел и осознал: шестьсот боевых магов, рунные контуры, артефактные накопители — всё это не устояло перед армией, у которой имелись современные технологии. Двенадцать орудий, спрятанных на солидном расстоянии, сделали то, против чего не помогли ни Мастера, ни вливание личного резерва в контур, ни перестановка людей. Одной магией не продержаться. Этот урок никакой лекцией не донесёшь — его нужно пережить самому.

Только пережив, они примут то, что он собирался сделать.

Ещё один залп прокатился по стенам. Отдача была слабее, чем в первые часы обстрела — накопители иссякали, и компенсировать удары становилось нечем. Дитрих следил за тепловым рисунком контуров: пульс на северо-западном участке стал совсем редким, вздрагивающим, как сердце, уже не способное держать ритм.

Тогда его тепловое зрение поймало новую деталь: одиночная фигура зависла в воздухе напротив северо-западного участка, и рунные контуры под ней начали гаснуть один за другим — точечно, методично, явно не от артиллерийского удара.

За спиной Дитриха раздались шаги. Капитан Рейнхольд, бывший телохранитель Конрада, прислушался к докладу в амулет связи и коротко сообщил:

— Маршал, одиночная цель напротив северо-западного участка. У нас там четыре Мастера на второй линии с полными резервами. Прикажете подготовить скоординированный удар?

Дитрих молчал ровно столько, сколько нужно было, чтобы ответ прозвучал обдуманно, а не как приказ, брошенный на бегу.

— Нет.

Рейнхольд не сдвинулся с места.

— Это же Платонов. Один, вне укрытия. Такого шанса у нас больше не будет.

— Шанс предполагает, что полученный результат нас устраивает, — сказал маршал, не отрывая взгляда от фигуры за стеной. — Человек, убивший Гранд-командора, не падёт от рук даже дюжины Мастеров, не говоря уж о четырёх. А вот Архимагистр скорее всего просто уничтожит наших магов, и мы потеряем людей, которые нужны нам живыми для того, что случится позже. Даже если каким-то чудом они его достанут, максимум только ранят, и князя унесут, а штурм продолжится. А если промахнутся, мы потратим резерв впустую и обнажим позиции второй линии. Ни один из этих исходов меня не устраивает.

— А какой устраивает? — в голосе собеседника прорвалось глухое раздражение.

Дитрих наконец повернулся к нему.

— Тот, который я уже подготовил. Займитесь своими позициями, капитан.

Рейнхольд смотрел на него секунду дольше, чем позволяла субординация. Желваки на скулах обозначились резко, нижняя челюсть чуть выдвинулась вперёд — жест человека, который проглотил слова, а не отказался от них. Потом он молча развернулся и вышел.

Фон Ланцберг отошёл от бойницы и прошёл к карте. Фишки подразделений стояли там, где он их расставил час назад: вторая линия, внутренние дворы, казармы. Четыре метра перекрытия над головой превращали звук залпов в глухое, почти абстрактное ворчание. В командном блоке было тихо, если не считать негромких переговоров по амулетам связи и лёгкого дрожания ламп при каждом попадании.

Взгляд маршала лёг на запястье.

Плоский диск амулета: матово-серый, почти незаметный, с одной-единственной руной на тыльной стороне. Не орденской работы. Его доставили из Кёнигсберга пять лет назад и с тех пор хранили в сейфе под двойным прикрытием — сначала за обычным замком, потом за артефактным. Официально этого амулета не существовало. Официально человека, которому он предназначался, тоже не было в живых.

Карл Бирман. Инженер-маготехник, специализация — турбинные генераторные системы с рунной интеграцией. Приговорён к сожжению четыре года назад за технологическую ересь.

Шестьдесят семь «мертвецов». Инженеры, механики, наладчики котельного оборудования, специалисты по рунной интеграции силовых линий, двое маготехников с опытом работы в Берлинском Бастионе — всё это были люди, официально казнённые Орденом за ересь и при этом живые, обустроенные в нижних технических уровнях, куда орденские печати давно никого не пускали. Вернее, давно никого не пускали сверху, потому что снизу их вскрыли ещё в первый год. Ортодоксы брезговали лишний раз подходить к дверям с клеймом запрещённых технологий, и Дитрих использовал эту брезгливость как прикрытие, надёжнее любого замка.

За четыре года Бирман с командой прошёл генераторные секции от фундамента до последнего болта. Восстановил паровые котлы, почистил турбины, заменил проржавевшие насосные станции запасными деталями, которые поступали в Бастион по частям под видом металлолома для переплавки. Рунные интеграционные схемы перемотал заново, устранив деградации, накопившиеся за полвека простоя. К прошлой осени всё было готово. Дитрих ждал подходящего момента.

Он рассчитывал, что этот момент будет другим. Не в разгар артиллерийского обстрела и не с проломом в стене. Он планировал провести запуск как новый Гранд-Командор, в спокойной обстановке, с подготовленным гарнизоном, который уже принял перемены. Конрад должен был уйти иначе. Ортодоксальная фракция должна была поредеть иначе. Дитрих должен был представить работающий Бастион как итог трёхлетней работы, а не как ход в чужой партии, где доска перевернулась раньше, чем он успел расставить все фигуры.

Вместо этого на другом конце доски возник Платонов. Армия за стенами, пролом в стене и несколько сотен рыцарей, которые вот-вот получат именно тот урок, который маршал хотел им преподать, — только не тем способом и не в том порядке.

В этот момент тепловое зрение поймало изменение.

Рунные контуры северо-западного участка угасли разом — не постепенно, не угасая по цепочке, а сразу, как вырванные из сети. Через несколько мгновений стены содрогнулись сильнее, чем от любого из предыдущих залпов. Дитрих почувствовал удар под ногами даже через четыре метра перекрытия.

Стена пала.

Маршал подошёл к бойнице. За пределами Бастиона тепловое зрение теперь выхватывало то, что прежде оставалось размытыми пятнами: чёткие силуэты людей, выстраивавшихся напротив пролома ровными, дисциплинированными группами. Никакой спешки — только сосредоточенное, методичное движение к бреши. Армия Платонова готовилась к броску.

Амулеты связи на столе затрещали разом. Офицеры на стенах докладывали перебивая друг друга: пролом открыт, резервы у магов на стене на нуле, люди покидают позиции сами, без приказа. В голосах не было паники в полном смысле слова — выучка держала, однако в них уже слышалось то, что предшествует панике: осознание, что все последующие ходы ведут к поражению. Цугцванг.

Теперь. Именно теперь!

Дитрих снял амулет с запястья и произнёс кодовое слово — тихо, без эмоций, глядя на северо-западный участок, где в тёмном небе ещё оседала пыль рухнувшего бетона. Амулет откликнулся коротко, почти неслышно: «Принято».

Бирман ждал этого момента дольше, чем любой из шестидесяти семи. Инженер знал, что делать, без уточнений. Четыре года «мертвецы» отрабатывали этот запуск в темноте нижних уровней, без права на ошибку и без возможности выйти наверх, пока не прозвучит нужное слово. Сейчас все приготовления были завершены заранее, а персонал дежурил на своих постах

Дитрих убрал амулет и вернулся к карте.

Вибрация под ногами резко усилилась — из едва уловимого дрожания она превратилась в тяжёлый, ритмичный толчок, поднимавшийся из самых недр Бастиона. Гул нарастал, набирал глубину, и к нему добавился лязг металла о металл, свист пара, прорывавшегося сквозь стыки труб, — звуки механизмов, десятилетиями стоявших мёртвыми и теперь наконец разворачивавшихся в полную силу.

Рунные контуры, которые я выжег ценой половины резерва, уже горели в полную силу — и не тем угасающим светом, каким мерцали перед гибелью, а ровно, насыщенно, с избытком мощи, которую не могли дать никакие пассивные накопители. Бреши в структуре плетений затягивались стремительно, с таким запасом энергии, что трещин не оставалось вовсе.

Со стен начали выдвигаться платформы. Бронеплиты скользили изнутри по направляющим, перекрывая простреливаемые промежутки между зубцами. Из ниш в кладке, о существовании которых я не знал, потому что снаружи они ничем не выдавали себя, выезжали орудийные башенки на поворотных механических постаментах — маготехническое оружие, сплав артиллерийской механики и рунного усиления, разворачивавшееся в нашу сторону с монотонной, деловитой точностью хорошо смазанного механизма. Над мёртвыми заводскими корпусами один за другим вспыхивали огни — прожекторы, мощные, безжалостные, заливавшие всё пространство перед стенами белым светом, превращавшим темноту из нашего союзника в нашего главного врага.

Трубы над цехами выбрасывали пар — сначала редкими хлопками, потом сплошными клубами, поднимавшимися в ночное небо. Я знал, что это такое. Информация о Бастионах передавалась шёпотом и в обрывках, потому что крепости сторожили свои секреты тщательнее, чем любые другие, но кое-что просачивалось. Настоящая мощь этих крепостей была не в рунных контурах и не в артефактных накопителях. Она была в техномагических генераторах — сердце любого настоящего Бастиона. Сплаве механики и магии, который не просто подпитывал зачарования, как пассивный кристалл, а активно стабилизировал всю систему, заливая точки напряжения такой мощностью, что взломать защиту извне становилось попросту невозможным. Если бы минские генераторы работали с самого начала, я бы не стоял сейчас перед этими стенами с планом штурма. Я бы вовсе не добрался до этих стен. Полвека назад Орден выключил их и запечатал как скверну, и именно это молчание делало задачу выполнимой. Именно на это молчание я и рассчитывал.

Вот только теперь они включились.

Одновременно с этим пролом начал закрываться.

Из пазов в стене, по обе стороны от бреши, поползли аварийные бронещиты — массивные стальные плиты на роликовых направляющих, рассчитанные именно на этот случай. Инженеры, модернизорвавшие Бастион, думали о том, что стена может быть пробита, и заложили в конструкцию ответ. Плиты двигались медленно, с натугой накопившейся за десятилетия ржавчины в пазах, но двигались, и штурмовые группы, уже выдвинувшиеся к пролому, замерли перед смыкающимся металлом.

— Назад, — передал я через амулет раньше, чем сам осознал, что уже принял решение. — Всем назад, мать вашу! Федот — уводи гвардию!

Башенки открыли огонь.

Первый залп ударил по скоплению пехоты у пролома — туда, где секунду назад стояли штурмовые тройки. Маготехнические снаряды оставляли за собой короткие светящиеся росчерки, и каждый из них нёс в себе рунное усиление, утраивавшее пробивную силу пороховой основы. Точность механических прицелов не зависела ни от усталости стрелка, ни от темноты: прожекторы освещали пространство, как плац в полдень. Я успел поставить барьер — широкий, плоский щит из гранита, тянувшийся вдоль позиций ближайших рот, — и первые снаряды разбились о него, разбрасывая искры. Следом подхватили маги: геоманты вздымали из земли каменные гребни высотой в рост человека, криоманты выгоняли ледяные стены, перекрывавшие сектора обстрела. Тройки работали внахлёст, закрывая отступающих.

Воинская связь захлестнула всех разом.

Я чувствовал каждое подразделение одновременно — не мысли, не слова, а состояние, как слышат собственный пульс: где ровно и сильно, где сбивается, где начинает частить от страха. Гвардейцы Федота отступали дисциплинированно, прикрывая друг друга, и их фон в связи оставался плотным, холодным, без паники. Основные полки тоже держались — командиры тянули людей назад короткими, чёткими командами, и движение шло правильно, рота за ротой.

Хуже всего обстояло с белорусами Данилы на правом фланге: там не хватало магов, и когда башенки на восточном участке довернули платформы, несколько рот попали под фланговый огонь раньше, чем успели отреагировать. Я почувствовал острый, жгучий всплеск в связи — замешательство, переходящее в страх.

Корсак среагировал первым. Гидромант сформировал стену воды в десяток метров высотой и мгновенно заморозил её — толстый мутный лёд лёг поперёк линии огня, принимая снаряды, которые уверенно дробили его, пока не пробивая насквозь. Грабовский добавил земляной вал с вывороченными корнями, дав укрытие тем, кто ещё оставался на открытом пространстве. Этого хватило, чтобы Данила начал отводить своих.

На левом фланге началась паника.

Я почувствовал её по связи прежде, чем она стала видна: несколько сотен ополченцев, не имевших над собой опытных командиров, сломались под перекрёстным огнём и начали бежать бессистемно, отталкивая друг друга. Паника распространялась быстро, как огонь по сухой траве, — она уже перекидывалась на соседние роты. Я вытянул из резерва несколько сотен капель и вогнал Императорскую волю в связь целенаправленно, не по всей армии, а именно туда, в тот клубок страха и беспорядочного движения. Не приказ — стержень. Что-то, что встаёт поперёк животного ужаса и не даёт ему поглотить человека целиком. Ощущение было странным: как будто я сжал чужую руку в темноте и почувствовал, как пальцы перестают дрожать. Паника угасла. Люди начали приходить в себя, оглядываться на командиров и двигаться назад уже с пониманием, куда именно ставят ноги и кто стоит на их пути.

Армия отступала. Методично, рота за ротой, под прикрытием барьеров и дымовых шашек, которые бойцы швыряли по всему полю боя, создавая хоть какую-то завесу от прожекторов. Башенки продолжали работать, и каждый залп находил щели в наших заслонах, и Воинская связь не замолкала — убитые, раненые, контуженные, выбитые из строя взрывной волной. Я не считал, сколько их было, потому что сейчас это не имело значения: армия двигалась, армия держала порядок, и пока она двигалась организованно, она была цела.

Последнее, что мне оставалось сделать, это дать отступающим время.

Одновременно с командой на отход я уже черпал в себе энергию. Ощущал пласты грунта под подошвами, арматуру в обломках вывороченного бетона вокруг, скальную породу под метровым слоем земли. Горная цитадель требовала сосредоточения, которого у меня почти не осталось, но задача была проще, чем возведение башни, погубившей Крамского: не высота, а банальная стена. И стена встанет.

Земля перед отступающими рядами вздыбилась разом на протяжении полусотни метров — не трещиной, не медленным вспучиванием, а единым резким выдохом, будто что-то огромное с силой толкнуло грунт снизу вверх. Из разломанной почвы выстрелили каменные секции, вырывая за собой пласты глины, корни, валуны с глубины, куда обычный человек не докопался бы и за день работы. Они вставали в дугу, смыкались друг с другом с тяжёлым утробным грохотом и продолжали расти — сантиметр за секундой, пока заслон не достиг четырёх метров в высоту. Дуга загибалась козырьком в сторону отступающих, нависая над ними и закрывая в первую очередь от огня с башенок. Грубый заслон, с выпирающими рёбрами необработанного камня и пластами спрессованной земли между глыбами, двигался вместе с армией — медленно, с глухим скрежетом ворочающегося камня, но двигался, не давая башенкам перенацелиться. Именно это и было главным: не высота и не масса, а то, что стена не стояла на месте, а шла следом, как щит в руке великана. Башенки крошили верхний край снарядами, выбивая куски размером с голову, однако заслон оседал медленно, поглощая удар за ударом, пока армия уходила в темноту.

Данила проходил мимо меня, уводя последних своих. Лицо у него было каменным, лишённым выражения, как у человека, который загнал всё внутрь и запер на несколько засовов, чтобы не мешало делу. Серебряная фибула поблёскивала на груди в белом свете прожекторов.

Ленский командовал эвакуацией раненых с другого фланга. Его голос доносился через амулет ровно и методично, без лишних слов: носилки сюда, целителей туда.

Когда последняя рота прошла за линию заслона, я отпустил Горную цитадель и отошёл следом. Каменная дуга осыпалась, и от неё осталась груда щебня. Меня это больше не касалось.

Армия откатилась и встала на безопасном расстоянии.

Воинская связь подсвечивала мне состояние людей: потрёпанная армия, измотанная, с потерями, которые ещё предстояло посчитать, но цела. Не разбита, не рассыпана, не потеряна в темноте. Если бы я с магами не успел с барьерами, если бы Корсак промедлил с ледяной стеной, если бы паника на левом фланге перекинулась на соседние подразделения, сейчас вместо организованного отхода я считал бы горы трупов у стен. Хуже всего досталось белорусам, и их фон в связи нёс горькую тяжесть, которую не спутаешь ни с чем. Потери среди соратников, которых знаешь по имени.

Бастион стоял за нашими спинами, залитый светом прожекторов, живой и работающий. Трубы над цехами выбрасывали пар в ночное небо, рунные контуры пульсировали ровно и мощно, башенки неспешно возвращались в исходное положение. Пролом в северо-западной стене был накрепко заперт за бронещитами.

Доклады шли один за другим, и Дитрих принимал их, не отрываясь от карты.

Бирман вышел на связь первым — голос инженера через амулет звучал ровно, без лишних слов, профессиональная сухость человека, привыкшего докладывать по существу: третья генераторная секция вышла на штатный режим, давление в паровых магистралях стабилизировалось, расчётная мощность подтверждена. Четыре года подземной работы выражались теперь в одной короткой фразе, и маршал принял её именно так, как факт, а не как повод для эмоций.

Зиглер вошёл в командный блок сам, не стал передавать отчёт через амулет. Комтур был сдержан, как всегда, только в глазах читалось то, что он не стал бы произносить вслух: облегчение человека, годами ждавшего подтверждения, что он сделал ставку на выигрышную сторону.

— Люди на всех орудийных платформах, — сообщил он. — Огонь ведётся штатно. Восемнадцать из двадцати четырёх позиций функционируют, две требуют технического обслуживания, Бирман уже направил к ним своих. Прожекторная сеть на семидесяти процентах мощности, пространство перед стенами освещено полностью.

— Аварийные щиты?

— Пролом запечатан.

Дитрих кивнул и отметил на карте. Люди на башенках — его доверенные люди, расставленные туда заранее, рыцари-модернисты, которых он годами подбирал и готовил к этому часу. Рядом с каждым стоял кто-то из команды Бирмана, готовый подсказать с механикой прицела, но подсказки, судя по докладу, почти не требовались: принцип «навести на цель и нажать спуск» оказался проще боевого заклинания.

Рунные контуры по всему периметру перешли на генераторное питание — маги, простоявшие часами в рунном контуре и растратившие резервы на поддержание барьеров, теперь могли отойти и восстановиться. Это само по себе стоило немало.

Тепловым зрением маршал видел, как армия Платонова откатывается от стен. Организованно, рота за ротой, под прикрытием каменных заслонов и дымовых завес. Башенки вели огонь методично, долбя по укрытиям и задерживая отход, однако противник уже миновал зону прямого поражения и уходил в темноту, туда, куда не дотягивались прожекторы. Через несколько минут его поглотила ночь.

Бастион выстоял.

Дитрих не позволил себе ни секунды удовлетворения, потому что понимал: произошедшей ночью не закончилось ничего, кроме одного неудавшегося штурма. Платонов отступил, но не был разбит. Армия ушла относительно целой. К рассвету у противника появится новый план, а к нему самому прибавятся проблемы, о которых он уже знал и которые ждать не заставили.

Дверь командного блока распахнулась без стука, с грохотом врезавшись в стену.

Рейнхольд вошёл быстро, почти на грани бега. Такой вид бывает у людей, когда эмоции ищут выход в движении. Лицо у капитана побелело — не от страха, а от плотной, кипящей ярости, которая выдавливает из человека всё остальное. Рассечённая скула, полученная в бою у монастыря, ещё не зажила, и кожа вокруг раны натянулась, когда он сжал зубы.

— Маршал! — прорычал он, и в этом единственном слове уместилось всё, что последует за ним.

Зиглер чуть сдвинулся в сторону — незаметно, но Дитрих это засёк. Гольшанский, стоявший у стены с амулетом в руке, опустил его и повернулся.

— Вы включили машины! — процедил Рейнхольд. — Оживили чёртову скверну. Своими руками, в стенах Бастиона, который Гранд-командор защищал ценой жизни. Он умер за чистоту Ордена, а вы растоптали его память всего через несколько суток!

Дитрих отложил карандаш на карту.

— Конрад умер, — сказал он спокойно, — потому что его доктрина не остановила ни одного снаряда. Стена была пробита. К рассвету Бастион пал бы и оказался в руках Платонова. Всё, что я сделал этой ночью, это сохранил шестьсот жизней, которые иначе к утру превратились бы в трупы во дворах занятой врагом крепости. Если вы полагаете, что это предательство памяти Конрада, то у нас с вами разные представления о том, что следует хранить.

— Вы не имели права!

— У меня были все права, — ответил маршал с той же интонацией, без повышения тона. — Я Маршал Ордена, Бастион в осаде, Гранд-Командора нет в живых. Право принять решение было именно моим, капитан.

Рейнхольд шагнул вперёд. Кулак, которым он двинулся, уже тянул в себя резерв — маршал видел это внутренним зрением, видел, как разогревается плоть от прохождения энергии по сосудам, как меняется тепловой контур руки. Удар с магическим усилением, направленный человеком в состоянии аффекта, мог причинить реальный ущерб даже Магистру.

Зиглер перехватил руку раньше, чем кулак прошёл половину расстояния. Захват был профессиональным, без лишних движений — запястье зафиксировано, плечевой сустав выкручен до болевого предела. Рейнхольд дёрнулся, но вырваться не смог.

Гольшанский молча встал между капитаном и столом с картой. Польский комтур был крупнее Рейнхольда и стоял так, как стоят люди, привыкшие к тому, что их присутствие само по себе является весомым аргументом.

Фон Зиверт, до этого момента неподвижно стоявший у стены с выражением человека, тщательно обдумывающего слова, произнёс сухо:

— Маршал прав. При сохранении прежней ситуации Орден не выстоял бы. Это логика, а не богословие.

Рейнхольд сверлил взглядом Дитриха поверх плеча Гольшанского. В глазах у него засело то выражение, которое маршал уже видел сегодня ночью. Уже тогда, когда не разрешил наносить удар по Платонову. Это выражение он узнавал. Человек принял решение, и принятое решение лежало за пределами того, что поддавалось убеждению.

— Разоружить, — сказал Дитрих. — Капитана и тех, кто разделяет его позицию. Разместить в кельях третьего уровня под охраной людей Зиглера. Без насилия, если они не будут сопротивляться.

Зиглер кивнул и передал команду через амулет.

Рейнхольд не сопротивлялся. Он позволил снять с себя оружие с видом человека, которому всё это безразлично, потому что назад пути нет. Его вывели. Уже в дверях, не оборачиваясь, он бросил через плечо:

— Хорошо, что Конрад не дожил до этого дня. Не увидел, как его преемник и ученик растоптал всё, чему тот посвятил свою жизнь.

Дитрих не ответил.

Зиглер что-то спросил, кажется, о юго-восточного участке контура. Маршал не сразу услышал. Что-то сжалось в груди, неприятно, коротко, как бывает, когда неосторожные слова задевают нечто хрупкое. Конрад был неправ. В доктрине, в методах, в том, куда вёл Орден. Неправ последовательно и непоправимо, и именно это привело его к гибели. Дитрих знал это с семнадцати лет и ни разу не поменял свою точку зрения. Только вот знание никогда не мешало ему видеть другое: что Конрад был одним из немногих людей, в которых не было ни грамма притворства. Ни расчёта, ни двойного дна, ни слов, за которыми прячется иной смысл. Он верил в каждое произнесённое слово, и это была редкость, которую Дитрих умел ценить, даже когда слова были ошибочными.

А самое главное, именно фон Штауфен в своё время увидел в безродном ливонском мальчишке не рядового послушника, а человека, заслуживающего большего. Именно он подписал представление на маршальский жезл, когда половина орденского совета считала Дитриха слишком молодым и слишком резким. Говорил с ним так, как не говорил собственный отец, как с равным, как с преемником, которому можно доверить будущее.

Фон Ланцберг напряг желваки, выдохнул и провёл ладонью по краю стола, выравнивая карту, и поднял взгляд на Зиглера.

— Повторите вопрос…

Дитрих обвёл взглядом командный блок. Несколько рыцарей стояли у стен, глядя туда, куда глядят люди, не желающие ни возражать, ни соглашаться открыто. Кто-то из них принял произошедшее как правильное. Большинство — как неизбежное, что в данных обстоятельствах было достаточно. Живые редко спорят с тем, что их только что спасло от смерти.

Вскоре пришёл доклад об аресте ещё семерых — тех, кого люди Зиглера уже держали под наблюдением с момента запуска генераторов. Восемь человек из шестисот, решивших, что вера важнее жизни, или, по крайней мере, важнее чужих жизней.

Остальные молчали.

Ночь после отступления тянулась медленно.

Я сидел у раскладного стола в командирском шатре, слушал Ленского и смотрел на цифры, которые полковник выкладывал передо мной одну за другой. Только в моём корпусе убитых пятьдесят семь человек, раненых сто тридцать девять, а контуженных около шестидесяти. Потери белорусов на фланге были ещё сильнее. Артиллерийский боекомплект на две трети израсходован.

Ленский докладывал ровно, без интонаций, голосом человека, научившегося отделять цифры от их содержания, иначе долго не продержишься. Я слушал и не перебивал. Потери были ощутимыми, но не катастрофическими. Армия устала, получила по зубам и отошла, сохранив порядок. Хуже всего пришлось ребятам Данилы, и это я чувствовал через Воинскую связь даже сейчас — тупой, горький осадок там, где ещё несколько часов назад горела нетерпеливая злость.

Ленский закончил доклад, собрал бумаги и вышел, не задавая лишних вопросов. Умный человек.

Данила появился вскоре. Вошёл без стука, с какой-то внутренней тяжестью на лице, которую он носил всегда, только сейчас она была плотнее обычного. Сел на складной стул напротив, положил ладони на колени и некоторое время молчал, глядя в сторону. Потом сказал — не мне, скорее просто произнёс вслух:

— Разведка с ливонской границы. Укрепления Полоцка прорваны. Фон Штернберг в одном дне марша.

Я принял это молча. Мы оба понимали, что это означало.

Данила повернул голову к выходу из шатра — туда, где сквозь откинутый полог была видна тёмная громада Бастиона. Прожекторы были погашены, однако стены крепости всё равно выглядели иначе, чем четыре часа назад: рунные контуры сияли ровным, сытым светом, не прерывистым пульсом истощённых накопителей, а спокойным, стабильным дыханием работающих машин. Из амбразур торчали стволы орудийных башенок. Трубы над заводскими корпусами стояли в ночи тёмными силуэтами, но уже не мёртвыми. За несколько часов весь облик крепости изменился с непоправимо разрушенного на прочно укреплённый.

— Дело ясное, — процедил Данила сквозь зубы, — всё-таки удержались, суки.

Больше он ничего не добавил. И не нужно было.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок шатра.

Н-да, не ожидал… Я готовился к штурму ослабленного гарнизона за артефактной защитой без генераторов: именно эта уязвимость делала задачу выполнимой, именно на неё строился весь расчёт. А получил врага, который разыграл козырь в точно рассчитанный момент. Я мысленно прокрутил увиденное: генераторы запустились слишком быстро и слаженно, чтобы это было импровизацией под обстрелом. Учитывая, как долго они стояли выключенными, спонтанный запуск неминуемо привёл бы к поломкам.

Значит, кто-то готовил это заранее — месяцами, если не годами, тайно, под носом у гарнизона, исповедующего доктрину технологической скверны. Значит, не все члены Ордена поддерживали это начинание, иначе Конрад использовал бы технологии против меня ещё в решающем сражении. Значит, перемены произошли со смертью Гранд-командора. Не сложно было предположить, что именно маршал, как человек возглавивший Орден, стоял за резкой сменой курса.

Нужно было отдать фон Ланцбергу должное — он сыграл великолепно. Скорее всего, лучше, чем планировал изначально, потому что вряд ли он мог предугадать смерть своего шефа. Однако Дитрих не растерялся и адаптировался к происходящему.

Разбирая произошедшее, я пришёл к выводу, который мне не понравился, однако отвергать его было бессмысленно. Фон Ланцберг тянул время не только в ожидании ливонского корпуса. Он ждал, чтобы стена треснула. Ему нужно было, чтобы рыцари это увидели, чтобы поняли: магия не держит, накопители кончаются, людей не хватает. И только после этого запуск генераторов становился для гарнизона не ересью, а спасением. Каждый час обороны был частью этой режиссуры. Пока стена держалась — ортодоксы могли говорить, что доктрина работает. Когда она рухнула, маршал явил им альтернативу, и возразить было нечего. Умно. Чертовски умно.

Заодно это давало возможность подпустить армию поближе и встретить её орудийным огнём в упор. И если бы не наши маги, хорошо тренированные, прошедшие сквозь не одно сражение, этот план тоже бы сработал.

Правило, усвоенное в первой жизни ценой нескольких горьких уроков: не считай врага побеждённым, пока он дышит. И второе, усвоенное чуть позже: изменившаяся ситуация — не катастрофа и не конец. Новые условия, и только.

Теперь передо мной стоял Бастион с ожившими маготехническими системами, а за спиной — ливонский корпус в одном дне марша. Две задачи, каждая из которых в одиночку была бы решаемой, а вместе создавали уравнение с несколькими неизвестными.

Решать нужно было быстро.

За пределами шатра небо начинало светлеть. Виднелась серая полоса на востоке, которая появляется за час до рассвета и означает, что ночи больше нет, а день ещё не наступил. Лагерь жил тихим, усталым движением: где-то переговаривались часовые, где-то тащили носилки с ранеными, где-то гудел котёл полевой кухни. Армия зализывала раны и не знала, что делать дальше. Это было моей задачей — знать за неё.

Посыльный появился в дверях шатра, когда я уже поднялся, чтобы размяться.

— Ваша Светлость, с передового поста докладывают, — произнёс он, и в голосе его звучала осторожность человека, который сообщает вещи, не вполне понимая, как отреагируют на сказанное. — Из Бастиона под покровом ночи вышел одиночный рыцарь. Наши его задержали. Говорит, что хочет поговорить с командующим.

Я опустил взгляд на карту и некоторое время смотрел на неё, не видя.

— Ведите его сюда, — сказал я наконец.