Инженеры

ГЛАВА I Вторжение и контратака

В ночь на 24 августа 1930 года под прикрытием дождевой завесы линейные корабли «синих» незаметно подкрались к Цемесской бухте и, шквальным огнем отрезав Новороссийск, высадили у мыса Хако десант.

После первого выстрела огни всюду погасли, и огромный город провалился во тьму. Но в нем все закипело, забурлило, точно в улицы ворвался смерч. Неслись автомобили с прикрытыми фарами, двигались воинские части мелкими соединениями по улицам от лагеря, находившегося поблизости, к морю у подножья горы Колдун, грохотала по каменным мостовым артиллерия, торопясь занять свои позиции на горных высотах. Звуки движения слились в грохочущий металлический гул. Ухали выстрелы с моря, всплески огня на мгновение прорывали мрак ночи и неистового ливня. И, отвечая им, так же сосредоточенно били батареи «красных» от Турецкого вала, от каменоломен, с холмов. Мелькали в улицах, в переулках сигнальные огни, рвались ракеты, ненадолго повисая в клубящейся тьме. Беспрерывные взрывы, южный ливень и тяжелые вздохи моря заполняли эту тесно заставленную черными зданиями котловину, потом выплеснулись на крутые изложья гор, на перевалы, на дороги, ведущие к городу.

Вскоре разведка донесла: в двух километрах от Кабардинки, с другой стороны Новороссийска, высадился второй десант. Намерение «синих» сжать клещами город было разгадано командованием, но части, брошенные туда, не смогли сдержать стремительного напора, а свои корабли оказались запертыми в бухте, — пришлось покинуть Новороссийск. Гарнизон отходил медленно, шаг за шагом, не прекращая огня.

Выровняв фронт, «красные» заняли теперь укрепленные позиции на Ниберджаевском перевале, скобой огибая город: левый фланг упирался в море за Кабардинкой, правый — за мысом Хако, усиленные охранения удерживали железную дорогу на Краснодар, шоссе на казачью станицу Раевскую.

Ровно через двадцать минут после начала операции Краснодарская дивизия с моторизованными частями, артиллерией уже проследовала мимо станции Нижне-Баканская, направляясь к Тоннельной. Ни горные ущелья, ни крутые подъемы, ни размытые осыпи не замедляли движения.

Вдруг на пути следования главных сил, что шли эшелонами по железной дороге, неожиданно встало препятствие: за первым тоннелем во мгле засветился красный огонь — на путях стояла моторисса. Косой луч прожектора осветил группу командиров с посредником, — отчетливо виднелась его белая повязка на рукаве. Ливень не прекращался.

Посредник сообщил: второй тоннель «взорван» неприятелем.

Дивизия разгрузилась, построилась в колонны и двинулась ускоренным маршем.

Но эту вынужденную потерю времени наверстывала анапская группа, извещенная о задержке главных сил, и через час уже подкатывалась к Вербовой балке. Вперед ушла головная походная застава, усиленная взводом тяжелых танков. За моторизованными частями двигались пехотные.

Взвод танков шел вместе со вторым батальоном. Вслед за первой командирской машиной механик-водитель Авдентов Михаил гнал свою на третьей скорости, зорко следя за приборами на щите и за белой колеблющейся полоской, видневшейся во тьме: это было простое полотенце, спущенное с задней стены командирской башни, но оно хорошо указывало расстояние между машинами. Злобно визжал, выскакивая из-под гусениц, мокрый щебень, машина то поднималась на крутых, градусов в тридцать, взъемах, то ныряла в этот непроглядный омут. Ее качало на ухабах, Авдентов стукался головой и плечами о броню, — только плотная кожаная куртка да шлем на голове с тугим ватным кольцом на нем немного спасали его от сильных ударов.

Кажется, нет ничего труднее, как ночью, в ливень, когда в десяти шагах не видно даже гору, вести эту громоздкую пробивную таран-машину на большой скорости по незнакомым горным дорогам. Хорошо еще, что можно приоткрыть люки. Шквальный ветер с дождем колотил в броневые стены, острые брызги влетали в люк, освежая потное, разомлевшее от жары лицо. Хочется пить…

Дорога извивается по ущельям, скачет по перевалам, срывается в пропасть и выныривает опять; где-то далеко впереди слышатся приглушенные бурей выстрелы, вблизи суматошно мелькают по дороге и в стороне короткие, почти мгновенные вспышки. Они кажутся далекими, но Авдентов знал — они близко, как близка любая опасность на фронте… Да, это был фронт, где две дивизии, пользуясь кромешной тьмой, уже ловят друг друга, заманивают в хитро расставленные ловушки и не иначе, как утром, на свету, нащупав слабые места, ринутся навстречу друг другу, столкнутся лоб в лоб.

В танке было их трое: командир сидел в башне за спиной Авдентова и изредка, смотря по надобности, подавал сигналы рукой, то хлопая по правому плечу, то по левому, что означало идти вправо или влево; то рукой оттягивал ему голову назад, приказывая тем самым замедлить ход машины. Рядом с командиром танка, по левую сторону, сидел командир башни у орудия и пулеметов, совсем юный боец.

Все трое молчали, каждый зная только свое, да и говорить было бы напрасной затратой сил, потому что самый громовой голос заглушало гулом мотора. В необходимых случаях пользовались телефонными наушниками.

Авдентов изнывал от жары и духоты, ворочался, чтобы отлепить от тела мокрое и горячее белье: кожаная куртка стесняла движения. Поскорей бы дойти до места и вылезти хоть ненадолго из этой броневой коробки, в которой тесно и телу и мыслям.

Странно, — последние дни он стал чаще думать о Марии, и чувства, незнакомые прежде, похожи были на раскаяние. Когда-то он много обещал ей, — и тогда все это шло от чистого сердца, а после… не выполнил и сотой доли обещанного… Порывая с ней, он думал, что не только ничего не теряет сам, но находит свободу, развязывает руки, чтобы легче было идти одному вперед. Отправив весной письмо, он опасался одного лишь, что она непременно потянется за ним, как чаще всего и бывает в жизни. Но Мария не писала больше, не «навязывалась» и только от своей сестры он получил одно-единственное письмо, на которое еще не успел ответить…

Командир легонько толкнул его в спину — это был знак увеличить скорость. Авдентов привычным движением сбавил газ, правой ногой спустил педаль, левой выключил сцепления, произвел перемену скоростей и дал полный газ. Все это заняло не более трех секунд, но показалось, что сделал он медленнее, чем следовало… Танк рванулся в лощину между двух каменных отрогов, повисших почти над головой.

Ветер разбил облака, — они текут в стороны, и в их разводьях светит уже бледная луна, горят мирные звезды — спокойные, равнодушные ко всему, что происходит на далекой от них земле, и всюду громоздятся хорошо видимые, суровые молчаливые горы, будто обремененные собственной тяжестью.

Передняя машина, дав предупредительный короткий гудок, нырнула вниз — и вот уже очутилась на середине неширокой речки; зеленоватая фосфорическая пена вокруг нее кипела, вздувалась.

Авдентов мгновенно захлопнул люк, — вода уже бурлит под ногами, гусеницы натыкаются на камни, скрежещут о днище, и весь корпус вздрагивает, кренится, гудит; вода, как чувствует Авдентов, доходит до уровня его плеча. Он привык к своей машине и, внутренне готовый к самым тяжелейшим испытаниям, верил в нее больше, чем в самого себя… Вода за стенкой опускается ниже, передняя часть корпуса лезет вверх, — и танк уже ползет на крутой каменистый берег. Теперь опять можно открыть люки.

На повороте Авдентов улучил минутку и взглянул назад. Следом за ним, на такой же скорости, мчалась третья машина, которую вел его приятель Степан Зноевский. Они дружили в институте, в один день защищали дипломные проекты, по окончании оба попали в одну часть, — видно, сама судьба оберегала их дружбу.

Вспомнив о друге, Авдентов подумал, что и здесь они должны выдержать экзамен, а этот экзамен оказывается труднее всех, что доводилось сдавать им прежде. Наугад он помахал рукой Степану.

Степан Зноевский — горячий и напряженный — сидел в своей тесной броневой коробке, куда едва-едва убиралось его плотное тело, и напряженно смотрел вперед, чтобы не наскочить на машину Авдентова. Бессонная, трудная ночь и тряска не вымотали в нем и малой части сил, а бешеная гонка в горах только прибавляли азарта. На ухабах его качало и било плечами о броню, а он ухмылялся, облизывал сухие губы и думал, что вот еще минута, другая — и он глаза в глаза увидит того, с кем дан приказ схватиться в поединке… Это была не игра, а строгий смотр готовности к обороне, необходимое перевоплощение, умение ощутить себя в обстановке решительных битв…

Чуть брезжило. Горы продолжали бежать навстречу. Вот вздыбилась скалистая отвесная стена, серые слоистые плиты торчали из ее недр, едва не задевая танка; прямо под гусеницы валилась зернистая осыпь глин, а машина с гулом, с нацеленными дулами стремительно мчалась по дороге, послушная его руке. Какой-то уголок сознания оставался все же выключенным из общего фронтового строя, каким шли мысли, и Зноевский, обшарив взглядом эти вздыбленные, перевороченные недра, подивился величию древних потрясений, которые когда-то пережила земля, таящая в себе загадку мироздания.

Гулко отзывалось эхо в ущельях, горный мир тревожно ждал начала боя… В этот миг и расслышал Степан возрастающий гром вдали, раскатывающийся под куполом просторного неба. Он с каждой секундой приближался, только не ясно было — с какой стороны. Вдруг над самой головой колонны пронесся крылатый разведчик, — но танки уже успели свернуть в лес. Остановились и замерли в лесу: повозки, батареи с вытянутыми хоботами и весь живой поток людей и машин, до того двигавшийся по дорогам.

Авдентов выскочил из кабины, стал рядом с командиром танка и следил за разведчиком… На секунду над котловиной, где укрылись войска, тот сделал круг, — и вот в жидком прозрачном воздухе предостерегающе повис вымпел.

— Наши! — невольно вырвалось у Авдентова. И он даже пошарил в кармане портсигар, но отдернул руку, вспомнив боевой устав.

Тут он разглядел и Степана Зноевского, стоявшего недвижимо под деревом подле своей машины. Тот, задрав голову, тоже смотрел вверх. Сброшенный вымпел развевался по ветру длинными лентами хвоста, медленно падал в лощину, и туда бежали двое, а самолет, набирая высоту, с победным громом уже уходил в сторону, откуда возник нежданно. Донесение гласило:

«Значит не позже, как через полчаса, последует встреча», — блеснула мысль в голове Авдентова.

Раздалась команда, танкисты бросились к своим машинам…

Итак, начиналось!..

Авдентов принес последнюю охапку мокрых ветвей. Машина уже была не похожа на саму себя, — даже вблизи легко было принять ее за копну сена, прикрытую зелеными ветвями. Только в одном месте, спереди, торчал острый угол брони, но и тот вскоре спрятался под листьями.

Неподалеку в кустах стояли другие машины, и вокруг них быстро работали люди, заканчивая маскировку.

Широкая котловина, где несколько минут тому назад можно было различить впотьмах двигающиеся одна за другой черные колонны грузовиков, танков, пушек с вытянутыми хоботами, артиллерийские повозки, — стала теперь совсем безлюдной и даже привычному человеку непонятно было, куда все это подевалось!

Оглядываясь по сторонам, Авдентов слушал: в тишине лесов и гор жили какие-то новые, неясные, едва уловимые шорохи скрытого движения, но по ним-то и угадывалась особая острота минуты.

Степан Зноевский, довольный новым, мирным обличьем танка, кивнул Авдентову:

— Хороша моя невеста? — и полез в кабину, потому что головная машина уже тронулась, подав сигнал: следуй за мной.

Проверив приборы еще раз, Авдентов запустил мотор, мгновенно выключив все посторонние мысли.

Взвод танков был пущен в обход высоты 475, они пошли назад той же дорогой, которую одолели ночью, потом свернули в ложбину. Из наблюдательной щели Авдентов видел свою пехоту, залегшую в ожидании танковой атаки, чтобы рвануться в широкие проломы укрепленной полосы противника, — тот ведь тоже не спал в эту ночь… Фланговый маневр был пока только разведкой, но при удаче с него и начнется контрнаступление. Разомкнувшись, танки вылезли уже на пологий склон, покрытый редкими колючими кустами держидерева. Командирская машина взяла направление прямо по шоссе, а две другие — по обеим сторонам его. Текли последние секунды, — время теперь измерялось только ими!

Авдентов непроизвольно следил за хронометром, чтобы уловить начало, — но так и не успел!..

Глухой, будто подземный гул качнулся где-то справа, и вот уже все гремело и выло кругом — горы, леса и небо. Он опомнился, когда машина будто не по его воле вкатилась на шафранно-зеленый широчайший угор, где раскинут тройной невод колючих заграждений.

Быстро пронеслись мимо и остались позади свои цепи, зарывшиеся в землю, а дальше — невидимые нацеленные жерла пушек противника, затаившегося в лесу и кустах… Оттуда уже били по танкам, но и у тех гремел из башен непрерывный огонь. Командирская машина, изворотливая, как пантера, уже прорвала колючие сети, подмяв под себя столбы, перемахнула вторые окопы и метнулась обратно, сделав крутую петлю, чтобы вторым заходом расширить пролом.

Авдентов и Зноевский сделали то же, и все три танка, кромсая холмы взрытой земли, ломая стойки, ползали по укрепленной полосе, а в проломы вливалась пехота и взводы пронзительных, как стрела, танкеток… «Синие» отхлынули в низины вокруг горы; точно привидения, носились над ними тяжелые бомбардировщики. Навстречу им взмыли штурмовики, истребители, сперва шесть, потом двенадцать, еще и еще, — и было уже — не сосчитать их!..

Сильный толчок в плечо заставил Авдентова повернуть машину к шоссе. Бой шел и по ту сторону возвышенности. Навстречу ему вырвалось откуда-то зеленое авто, мелькнула белая повязка на рукаве посредника, за нею гнался мотоциклист, пригнувшись к рулю, весь запачканный грязью; влево, в тылы «синих», галопом летели эскадроны кавалерии… Фронт обороны становился фронтом широкого наступления…

Укрывшись в дубняке, Авдентов проверял машину. Канонада продолжалась, отодвигаясь вправо, к морю… Солнце поднялось над лесом, и теперь — горячее, гривастое, как скачущий конь, мчалось в гулком небе.

Промытая дождем блестела нежная зелень, искрились и блестели на листьях ртутные капли.

Непривычный, как землетрясение, кончился первый бой, но Авдентов чувствовал себя напряженным, как в самый разгар схватки. Он пробовал и не мог уяснить, насколько значителен прорыв фронта противника и как будут учитывать в штабе личную его работу, если основное в сражении — огневые средства — действовали условно. И сам ловил себя на том, что бойцы, а среди них и он, на маневрах не имеют той ненависти, которая в будущем объединит все вооруженные силы народа, чтобы опрокинуть вторгнувшиеся полчища врага.

Второй — фланговый — штурм на новом участке был успешен только вначале: пробившись к самому городу, танки привлекли на себя почти шквальный огонь. Заметив два гнезда на пологом холме, Авдентов погнал машину туда, замыслив раздавить станковые пулеметы… прислуга уже бежала, низко припав к земле. До кустов держидерева оставалось не больше двухсот метров, — он увлекся и заскочил дальше, чем следовало, тут же спохватился, — но было уже поздно!..

Прямо к нему катило авто посредника, глаза которого видели везде и все; посредник привстал с сиденья и быстро проговорил:

— Ваш танк выведен из строя, — и тут же записал в полевую книжку номер и время, когда произошло это.

Вся команда расплачивалась теперь за нелепое увлечение механика, — командир злился, а Авдентов с красным вспотевшим лицом, с растерянным и виноватым взглядом сидел в раскрытой кабине и не знал, чем исправить ошибку… Значит, действительно, толчок танка он по ошибке принял за сигнал командира, как выяснилось теперь. Но положение было совершенно безнадежно… Всех троих — ведь они «убиты!» — пошлют в тыл или даже в Анапу — место прежнего расквартирования части, и там они будут мучительно ждать, когда поручат им новое дело.

Тяжелой поступью шла машина обратно, и Авдентов с колючей завистью взглянул на колонну, где заметил и танк Зноевского…

Целых пять дней — длинных, скучных, каких-то растрепанных — томился инженер Авдентов в тылу, выполняя разные поручения, которые, мнилось ему, и даются лишь в наказание.

Небольшая станция была расположена в зеленой котловине среди лесистых гор. В свободные часы перед закатом он уходил туда, в горы, и бродил бесцельно, осматривая окрестность. Подавленное настроение мешало насладиться прелестью этой необыкновенной ривьеры.

При неудачах и несчастье мысль обращается прежде всего к другу и прошлому; осенью настойчивей вспоминаются картины лирической, возбуждающей весны, — он думал опять о Марии… В самом деле, ему давалось самое ценное — весна женщины, а он своими руками долго разрушал то, что сейчас был уже не прочь восстановить… Ведь те две женщины, дороги которых скрестились однажды с его собственной дорогой, потом, ушли куда-то, почти совсем не оставив следа, где-то затерялись в мире, и он не ощущал нужды интересоваться их судьбою, потому что они были только случайной и плохой заменой, когда пустовало сердце.

Он шел и шел в гору, ветер со свистом шумел в сухой колючей траве, скрежетали под подошвой острые побуревшие камешки, — потом повернул обратно. Навстречу ему тянула солоноватая горечь моря и полыни, давно отцветшей. Обильная, густая тишина копилась в котловине, где осела станица, и даже выстрелы вдали — короткие и глухие — как-то не нарушали здешнего покоя.

И вдруг Авдентов спросил себя, точно прозрел: «А что, если она осталась не одна?..»

И впервые за все эти месяцы чувство стыда, жалости и раскаяния охватило его: «Чего мне не хватало, чего я искал, когда все так естественно и просто?.. Я — инженер, буду где-нибудь на заводе… своя семья. Ну чего, чего искал я?..»

Звонили ужинать. В столовую валили красноармейцы всяких родов оружия, молодые, безусые люди, остававшиеся в запасе — на всякий случай.

Тут, за столом, и получил он письмо.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ГЛАВА II Разговор с морем

Письмо захватило его врасплох, — и все прежние противоречивые, недодуманные до конца суждения сразу свелись к одному: он проглядел свое счастье! Видно, слишком легко, без борьбы оно досталось ему тогда, потому так мало и ценил человека, которого нужно было беречь, беречь для себя, для нее самой, для будущего, которое могло быть и должно было быть общим.

Письмо плутало долго, — да и послано на десять дней позже того, как было написано, — и с ответом нужно было спешить… Но какими словами оправдать перед ней свою прошлую жестокость и равнодушие?

Душевная сумятица не унималась в нем, когда перечитывал письмо вторично.

Ужин кончился, помещение опустело и стало мрачным. Придя в палатку, он узнал о приказе — выступать спешно, а спустя полтора часа их машина уже действовала на Ниберджаевском перевале.

За это время, пока Авдентов находился в тылу, «синих» сбили с главных высот, господствующих над Новороссийском, заняли подступы к нему, огнем прочистили ложбины, ночью захватил Кабардинку воздушный десант, успевший к утру закрепить прибрежье и отрезать путь к отступлению, а вскоре краснодарская дивизия и анапская группа овладели и городом.

Помня свою оплошность в первом бою, Авдентов Михаил не повторил ошибки, но самочувствие его стало еще тяжелее. И даже в те минуты, когда войска победным маршем шли по главной улице, направляясь к лагерям, встречаемые всюду восторженным народом, не просветлели его мысли.

Зато ликовал Степан Зноевский — его приятель, у которого началось и закончилось все так блестяще, — в тяжелой поступи его танка Авдентов находил что-то особо торжественное. Они сдали обмундирование, снаряжение, почистили и смазали машины. Разбор маневров был назначен на третий день, но молодые инженеры не участвовали в нем, потому что были только рядовыми танкистами.

Все же любопытно было узнать о выводах комиссии, и Степан Зноевский — веселый, возбужденный, точно ученик накануне каникул, — убежал перед полднями к комбату.

Море было особенно беспокойно, ибо неистовый шабаш ветров, издавна облюбовавших эту местность, взбудоражил его зыбкую и гулкую глубину. Возникая где-то в отдалении, катились к берегу шумные, грохочущие валы, закручиваясь снежно-белым каракулем на бирюзовых гребнях, и здесь, на каменных заплесках, погибали. Дули злые северные ветры, подобно смерчу подымали на дорогах облака пыли и даже подбрасывали вверх мелкую гальку, которой был усыпан широкий пляж, дугой изгибавшийся по заливу.

Спасаясь от шторма, ушли корабли на рейд и там, уже помирившись друг с другим, дремотно покачивались на высокой упругой зыби. Правее лагеря, напротив песчаной узкой косы, которая далеко выдавалась в море, виднелся, подобно минарету, Дообский маяк, а напротив него поднималась гора Колдун, упиравшаяся мохнатой шапкой в дымчато-голубое небо; по сравнению с ней миниатюрными казались и портовый город, и бурные складки каменоломен, и корабли на рейде.

Гора и море господствовали над всей местностью, увлекая мысль в бесконечную, даль, в предысторию этого края… Одно нашествие сменялось другим, — братоубийственная резня затихала ненадолго, и вот опять лилась обильно кровь на потемневшие страницы истории народов… Торговля людьми; невольники на галерах сидят за веслами в душных вонючих трюмах, тоскуя по родине, по детям, отнятым и увезенным в Афины, в Геную, в Стамбул купцами и пиратами, рыскавшими по Черному морю в поисках добычи… Судьба занесла сюда однажды и знаменитого скитальца грека, пропевшего песню о своем путешествии…

Древние башни и другие следы отшумевших столетий еще и сейчас можно обозревать на изломанном прибрежьи. Бухты здесь были удобны, природа прекрасна, только хлеба и воли недоставало народам, чтоб почувствовать радость полного общения с ней. Недаром пророк востока, как гласит одно предание, повелел однажды морю выбросить из своих глубин все накопленное золото, отнятое морем у разбойников, — но не хватило и этих запасов, чтобы нищие и рабы насытились, поменяв золото на хлеб, — так много было голодных.

Это чудесный, солнечный край изобиловал бедным людом, виноград и пшеницу его отнимали сильные иноземцы, и только с недавних пор край живет мирно, и собственные корабли стерегут его покой…

Раздумывая об этом, Авдентов сидел на берегу лицом к морю, обхватив руками колени и мечтательно глядя перед собой. Ему пригрезилось даже: в зеленой ложбинке между гор, где солнце припекает весь день, вызревают тяжелые гроздья винограда… в белом платье склонилась над кустом Мария и зовет его, чтобы подошел к ней и взглянул на плоды ее любимых забот… Мечта была наивна, но тем сладостней было поверить в нее хоть на минутку…

Точно разбуженный, он встряхнулся от крика и, обернувшись назад, увидел Степана, размашисто шагавшего к нему. Он был тоже в штатском — в новеньком, хотя и дешевом костюме, в старых желтых полуботинках и с веткой тутового дерева в руке.

— Привет убитому! — воскликнул он, восторженный и немножко развязный. — А я тебя там ищу… Прощаешься с морем? — И раздевшись, лег на песок рядом. — Рыбак, а где твой невод с золотой рыбкой да молодая старушка с новым корытом?

Шутка Зноевского попала в самый нерв.

— Рыбак — в море, а молодых старушек вообще не бывает, — неохотно и тяжеловесно ответил Авдентов.

— Ты что-то кислый нынче…

Степан, набирая полную горсть разноцветных камешков, любовался ими, пересыпая из ладони в ладонь: прекрасны были они, эти отшлифованные полупрозрачные слитки, над которыми так много потрудилось море; на одном отпечатаны слоистые скалы и зеленый прибой, на другом — голубое небо с островком зелени, на третьем — бирюзовый или агатовый глазок, — затейливая мозаика!

— Мишка, смотри: их даже можно дарить при нашей бедности.

Авдентов усмехнулся невесело:

— Если ты будешь дарить всем женщинам, которых знал, то, пожалуй, и камешков не хватит.

— Не совсем так, мон шер… Но… зерно истины в ваших суждениях есть. Ничто так не ослепляет душу, как лесть приятеля, — театрально произнес Степан. — А знаешь, маневры кончились блестяще для «красных», и новые наши машины оправдали себя полностью!.. Прекрасные боевые единицы — таково мнение специалистов… Приятно, черт возьми!.. Жаль, что ты сорвался. Хотели сдать на «отлично». Досадно! Но ты не переживай… война, очевидно, будет не скоро, и у нас есть в запасе время подготовить себя еще лучше. «Убитый» может взять реванш.

Чуть поодаль от них, по всему пляжу, лежали на песке красноармейцы, купались, заплывая очень далеко. Их было такое множество, что берег казался бронзовым от загорелых тел, а вода пестрой. Зноевский лег, подставив солнцу греть свою широкую спину. Потом повернулся вверх лицом, прикрыл голову полотенцем, раскинул руки и бездумно запел:

Никакой утраты у него не было, женщин любил он весело и, расставаясь с ними, не жалел; простора в жизни ему вполне хватало, а путь был прямой и ясный.

— Видишь ли… я тут в философию ударился, — сказал Авдентов с напускной иронией. — Ошибка в бою — само собой, но меня кольнуло еще другое.

— И больно?.. Поделись, если не так секретно.

Разнеженный солнцем и морем, Зноевский лениво слушал.

— Не своим делиться просто, — схитрил Авдентов, желая застраховать себя от неминуемых расспросов. — Представь себе: у каждого своя любовь, свое счастье… Оно идет к тебе навстречу и вдруг — прошло мимо.

— Хм… мимо? — удивился Степан. — Этого не может быть. Если оно только еще хочет пойти ко мне, — то я тут же сгребу его в обе руки. Мое — так уж мое!.. и зачем оно пойдет мимо, когда указан точный адрес?..

— Но вот бывает в жизни… и очень часто. Помнишь: Онегин и Татьяна?.. «А счастье было так возможно, так близко…»

— Там же иная ситуация, — пояснил Степан. — Иные люди… А ты о ком все-таки говоришь?.. Не о себе случайно?..

— О двоюродном брате… получил от него письмо.

— Так посоветуй ему найти другую… в наши годы это не трудно. А вообще, по-моему, это — не проблема: надо перейти на сторону разума, а не чувства. Герои нашего времени живут несколько иначе: для них доступно и то, что очень далеко. Не знаю, как в странах Востока, а на Западе, как можно судить по литературе, и у нас измена ему или ей уже давно не волнует общество.

— Хотелось бы опровергнуть это.

— Попробуй, — не сдавался Степан. — Уже доказано жизнью, так сказать, историей, что честность давно перешла из области любовных связей в иную сферу, туда, где разрешаются вопросы гражданского долга…

— Но семья и долг гражданина или гражданки — не антагонисты. Соединение их — естественная форма человеческого общежития. А любовь — основа семьи. Почему же в таком случае она не может волновать общество? — возражал Авдентов.

— Потому что главные рычаги — в труде, в политике, в классовом долге, а не в семье. Люди идут в гору, занимают позиции, становятся учеными, инженерами, партийными работниками, врачами…

— …и пока идут, перешагивают любовь, — досказал Авдентов. — А потом, когда дошли до некоторой вершины, получили прочное место в жизни, оглянутся назад — и видят, что любовь прошла мимо, и начинают жалеть.

— Это не правило, а небольшая сумма фактов. Но любовь, как постоянная и сильная привязанность, действительно, иногда мешает идти… Тут много всяких разновидностей, причин, условий, — в них разобраться труднее, чем в международных отношениях… Я исповедую одно:

Так говорит мудрейший из поэтов… читал, надеюсь?

Авдентов сердился, что его приятель даже в Гете находит оправдание своему ветрогонству:

— А все-же есть большая любовь, способная на жертву… с ней легче далась бы и дорога.

— «Я слышу весть, но не имею веры…» и говорю чепуху от радости… Однако ты говоришь так, будто я мешаю тебе или отговариваю обзавестись женой, ковриком на стене, диваном, комодом с зеркальцем… Пожалуйста, женись!.. и непременно пригласи на свадьбу. Я помогу даже произвести закупки, посижу с тобой на диване, а уж выпить — лучше меня не найти!.. До свету прогуляю… Но сам я предпочитаю переждать. — И опять началось прежнее озорство его бегущих мыслей: — Зачем торопить соловья: он сам споет одну песенку, потом другую, третью, потом успокоится и затихнет… Вот стукнет лет тридцать пять — тогда уж волен-с неволен-с, а женись. Себя не простужай, жену береги от дурного глаза, справляй именины и считай свои верстовые столбы. Знаю одно: жена у меня будет, будут дети — такие же глазастые, как я, озорные, — дочь и сын!.. сперва сын должен быть… я его на плече носить буду…

— С ветки на ветку скакать соловей больше не будет?

Степан не ответил и только засмеялся.

— И будешь тогда ночевать дома, — досказал Авдентов.

— Да, — вздохнул Зноевский. — В самом деле, Мишка!.. Живешь на этой большой родной земле, творишь большие и малые глупости, горишь в работе и вдруг — смерть!.. Чудовищная нелепость!.. конец… пустота… провалившаяся глина на могиле, а человека — нет!.. Помнишь, были с тобой на кладбище?.. Инженер, профессор, большое имя, орден… четыре тома научных книг, построил два завода — и вот, словно и не было его в живых!.. Ограда, трава, земля, кусток черемухи цветет под солнцем. И светит оно другим одинаково ласково… Я иногда думаю: неужели наука никогда не найдет средства против смерти?.. Какие дубы стояли, весь мир их видел и удивлялся. Гении!.. Какие оставили сокровища! — И нет их… а ведь жили, ходили по земле, смеялись, страдали, любили… Мишка! — воскликнул Степан, приподнимаясь. — А вдруг лет через триста найдут, найдут этот гормон бессмертия?.. а нас уже с тобой не будет… И вот представь: палит солнце, шумит прибой, и на этом самом месте, где мы теперь, сидят двое друзей — молодые, здоровые, умные — и говорят о солнце, о мирах, о счастьи, о детях, о любви, — а им обоим, примерно, по сто девяносто лет!.. а? Ведь может такое быть?.. Завидно, черт возьми!.. и поневоле грустно… Лопух на могиле — печальный символ человеческого бессилия… Чтобы осталась после нас память, — будем строить заводы и города… Ведь мы с тобой — не просто узкие дельцы инженеры, а инженеры жизни!.. Пойми, прочувствуй это!..

И опять вернулся к прежней теме:

— Ты говорил о брате… Она изменила ему, что ли?

— Нет, — ответил Авдентов. — Любили друг друга, собирались вместе учиться в институте. Он уехал первым, а потом решил, что она свяжет его, всякие заботы будут мешать учебе, росту… и охладел… Она ждала его. Потом он написал ей, что, мол, пора кончать… Переписка на этом прекратилась. Потом она приехала к нему в город, а его уже там не было… Теперь она пишет ему, что скоро выйдет замуж.

— Всерьез или пугает только?

— Он об этом не писал мне… Конечно, он понимает, что ошибся… Но теперь она, конечно, не поверит ему, если бы даже и написал ей, чтобы не выходила за другого… да и писать-то, наверно, стыдно.

— В таком случае необходимо: обогнать время, разбить все укрепления и выручить наших. — Только что закончив бой на маневрах, Зноевский и здесь предлагал чисто военную тактику. — А, честно говоря, я тоже неудачник: быстро схожусь с женщинами, но пока ни одной не встретилось, чтобы я особенно дорожил ею… Знаешь, мне хочется связать всю жизнь с такой, чтобы после, когда подступит старость, даже морщины ее и седина волос были мне дороги… Может быть, я ошибаюсь, ищу то, что не надо искать, или хочу видеть то, что явится само собой позднее, — но, честное слово, Мишка, меня это беспокоит серьезно!.. Лучше давай купаться… У каждого свои счеты и тяжба с так называемым личным счастьем, — закончил Степан.

Он поднялся, поломал свое сильное тело гимнастикой и, притворно громко охая, начал входить в воду. Следом за ним пошел и Авдентов, получивший в беседе с другом облегченье.

Море хлестала в грудь с такой могучей и озорной силой, что невозможно было устоять на ногах, и это по-детски забавляло. Степан нырнул под набегающий изумрудный вал, и минуты две не показывалась на поверхности его стриженая голова.

— Чудесно! — закричал он издали, высоко взлетая на волнах. — Вот оно — счастье! Мишка, ныряй до меня! Последний разок здесь, а там — «прощай, свободная стихия!» Гениально!..

Его восторг относился в равной мере ко всему — и к поэту, которого боготворили оба, и к молодости, которая кипела в нем, и к солнцу, сверкающему в непостижимой вышине, и к беспокойно ласковому морю, с которым расставаться жаль. Авдентов сразу позабыл свои невзгоды, и большое чувство радостного существования, точно вздыбленная волна, подхватило его и понесло туда, в море.

ГЛАВА III Незнакомка

Какие просторы! Какие безумно широкие степи бегут за окном! Все дальше и дальше от моря уносит, закусив удила и распустив черную гриву, железный конь, — и вот уже не различить, что там за голубой полупрозрачной кисеей — или знойное выжженное солнцем небо, опустившееся на грудь земли, или море, поднявшееся стеной.

От мягкой равномерной качки немножко клонит ко сну, но Авдентов чего-то ждет, бездумно комкая в руке дорожное рябое полотенце, а Степан Зноевский, положив ногу на ногу, старательно обкуривает трубку, купленную у грека для того лишь, чтоб осталась память о юге. Он изредка, украдкой, косит глазом на молодую женщину, которая сидит напротив.

Эта красивая, с горящим взглядом, спутница в белом крепдешиновом платье без рукавов, в черных лаковых туфлях, необыкновенно изящных, в маленькой белой шляпке, покрывающей голову с черными, чуть рыжеватыми, густыми волосами, могла встревожить хоть кого. А Степан был молод, и даже короткое одиночество томило его.

Он разглядел ее маленькие выхоленные руки с отполированными ноготками, дорогое колечко на безымянном пальце и несколько взволнованное выражение лица. Густой загар к ней очень шел. Чувствовалось, что она не привыкла держаться в обществе молодых людей, но это затаенное смущение добавляло особую прелесть к ее красоте.

Когда поезд отошел от станции, она долго рылась в большом чемодане, — Зноевскому удалось при этом стоять к ней близко и увидеть аккуратно сложенные ее наряды.

— Вы хотите переодеться? — с подчеркнутой вежливостью (он умел это) спросил Степан.

— Да, — нерешительно ответила незнакомка.

Оба тут же вышли в коридор, где коротал время за столиком четвертый пассажир из их купе — одутловатый белый старик с маленькими красноватыми глазками, похожий на сектанта или на попа закрытой церкви. Несколько минут спустя девушка, уже в тельном с вышивкой халате, в других туфельках и носках, показалась в двери с полотенцем и мылом в руках. Зноевский прижался спиной к перегородке, чтобы пропустить незнакомку, но в проходе было тесно, и она коснулась его плечом. Острый, колдовской силы, запах духов окутал Зноевского.

Проводник приготовил постели, маленькое купе стало еще теснее, но уютнее. Незнакомка легла на нижней полке, которую великодушно уступил ей Авдентов… Он так и не написал ничего Марии.

Степану по доброте судьбы выпала на долю приятная обязанность занимать свою спутницу.

Прикрыв одеялом ноги, она читала книгу, иногда поднимаясь на локте и заглядывая в окно, а Зноевский продолжал украдкой следить за ней, но так, чтобы приметила, — и дивился ее преображению: в самом деле, она стала как-то естественнее и смелее.

«Утомленное солнце нежно с морем прощалось», — напевал тихонько, про себя Зноевский.

Гаснул в степи закат, голубое небо постепенно набухало сумерками.

— Вам темно? — спросил он негромко, начиная с этого свою разведку. Щелкнул выключателем, но света не получилось.

— Спасибо. — Незнакомка улыбнулась его напрасной предупредительности. — Вы были на курорте? или с маневров?

— Да, на курорте… А вы? — спросил Зноевский.

Последовал быстрый, почти рефлекторный ответ:

— Я гостила у подруги. У ней муж — летчик. Теперь — в Москву, домой.

А ему почему-то подумалось, что в ее словах столько же правды, как и в его собственных, — игра начинала быть забавной. Он опять набил трубку «золотым руном», но закурить при ней не решался.

— Ничего, курите, — разрешила она. — Только не очень дымите. Изредка я курю тоже.

— Но моя трубка будет дымить, — предупредил Зноевский.

— Ничего, дымите, — в тон ему сказала спутница.

Пошарив в карманах, он не нашел папирос, чтобы предложить ей, а лезть в пиджак приятеля было при ней неловко.

— Следующая остановка где? — опять спросила она.

Пришлось заглянуть в справочник. Так завязалась легкая беседа, и чем дальше, тем непринужденнее и проще становились оба, Зноевскому без труда удалось обходить сторонкой секретные места, на которые случайно, по неведению, натыкалась в разговоре молодая незнакомка. Он расспрашивал, откуда она, какая у ней профессия, — и она охотно отвечала.

Оказалось: пробудет она в Москве несколько дней, потом поедет в Ленинград, чтобы повидать родных; один брат у ней инженер и работает в Тяжпроме, другой — в торгпредстве в Америке.

Ощущение неискренности ослабевало в Зноевском, и, вспомнив восточную песенку:

он отдался на волю доброго случая, какого еще не встречалось в его короткой жизни. Вскоре он узнал ее имя — Рина Соболь.

Поздно вечером, когда поезд подходил к одной из больших станций, Рина с необыкновенной душевностью попросила его купить что-нибудь и ей, потому что она никогда не берет с собой в дорогу.

— А что вы любите?.. конечно, сладкое?

Используя подходящий момент, он с полминутки посидел у ней на постели. Свет падал на нее сверху, тень от густых кудрявых волос заслоняла чистый и умный лоб, а черные глаза тепло светились.

— Хорошо, я вам куплю пирожное и апельсинов.

Тут внушительно и довольно естественно кашлянул Авдентов, но Степан не придал никакого значения этому предупреждающему сигналу, потому что об отступлении не помышлял. Он вышел из купе сильной, какой-то играющей походкой, и Рина Соболь проводила его долгим взглядом.

Все тише и тише мимо окна двигались здания, столбы, железнодорожные будки, проплыл над вагоном висячий железный мост, на котором стояли маленькие, почти игрушечные люди; и вот все остановилось.

Зноевский ушел, долго не появлялся, а поезд уже тронулся.

— Вот черт! — брюзжал Авдентов. — Не бежит ли за поездом? — И дотянувшись до окна, пробовал заглянуть, хотя и знал, что ничего не увидит. — Дурная привычка: всегда садится только на ходу, после проводника.

— Придет. Он, кажется, не из таких… А вы инженер тоже? — обратилась к нему спутница.

Вопрос был довольно неожиданный, — видно, Зноевский уже разболтал все, нахвалился! — и Авдентов, мысленно изругав приятеля, ответил ей не сразу.

Между тем, со Степаном не произошло ничего особенного. Идя по перрону, он заприметил за нарзанным киоском человека, невзрачного, крючконосого, как беркут, с деревянной ногой и с мешком за плечами. Не иначе, прятался от кого-то этот убогий человек.

Вплоть до второго звонка таился беглец, а потом поспешно заковылял к вагону. Но только вскарабкался на подножку, как настигла его «любовь» — низенькая, молодая, костистая бабенка, взявшаяся невесть откуда. С оглушительным визгом она вцепилась ему в штанину, а тот, держась за железные поручни, размахивал своей культяпкой, норовя отбиться, — и все же не смог… Поверженного на землю, она принялась молотить кулаками, приговаривая:

— Бежать, бежать от меня?!. Пострел деревянный, я всю силу мою на тебя потратила, а ты… и вещи мои забрал, шайтан постельный!.. В тюрьму посажу! Проси прощенья!.. Отпетый алиментщик! Куда тебя понесло?..

Вагоны бежали мимо, и Степан, не доглядев спектакля до конца, прыгнул в чужой вагон.

С пирожным, апельсинами и пирожками, завернутыми в бумагу, он торжественно вошел в купе; бронзовое лицо его светилось.

— Любопытный случай, поучительная история для неженатых, — начал он с ходу и запнулся, вспомнив о спящем старике. — Вместо четвертого вагона пришлось в девятый сесть и пробираться по чужой территории… Кушайте, Соболь…

Он любил всякие дорожные приключения и всегда, рассказывая о них, привирал, — а что уж сейчас тихомолком плел он своей знакомке, примостившись подле нее, осталось у него на совести.

Приключение совсем не интересовало Авдентова, он уснул и проспал всю ночь.

Утром Зноевский поднялся раньше всех (а может, и не спал вовсе), и уже заметно было, что он чувствует себя единственным полновластным хозяином нижнего этажа купе. Надлежало бы знать ему, что эта сомнительная игра стесняла Авдентова и крайне злила старика. Последний тяготился вольным поведением молодой пары и, демонстрируя свою враждебность, целый день просидел в коридоре, чтобы не видеть. Ушел и Авдентов, которому было не до них.

Зноевский и Соболь были довольны, что остались вдвоем.

Не умолкая, они болтали обо всем, что приходило в разум; а на остановках разгуливали по дощатым перронам. Он умел быть занимательным кавалером, не стеснялся в выборе тем и держался свободно, считая, что обо всем, происходящем в жизни людей, можно говорить с Риной, которая понимать умела.

Так, он рассказал ей о первом своем увлечении, когда ему было шестнадцать лет… Но это сделал скорее для того, чтобы узнать — замужем ли Рина Соболь.

— Да, была… пришлось разойтись через полгода. Но я не жалею. Хотя он был молод и обеспечен, но… поразительно скучен… Его не любили у нас в семье, папа тоже был против, — и я решила уйти… Нет, не раскаиваюсь.

Степану нравились люди — смелые, решительные, с честной прямотой поступков, только не совсем он верил, что развод произошел по ее собственному почину, да и самый повод казался несерьезным.

— А вы женаты? — просто спросила Рина. — Жена у вас красивая?..

— Я холост, — ответил Зноевский откровенно. — А красоту женщины ценю тогда лишь, когда она соединена в человеке с большим сердцем и чистой совестью.

Рина откинулась на подушку и выпустила голубое облачко дыма вверх:

— Это очень интересно… а скажите, что вы думаете обо мне?

— О вас?..

— Да… Случайно встретились… и так же быстро разойдемся своими дорогами… и не вспомните?.. Верно?

— Быть может и так… но вы, откровенно скажу, такая… Вас можно долго помнить…

ГЛАВА IV Голос из-за кордона

Авдентов уединился за свободным столом в салон-вагоне и, коротая время, просматривал свежий номер журнала. Сперва ему мешали довольно шумные, сидевшие неподалеку, две молодые пары, но потом он уже и не слышал даже, что беседа продолжается…

Особенное внимание привлекла статья известного буржуазного экономиста, который вертел цифрами, точно жонглер в цирке, но не решался или не хотел прокричать правду на весь мир — о двенадцати миллионах безработных и голодающих.

Дальше писал один врач своему приятелю в Англию:

Пораженный этим криком из-за кордона, Авдентов представил себе того молодого архитектора — умного, красивого, мечущегося по чужой стране в поисках работы, и подумал о себе. Работа сама искала его всюду: еще в институте его «сватали» на три завода и на новостройку неподалеку от родного города; он мог бы по карте, закрыв глаза, наугад ткнуть пальцем в любую точку огромных пространств, занимающих одну шестую часть мира, и там нашлось бы ему дело…

Он вернулся в купе. Степан и его знакомая смотрели в окно вагона. Ровные поля бежали бесконечно, вдали дымила какая-то фабрика, мирно паслись на злачных лугах стада; тут и там мелькали свежей кладки здания, новые мосты через овраги и реки.

Он сунул журнал Степану — читай, мол, это тебе полезно! — и пошел умыться. В вагоне было душно, песчаная пыль, прорывавшаяся в двери и окна, облепила его всего и стянула на лице кожу.

Зноевский читал вслух, вдохновляемый нежным вниманием своей спутницы, а когда кончил, Рина Соболь сказала убежденно:

— Да, там жить нелегко..

— А вы разве…

— Нет, я никогда не была за границей, но жена брата изредка пишет. — И улыбнулась без кокетства: — Могу вам составить протекцию.

— Спасибо. Пока не собираюсь. Но если бы послали, то, пожалуй, махну. Побывать там полезно.

— Инженеру даже необходимо, — уточнила Рина. — Новое в технике идет оттуда. Наберетесь опыта, увидите другой мир. О нем так мало доходит до нас. На деньги там можно купить все, все…

Она жалела очень, что год тому назад имела прекрасную возможность поехать к брату, но не пустила мать.

— Побоялась, что дочку испортит буржуазия?

— О нет!.. Просто не хотела пускать, пока не кончу института.

— Но вы все-таки не кончили?.. Отстали? Трудно давалось?

— Нет… была причина другая.

— Позвольте заглянуть в сердце, — напрашивался он, хотя уже и знал о нем многое.

— Вы очень любопытны… а я все выбалтываю… Вы умеете спросить так, что самой хочется рассказать… Но ведь, право же, это не нужно вам.

— Почему?

— А потому, что я с вами едва ли встречусь больше…

— При желании это возможно… и если бы вы разрешили…

— Вы серьезно?.. да?.. Сколько пробудете в Москве? О-о! так мало… Ну все-таки заходите, право. Я буду очень рада.

И Степан условился с ней о новой встрече…

В отделе кадров Совнархоза Авдентов Михаил долго ждал своего приятеля, но так и вошел один в кабинет, потому что до конца занятий оставался только час.

Пожилой, длиннолицый и черный зав. отделом сидел в кожаном низком кресле и очень внушительно говорил что-то своему приезжему посетителю, мерно ударяя о край стола маленькой, почти детски розовой ладошкой:

— Я бы вам, товарищ Дынников, и дюжину инженеров подбросил, но ведь и других чтобы не обидеть. В этом году кончило пять тысяч, — и всех мы разверстали по новостройкам. Автострою мы больше, чем другим дали… Правда?

Тот слушал скорее из вежливости, а не из интереса и, как заметил Авдентов, украдкой два раза взглянул на ручные часы: по-видимому, время ему было дороже, чем заву. Был он рус, в полувоенном, защитного цвета, костюме, с продолговатым, чисто выбритым лицом, энергичным и умным взглядом человека, привыкшего распоряжаться, руководить. По первому впечатлению, он был куда значительнее этого наркоматовского дельца, многословного и опрятненького, протянувшего через стол руку Авдентову.

Танкист доложил о себе; познакомились, и Дынников, задав три коротких вопроса, сказал:

— Едемте ко мне… У нас прекрасная перспектива. — Он сманивал молодого инженера, не теряя достоинства. — Это, говорите, ваш родной город? Ну и отлично. Соглашайтесь.

Выжидательная и молчаливая позиция зава благоприятствовала выяснению некоторых условий, которые интересовали Авдентова, — и он после этого решил.

— Когда едете? — спросил удовлетворенно Борис Сергеевич. — Послезавтра?.. Хорошо. Стало быть, вместе? — И уже к заву: — Я оставляю вам докладную… и буду очень просить и настаивать, чтобы мою заявку удовлетворили, хотя бы не полностью. — И, попрощавшись, он тут же ушел, не теряя больше ни минуты.

С бумажкой в кармане Авдентов опять расхаживал по коридору, на все корки распекая забывчивого ловеласа, не иначе засидевшегося у своей знакомки, но мысли его бежали уже туда, где на прежних пустырях воздвигался новый завод на берегу большой реки.

Наконец появился Зноевский и, точно беря препятствие с бою, влетел по лестнице, шагая через две ступеньки.

— Скорее, черт! — торопил его Авдентов. — Где ты крутился? Я уже получил.

— Куда?

— Автострой… просись и ты туда… Сейчас здесь был начальник… Только перед тобой ушел… У них не хватает людей.

— Это все так, но есть одно обстоятельство… Группу инженеров посылают в Америку… тоже от Автостроя… Не катнуть ли, а? — Красный от жары, взволнованный Степан торопился обдумать, взвесить все сразу, чтобы не прогадать при выборе одной дороги из многих, открывающихся перед ним. И опять шутил: — До Колорадо, оказывается, не так уж далеко нам!.. Богатое время!..

— Нет, я уж получил назначение, дал слово. Менять не буду.

— А мне как советуешь?.. Ехать?.. да? Ну, решаю! благослови блудного брата на новый подвиг… и не сердись, что заставил ждать… Была причина. Расскажу после…

Поздно вечером Зноевский пришел на вокзал проводить своего друга. Авдентов уже поджидал его. Времени было вполне достаточно, чтобы закусить и поговорить напоследок. Они заняли свободный, в углу, стол с чахленькой геранью и уселись напротив.

— Мистер Знойсон… Я не думаю, чтобы вы стали возражать, если я выскажу некоторые свои пожелания, — торжественно и длинно начал Авдентов, обращаясь к «американцу», который был нынче богачом по сравнению с ним, уезжающим на Автострой почти без копейки денег. — Дело в том, что я голоден, как десять тысяч безработных. В честь моих проводов и вашего скорого отъезда на «родину», соблаговолите заказать нечто вроде полного ужина с пивом… иначе у меня останется о вас плохая память.

«Американец» с подобающей серьезностью изучал меню: подле стола уже стоял человек с седыми могучими усами Мазепы, с полотенцем в руках, и терпеливо ждал.

— Что вы имеете сказать? — торопил Авдентов друга.

Тот задымил трубкой и театрально откинулся на спинку стула.

— О-о-о!.. пожальста, пожальста! Ваш желаний совпадаль с моими и я готовый буду заплатиль. Антрекот и пиво — олрайт! Пирожное — олрайт!

Официант таращил на него глаза, шевелил усами, но делал вид, что ему не раз доводилось обслуживать и иностранцев.

— У нас в Америк пьем виски и добрый янки боялься коммунистов, — продолжал Степан. — Но золото побороль страхи и завтра в СССР приехаль много американес…

Он перестал болтать, когда заметил, что с соседних столов обратили на него внимание.

— А все-таки, чудак ты, Михаил. Почему отказался? — уже серьезно спросил Степан. — Может быть, единственный раз в жизни такое восхитительное стечение обстоятельств… Ты понимаешь: А-ме-ри-ка! полгода жить, увидеть все собственными глазами, понюхать, пощупать, учить язык! — восторгался он. — А знаешь, я ведь у Ринки Соболь на квартире был, — конфиденциально сообщил он. — Хоромы, а не квартира. У ней брат в Америке, в торгпредстве. Блестящее знакомство, мне повезло. А дома — одна была и, судя по всему, ждала.

— Все в порядке, значит?

— О-о! Еще как! Одним словом: «и светит новый день в безвестной стороне». Могу доказать. — Он отпахнул борт пиджака и там, из кармана, выглянула голубая кромка письма.

— Покажи, — не поверил Авдентов, начиная завидовать случайно восходящей его звезде. — Однако ты смотри с этими заграничными письмами… не попади в историю. Их полагается почтой, — предостерег Авдентов.

— А что?.. Конверт не заклеен, письмо — чисто семейное.

Но замечание мнительного друга ошарашило его, и во избежание всяких непредвиденных случайностей пришлось строго проверить еще раз.

Авдентов, в свою очередь, ознакомившись с письмом, тоже не обнаружил ничего подозрительного… Привет Сарочке, добрые пожелания какому-то Эрнсту и просьба принять «молодого, симпатичного инженера-соотечественника».

Выпили еще пару бутылок, и Авдентова снова взяло раздумье:

— А все-таки не связывайся, Степан.

— Ты завидуешь, милый? Скажи откровенно…

— Немножко. Но считаю партийным долгом предупредить. Зачем тебе помимо прямой дороги, которую дало правительство, понадобилась эта любовная рекомендация? На свою силу не надеешься, что ли?.. или собираешься знатную и шикарную родню завести за границей?..

— Нет, жениться на Ринке не собираюсь: для будущего мне нужно поосновательнее, главное, попроще, понадежнее… а эта — хороша, соблазнительна, но ветрогониста. Короче говоря — легкая, скорострельная пушка…

Авдентов повеселел:

— Тогда к черту!.. Давай рви. — И уже сам протягивал руку.

Но Степан не дал ему и, поглядывая исподлобья по сторонам, медленно на мелкие кусочки рвал надушенный листок, потом сунул в пепельницу:

— Все кончено, — произнес он решительно.

Репродуктор уже извещал о посадке, инженеры поднялись, тут же, у стола, простились, вместе прошли два запруженных народом зала.

Михаил Авдентов все искал глазами в толпе нового своего начальника.

С полчаса пережидали они, пока минует очередь, — но Дынникова, очевидно, задержали непредвиденные дела. Приятели еще раз пожали друг другу руки.

— Ну, Колумб, до свидания!.. Передавай привет нашим, если увидишь, — сказал Авдентов, выходя на перрон.

…А три дня спустя Зноевский Степан с группой молодых инженеров уезжал в Ленинград, чтобы оттуда следовать дальше — в безвестную и заманчивую Америку.

ГЛАВА V Мария Дынникова

Каждую минуту жизни она готова была отдать ему, своему мужу, с кем надлежало идти до конца. Больше всего о нем и думала, устраивая новую квартиру на американском поселке, где они занимали один из коттеджей.

Все заботы по хозяйству лежали на ней, но она совсем не чувствовала их бремени. Наоборот, сознание, что все это необходимо ему, его большому делу, которое она умела ценить, приносило ей полнейшее удовлетворение и наполняло спокойной гордостью. По временам казалось, что работа в конторе отнимает у нее слишком много времени и она не сумеет впредь отдавать занятиям свой короткий досуг. Но муж настаивал, чтобы она сперва кончила курсы стенографии, — не бросать же на полдороге! — и потом готовилась бы во втуз.

— За четыре-пять лет — это уже не так долго — ты будешь инженером. Муж и жена — инженеры, это же прекрасно! и английский язык будем изучать вместе.

Мария охотно покорилась.

Месяц спустя она стала ходить на занятия, иногда Борис подвозил ее на машине. Она чувствовала себя польщенной, хотя и стыдилась сознаться в этом себе, замечая, что курсанты смотрели на нее с любопытством, женщины и девушки с завистью, а преподаватели уделяли ей внимания больше, чем кому-либо из курсантов. Многое в математике было ей на первых порах непонятно, трудно, но она не хотела просить Бориса, чтобы объяснил: он, конечно, уставал за день, возвращаясь почти каждый день не раньше одиннадцати вечера, а утром в восемь часов уже уходил из дома.

В выходные дни бывали у них гости — Колыванов с женой, начальники цехов, с кем был дружен Борис; иногда катались на яхте, что особенно нравилось Марии. Возвращаясь на поселок, Дынников правил машиной сам, и Мария с душевным трепетом глядела вперед, словно этим могла спасти от возможной катастрофы. Но все кончилось благополучно.

Перед отъездом Бориса в Москву они гуляли в Стрижовой роще… Утомленная прогулкой и солнцем, взволнованная и счастливая, Мария поднималась по лестнице, идя следом за ним, неся на руке синий шелковый плащ.

Надев домашнее платье, она принялась готовить чай, а он ушел на балкон, чтобы просмотреть газеты. В кабинете трещал телефон, она подбежала сама, чтобы понапрасну не отрывать Бориса.

Сережка Бисеров поздравлял ее с законным браком, извиняясь, что не мог этого сделать раньше по причине шести нагрузок, которыми наградили его «за голубые глаза», — как говорил он.

— Мы с Настей собирались зайти, да как-то неловко, — кричал он, находясь где-то неподалеку.

— Откуда звоните? — заинтересовалась Мария.

— Со стадиона. Вы не сердитесь, что позвонил. Мы очень рады, что в жизни у вас перемена к лучшему. Честное благородное. А теперь до свидания, но трубочку свою не кладите, тут хотят поговорить с вами еще.

И уже другой знакомый голос, который отличишь от многих, спрашивал:

— Маруся, ты узнаешь меня?.. Нет?.. Узнала? Ну вот это я и есть — Настя Горохова. Нынче я тебя на даче видела, махала рукой. Ну!.. А как живете-то? Я к тебе забегу, когда его не будет дома… Стесняюсь.

— Ну что ты!.. Заходи, буду очень рада.

— А мы о тебе часто-часто вспоминаем… А прислуга тебе нужна?.. Я так и знала… У меня для тебя надежный человек есть!.. Галка-то в больнице лежит, вот и приехала к ней мать… Она жить здесь будет и тебе всякую домашность справит… Старушка тихая и лениться не умеет. Так я пришлю ее…

Внимание друзей, с которыми она не порывала прежней связи, порадовало ее, и она опять приглашала их к себе. В спальне вдруг что-то резко стукнуло. Не зная, что могло быть это, она торопливо пошла туда. Сильный порыв ветра еще раз ударил створкой, и она, откинув тюлевую занавеску, спускавшуюся чуть не до полу, закрыла окно.

Увидев себя в зеркале, остановилась; потом перевела взгляд на портреты — свой и мужа, — висевшие над комодом. Портреты были одинаково большие, и лица немного обращены друг к другу. Она рассеянно улыбалась со стены, чуть приоткрыв рот. Глаза Бориса устремлены в одну точку, между бровей сердитая неглубокая складка и губы плотно сжаты, — но все в нем было так привычно и не таило в себе ничего, кроме душевной простоты и внутреннего тепла, в котором росло и крепло ее доверчивое чувство. Она смотрела на него охотно, с удовольствием и нежностью. Она гордилась и тем, что носит его фамилию.

Мысленно оглянувшись назад, она на минуту сравнила: что было у ней раньше, в деревне, и чем владела сейчас… Там был у ней душевный застой, ничем не оправданное мечтание, постоянное ожидание, что Михаил вернется: там она жертвовала всем, что имела в себе, и он отплатил жестоким уроком. Кроме страданий, там было все непрочно.

Теперь же она владела богатством — огромным, надежно устойчивым, которое заключало в себе не только домашний уют и материальную обеспеченность, а нечто неизмеримо большее, способное жизнь заполнить до краев… Она будет учиться во втузе, работать здесь. У ней будут дети; Борис, конечно, будет любить их; он бережет ее, помогает ей расти, чтобы стала с ним вровень…

Да, она уже могла со спокойной уверенностью смотреть в будущее; могла не только угадывать его, но и ощущать как реальность — видимую, осязаемую, — в которой знала, какое место принадлежит ей.

Чувствуя себя необыкновенно легкой, подвижной, она прошла в кухню, где уже закипал электрический чайник. Она стояла над ним, поглядывая в окно на зеленую луговину у опушки леса, где молодежь играла в волейбол. Под светлым кленом сидела поодаль от всех юная парочка, прижавшись друг к другу, и ничто, кроме самих себя, наверно, не занимало их в этот предвечерний час… Но даже легкого воспоминания не пробудила в Марии эта сцена… Мертвые корни не оживут.

Мария Дынникова уже приучила себя к мысли, что жизнь ее началась только здесь, а в прошлом немногое было достойно воспоминания… Она содрогнулась от неожиданной догадки, что когда-нибудь, возможно, произойдет случайная встреча, ненужная, никчемная, досадная!.. Нет, Мария не хотела ее, да и сама встреча казалась ей совершенно невозможной…

Приготовив на стол, она пришла позвать Бориса.

— Иду, иду, Муся, — пробормотал он, отрываясь от газеты. — Кто говорил с тобой?..

— Настя Горохова и Бисеров… ты их знаешь?

— Как же, как же… Бисеров у нас отличный комсомолец… И ту знаю… Простушка такая, и голос, как у мужчины, а по работе — лучший бригадир.

Мария подала ему стакан, потом села напротив и начала рассказывать, о чем говорили с ней по телефону.

— Да, да, — охотно согласился он. — Если старуха надежная, то непременно взять нужно… Это разгрузит тебя, облегчит учебу. А знаешь, я очень доволен тобой: ты нынче хорошо держалась с Гайтсманом… Он ждал, что напомнишь ему о статейке Подшибихина. Тот борзописец в газету к нему просился, но Гайтсман, будто бы, не взял. Я чувствую, что он все-таки прикармливает его. Странный человек. Кстати, он выкинул еще одну штуку: у механического транспорта мы взяли на рейде плоты, так Гайтсман написал в крайисполком. Меня вызывали…

— И чем кончилось?

— Стройка ответственная, а лесу действительно не было… отругали, пригрозили взысканием… Одним словом, неприятная история.

Советуя ему быть впредь осторожнее, чтобы не подвергать себя риску, Мария сказала:

— Я еще тогда боялась этого, когда была у тебя в Ключихе, — помнишь?.. но не стала вмешиваться…

Незаметно разговор естественно перешел на то, что было дорого для обоих: вспомнили первые встречи, первые, еще не остывшие слова и первую поездку в автомобиле — ночью в дождь, когда их жизни слились в одну…

Столовая была просторна, чиста! Борис Сергеевич старался отвыкать от прежних холостяцких привычек — мусорить всюду. Кое-чего не хватало пока из мебели, и он просил, чтобы она посмотрела в магазине, что можно выбрать.

И спросил о книге, которую дочитывала Мария:

— Как тебе нравятся Мак Аллан и маленькая Мод?..

Мария принялась рассказывать, что думала об этих людях, о безграничной преданности Мод своему мужу и его большому делу, о безнадежной любви к ней ее друга юности Гобби, которому не выпало на долю счастье. Печальная судьба маленькой и нежной Мод с ребенком, убитых разъяренной толпой, вызывала в ней неподдельное чувство горечи и сожаленья.

А Борису нравилось больше всего прочего само движение, размах невиданной стройки и могучая организаторская сила инженера Аллана, прорывшего туннель под океаном, чтобы соединить Америку с Европой.

То были далекие, чужие люди, и все-таки какие-то осязаемые нити протянулись от них в эту комнату. Конечно, Мария была далека от мысли, чтобы мужа сравнивать с Алланом, тем более не могла сравнивать себя с маленькой и безупречной Мод, — однако, кто укажет границы возможного и невозможного в помыслах!..

Два раза в продолжение этой беседы, в обстановке семейной тишины и прочного уюта, Борис будто непредумышленно перехватил взгляд жены и несколько мгновений смотрел ей прямо в глаза, — но они были так откровенно доверчивы, чисты, что он опять, еще больше, чем прежде, поверил в единственную ее привязанность, в ее крепнущую с каждым днем любовь.

Втайне он иногда ревновал ее к прошлому, однако избегал унижать себя и ее подробными расспросами. Он и сейчас не знал имени того человека, кому отдала она свою юность.

ГЛАВА VI Дороги скрещиваются снова

За три дня до отъезда Бориса Сергеевича в Москву Колыванов, ввиду исключительной важности событий, созвал внеочередное партийное собрание. Марию пригласили стенографировать.

В большое здание щиткового клуба собрались коммунисты и кандидаты; все собрания, намеченные прежде на этот вечер, были отложены.

С информацией о ходе строительства первым выступил Дынников. Ровно две тысячи сезонников, — будто кто отрезал! — хлынули в деревню на уборку хлеба и посевную работу, немало людей поверило слухам, что завод израсходовал все ассигнования на этот год и строительство будет свернуто. Стало некем восполнить эту чудовищную убыль. Многие ушли, даже не получив расчета, не предупредив об отъезде… Квартальный план сорван на всех участках, бригады поредели. Следовало принять срочные меры, — что и было главным предметом обсуждения… Тридцать вербовщиков, выделенные тут же, должны были выехать в районы сегодня же в ночь, с наказом, о чем строго предупреждал Колыванов; в списке оказалась Варвара Казанцева и Настя Горохова… На целую неделю приходилось расстаться с Сергеем, уезжать ей очень не хотелось, — но она не отказалась от поручения… Посылали и Гайтсмана. Он ссылался на то, что «не на кого больше оставить газету», потом согласился. Но в ходе обсуждения отвели его. Мария не совсем понимала, почему Колыванов, переходя к следующему вопросу, переключил внимание конференции на международную политику партии и на новые попытки правых лидеров дискредитировать линию ЦК.

Мария поняла это позже, когда неожиданно для нее заговорили второй раз о Гайтсмане. Редактор, оказывается, направлял удары по таким хозяйственным мелочам, которые не имели существенного значения, зато упорно умалчивал о коренных вопросах жизни, и, как определил Колыванов, отходил в тыл, пока на фронте жестоких боев партии с правым уклоном будет одержана победа. Он усмотрел в этой мещанской попытке Гайтсмана желание переждать. Редактор облюбовал для себя примиренческую, выжидательную позицию, вместо того чтобы мобилизовать все силы общественности и партийной организации Автостроя на сокрушительный отпор правым.

— Неужели не ясно Гайтсману, — резко спрашивал Колыванов, обращаясь ко всем, — что партия не позволит правым вырожденцам ревизовать ее линию? Неужели Гайтсман не понимает задач большевистской печати?.. Разгромив контрреволюционный троцкизм, партия повела суровую борьбу с откровенно оппортунистическим правым уклоном, который (в обстановке развернутого социалистического наступления в городе и деревне) проводит линию на свертывание темпов индустриализации и, следовательно, — делает ставку на усиление капиталистических элементов в стране. На деле эта политика означает капитуляцию перед капитализмом. Возобновившиеся атаки правых направлены к тому, чтобы сорвать развитие тяжелой промышленности, являющейся базой реконструкции всего народного хозяйства и обороны республики.

Перед собранием Колыванов еще раз просмотрел все номера постройковой газеты за последний месяц и в подтверждение своих опасений действительно не обнаружил ни одной статьи, кроме двух своих. Гайтсман молчит до сих пор, и ни слова не проронил о злостных слухах, что завод будет законсервирован…

— Чем объяснить все это?.. Расскажите, Гайтсман… Я требую… Определите свое отношение к правому уклону… Для меня лично ваша линия не ясна… или мы это сделаем сами…

— Это уж слишком! — крикнул ему задетый за живое Гайтсман. — Я не давал повода к таким сомнениям.

Колыванов обернулся к нему, сидевшему за столиком президиума:

— Докажите, Пока вы ходите по площадке с веничком и собираете только мусор… Вы хотите сказать, что и мусор надо убрать с площадки, чтобы не мешал? Это правильно, но ведь печать — острое политическое оружие.

— Я знаю, что говорит товарищ Сталин о печати, — опять не утерпел Гайтсман, хотя и видел, что подавляющее большинство отнюдь не за него. Все чувствовали, что редактора «греют» за дело.

Колыванов не оставил замечание Гайтсмана без ответа:

— Плохо, что ваше знание — только головное, оно очевидно не идет от сердца большевика! А поэтому вы, разгружая себя от главных партийных задач, разменялись на мелочи. Не газету делаете, а дневник неполадок, ведомость мелких, незначительных аварий, кляуз, склок. Самый тон газеты — грубый, некультурный. Факты не проверяете, хватаете с лету, дискредитируете людей, докатываетесь до клеветы.

— Например? — взглянул на него Гайтсман.

У Колыванова — целая сотня фактов, и один из них относился к недавнему прошлому, когда в заметке «Прожектора» шла речь о начальнике строительства.

Мария вспыхнула. Ей досадно было, что говорят о ней, правда, не называя имени. Препирательства Гайтсмана раздражали Колыванова, но он хорошо умел владеть собой, и его спокойный, тяжеловатый тон вполне гармонировал с его сильной, точно выкованной фигурой и решительным, строгим выражением лица.

После него выступал инженер Штальмер, который пробежал залом быстро и так же быстро (Мария даже не успевала записывать) говорил, размахивая поочередно то правой рукой, то левой с одинаковой горячностью и вскидывая большую, точно лошадиную, голову, — как сравнила Мария.

Он не брал, собственно, под защиту Гайтсмана, — тот сам должен извлечь для себя уроки; деятельность правых вызывала в нем только гнев, о троцкистах он говорил запальчиво и всяко открещивался…

Да, он никогда не скрывал прежней своей причастности к их деятельности… Он многого не понимал тогда, недооценивал, потому что ему — приехавшему из республики Гондурас — трудно было на первых порах разобраться. Но вскоре сама жизнь, партия открыли ему глаза; он имел мужество порвать последние, некрепкие нити, связывавшие его с троцкистами, и разоружился вполне, — так и писал он недавно в своем заявлении.

Он готов работать под любым контролем, не откажется ни от какого поручения, которое доверит партия. До последней капли крови он отдаст жизнь на борьбу за генеральную линию партии, за окончательную победу коммунизма!..

Его слова — угловатые, разной силы и пестроты — гремели и раскатывались, точно в камнедробилке, и били в одну сторону, куда указывал Колыванов Гайтсману.

Саморазоблачение ошарашило многих, потому что было новостью, но он искренностью своей предупредил удар, которым могли свалить с ног. Заявив о своей покорности, он спас себя и, почувствовав это, вспомнил о других товарищах, которым «следует тоже подумать о суровом отношении к себе».

— Имя нашей действительности — революция. «Из самых жестоких ее ударов рождается ласка к человечеству», — выкрикнул он чужую фразу, взятую напрокат. И только минутой позже сообразил, что бухнул ее невпопад. Но она возымела свое действие: трудно было не простить иностранцу временные, не особенно глубокие заблуждения, когда он еще не вступил ногой на советскую землю.

Не вняв совету Штальмера, Гайтсман высек себя слегка: рука не поднялась ударить больнее. Низенький, упитанный человек лет тридцати трех, с розовым, чисто выбритым круглым лицом, с темными курчавыми волосами и беспокойным взглядом, — он был до этого собрания грозою многих, бил любого и сам оставался недосягаемым. А теперь, прижатый к стене, являл собою вид, обыкновенного смертного: на него нападали — и он защищался, как умел.

Главному колывановскому удару он противопоставил свою любовь и преданность партии, копание в мелочах объяснил желанием помочь строительству, которое для него дороже личной жизни..

— Я очень уважаю товарища Колыванова, очень принципиального, непримиримого большевика — руководителя, вскрывающего наши недостатки, — это поможет изжить их. Я ни в чем не могу упрекнуть его, но для меня иногда непонятен его подход к людям: то он суров и взыскателен, то слишком мягок и человечен… Всем нам известно, например, что спецодежды не хватает. Строители в претензии, когда на их глазах получают одежду люди, не работающие на площадке, и получают по записке самого Дынникова. Колыванов об этом знал!

По залу пробежал ветерок, — насторожились, — потом все стихло в ожидании новых разоблачений. Но их не последовало, потому что у Гайтсмана был всего-навсего единственный факт — выдача одежды старику Парфену Томилину.

Почему-то вялая, бесцветная нынче речь его была до того длинной и утомительной, что Марии казалось, — в зал вошла сама скука.

К удивлению Колыванова и Дынникова, Гайтсман пробовал еще загородиться тем, что и мелкие факты требуют к себе принципиального отношения, и тут же обмолвился!

— Если статья содержит пять процентов истины, то она уже имеет право быть напечатанной.

— А если к тебе самому подойти с такой меркой? — крикнула с места Варвара Казанцева, — тогда какое же решение надо о твоих делах вынести?..

Смех в зале не вогнал его в краску. Варвара Казанцева попросила слова и, не торопясь, шла к президиуму, — маленькая, невзрачная, в синем поношенном платье, поправляя красный на голове платок.

— Поскольку, товарищи, День печати давно прошел и Гайтсман тогда каялся, а не исправил свою политическую линию, я назову его только «пятипроцентным героем», — и пойду дальше. — Очень мирным, чисто женским движением руки она усилила убийственное значение фразы, вызвавшей дружное одобрение конференции, и, поглядывая в свою записную книжку, начала о том, что было в повестке главным.

Легко было писать за ней, и Мария Дынникова не пропустила и не перепутала ни одного слова. В том месте, где Варвара, начав было длинную фразу, нагромоздила четыре предложения и не смогла свести их в целый период, отчего мысль получилась ошибочной, — Мария переждала, пока выступающая не поправилась.

Вскоре, в числе обильно поступавших записок, в руки председателя упала еще одна, любопытнее прочих:

Колыванов вдруг обострившимся взглядом пригляделся к почерку, немного измененному, и передал Дынникову, который тоже ничем не выдал своего самочувствия.

Разумнее было сослаться пока на то, что автор записки не понимает известного лозунга партии, — Колыванов поднялся и, стараясь говорить спокойнее и убедительнее, разъяснение свое обращал ко всей конференции.

— Товарищи!.. Автор высказывает сомнение: можем ли мы нагнать передовые капиталистические страны? и нужна ли вообще эта напряженность строительства наших заводов? — На громкие возгласы: «Кто это додумался?» — Колыванов ответил: — Это пока не имеет значения, важен сам тезис… Вспомните: еще 230 лет до нас Петр Великий лихорадочно начал строить заводы и фабрики для снабжения армии, для обороны страны: это была попытка вырваться из старых тесных рамок, сделать страну независимой, пробиться к путям мировой торговли. В свое время он разрешил свою задачу… Мы пришли к власти в стране, страшно отсталой. Отсталость не нами придумана, а передана нам по наследству всей историей, и мы, взяв на себя труд полного преобразования страны на основе социализма, отвечаем за все — и плохое, и хорошее.

В перерыв, когда Мария и две других стенографистки в отдельной комнате расшифровывали свои листы, перепечатывая их на машинках, а секретарь куда-то вышел, оставив бумаги на ее столе, — появился Гайтсман и очень вежливо попросил:

— Вы уже перепечатали вопросы?.. Я заберу их… мы завтра даем информацию в газете.

— Хорошо… только, пожалуйста, подождите, — ответила она. — Мы очень спешим.

Чтобы переждать, он удалился, а несколько минут позже получил от нее всю пачку.

— Видите, какая у нас работа, — виновато улыбнулся он. — Ругают за все… Я рад за вас, что нашли свое место.

Еще не окончился перерыв, когда Борис, подойдя к ней близко, сказал на ухо о той же записке. Незаметно для других, она вынула ее из ридикюля и передала мужу: какое-то чутье подтолкнуло ее сохранить эту улику, которая попала потом в руки Матвея Колыванова.

Тотчас же после конференции, которая закончилась поздно, Дынников уехал в Москву, чтобы подтолкнуть в Совнархозе решение важных вопросов.

Мария собрала ему кое-что в дорогу, — наспех, потому что утром он забыл предупредить ее об отъезде, да и не любил брать ничего с собой; она почти насильно заставила его захватить плащ.

Суетилась подле него и старая Груня, припасая что-то, а потом, уже по дороге к вокзалу, он обнаружил в своем кармане несколько теплых пирожков. Машина несла их полем, стояла синяя ночь, и серп луны скользил между редких и жидких облаков.

— Когда вернешься? — спросила Мария.

— Скоро, Мусенька, скоро… Если ничто не задержит, то — через три дня…

— Я буду ждать… я встречу тебя…

— Хорошо… Ты — умница… Мы хватились записки, и если бы не ты — она пропала бы… Скучать не будешь?..

— Ну что спрашиваешь! — улыбнулась она с укором. — Да!.. ведь я в первый раз провожаю тебя! Какое-то странное чувство. Я совсем, совсем не представляю, как я буду одна… Наверно, мне будет очень скучно… — И во тьме искала его руку, чтобы чувствовать его тепло и быть ближе.

Он купил ей перронный билет, но до отхода поезда оставалось всего пять минут, и ей не пришлось посидеть с ним в купе. Она простилась с ним у вагона и, когда тронулся поезд, долго махала ему рукой.

В назначенный срок она примчалась опять в город и, оставив машину у вокзала, нетерпеливо ждала, глядя в ту сторону, куда текли голубые, подобно воде, рельсы…

Выдался необыкновенно жаркий день, все вокруг было залито солнцем. Пахло нефтью, — от нее черной была земля и шпалы. Высоко над путями висел мост, прокопченный дымом и сажей.

И хотя в тени вокзала было прохладнее, она ходила не торопясь по открытой площадке, с трудом унимая свои чувства. У ней так много накопилось, что рассказать ему!..

Она сознательно гнала время, день за днем, заполняя их работой, иногда выдумывала себе какое-либо занятие, чтобы не сидеть без дела: побывала у Насти в палатке на Медвежьем логу, где жила когда-то сама, уходила на прежнюю свою квартиру, отданную теперь Варваре Казанцевой.

Накануне встречи она легла пораньше, чтобы не проспать, и наказала Груне разбудить ее в семь утра, хотя поезд приходил в десять тридцать.

Минутная стрелка перронных часов редкими скачками двигалась к намеченной черточке, но все же оставалось еще полчаса. В ее душе был шумный какой-то праздник; люди, пришедшие встречать своих, казалось, улыбались и ждали так же взволнованно. Вспомнились родные, кто жил в деревне, и она почувствовала себя обязанной порадовать своих стариков известием о себе.

Карандашом, наскоро, она писала: кто ее муж, и как живут они теперь…

В туманной сизой дымке возникло темное пятнышко; оно будто стояло на одном месте, но быстро-быстро росло и как-то вдруг словно надвинулось разом… Еще не слышно было гудка, а белый платочек дыма уже приветственно несся навстречу… Марию обдало черным накаленным зноем, с грохотом и вихрем прогремело мимо, и вот, темно-зеленые, коричневые вагоны с открытыми окнами, откуда смотрели чужие лица, двигались мимо нее.

Перрон сразу заполнился пестрой толпой и шумом, у выхода образовалась темная очередь, и, как ни всматривалась Мария, — знакомое, родное лицо не попадалось на глаза.

Оглянувшись назад, она вдруг увидела, что открыт и второй выход, — пассажиры передних вагонов шли через зал. Она побежала туда, — но и там не нашла Бориса…

Какая досада!.. Чтобы не искать понапрасну, лучше подождать у машины…

Ей все еще не приходило в голову, что он мог задержаться в Москве…

Уже иссяк людской поток, а она все искала взглядом и, наконец, когда уже пропала всякая надежда встретить, решила, на всякий случай, заглянуть в буфет.

Счастливый строй ее мыслей был разрушен, усталость расслабила тело и, шагая почти пустыми, длинными залами, Мария уже знала, что не найдет.

И вдруг — столкнулась лицом к лицу с тем, кого совершенно не ждала.

Первое мгновение она не поверила, потом перепугалась. Удивление, испуг и ощущение какой-то беды охватило все ее существо, будто надвигалось видение человека, схороненного ею навсегда. Встреча — бессмысленная по своей ненужности, случайная, нелепая… он ей чужой совсем, — и Мария повернула обратно… Да, он для нее уже давно не существует…

— Маруся, — крикнул он, — Маруся!..

Она не хотела видеть его, ибо слишком явной была бесполезность объяснений, но сил хватило дойти только до двери. Когда она, опустившись на скамью, взглянула ему в лицо, — оно поразило ее своим странным выражением: почти детская открытая радость и изумление, искренний восторг и виноватая робость перемешались в нем.

Авдентов Михаил не знал, что ей сказать в эту чудесную минуту первой — после такого долгого срока — встречи, и только судорожно сжимал ее руки, не замечая, что она вырывает их.

— Маруся!.. Ты не поверишь, я так рад, так рад!.. Я виноват, я был глупцом… ты прости меня.

Она отняла свои руки, быстро овладевая собой и глядя холодно и строго в его глаза, горевшие неверным жаром.

— Что вы хотите этим сказать, Михаил Иванович?.. Умно ли вы поступаете и сейчас?.. Я замужем… и приехала встретить мужа, а не вас… Вы ведь не писали мне, что приедете?.. правда?

Больнее этого нельзя было ударить. Он, кажется, простонал, опустился на скамью и, подавленный известием, умолк.

Его молчание было, наверно, тягостно, но ей-то теперь что до него за дело!.. Он был уже не тот, о ком когда-то болела ее душа, о ком с трепетом, с напрасной надеждой и горькой тоской думала дни и ночи… О, если бы он захотел тогда, — все было бы иначе!.. Нет, нет, все произошло так, как должно было произойти, и она за себя совершенно довольна; она нашла свою настоящую семью, свое счастье, свое место, которые восстановили ее поруганное право, ее жизненное равновесие.

— Спасибо за урок, Михаил Иванович, — произнесла она, отчужденно глядя в лицо ему большими серыми глазами. От сдержанной грусти они были еще неотразимей и прекрасней.

— Ты мне писала об этом, — сказал он почти с мольбой, чтобы не повторяла больше.

— …и вы не ответили.

Обоим было нелегко, и Марии хотелось переменить тему разговора:

— Вы кончили службу?

— Да… и буду работать на Автострое… А ты где?

— Там же… в наше время удивительные бывают встречи. Правда?

— А кто он?

— Муж?.. Борис Дынников… начальник строительства.

Уже совсем упавшим голосом, какого никогда прежде не слыхала, он проговорил:

— Я встретился с ним в отделе кадров… Я не знал, кто он тебе… а он не знал меня… А я сюда ехал с единственной целью — найти тебя!

— Напрасно. — И с каким-то внутренним порывом, которому поразилась сама, сказала: — А почему ты раньше-то?.. — Ему нечем было объяснить свое поведение. — Теперь уже все кончено и нам нет необходимости встречаться…

Он не дал ей досказать:

— Ох!.. как это мучило меня и мучит теперь… ведь в последние дни я не находил себе места!

— Я этого не знала и не знаю. Во всяком случае, у тебя было время, чтобы решить. — Она поднялась, давая понять, что на том и следует кончить встречу. — Муж, очевидно, задержался… Итак, Михаил Иванович… я еду домой.

— Скажи, скажи откровенно: ты едешь туда с радостью? — допытывался он, желая знать, осталось ли в ее сердце что-нибудь от прошлой привязанности к нему.

Мария ответила не сразу:

— Я имею больше того, что ты мог дать мне, и больше того, чем стою сама. Он очень хороший человек и меня любит.

— А ты?

— Для вас это не имеет значения… Мне — пора ехать.

Мария Дынникова пошла к выходу, а он, пошатываясь, брел за ней, и все кричало в нем громким безнадежным криком… Она была одинакового с ним роста, но с маленькими женственными плечами, с красивой умной головой, которую он целовал когда-то, и сама она как будто цвела, дождавшись своей весны… У нее появился вкус, и она была хорошо одета…

— Я бы могла подвезти вас, но…

— Нет, нет! Мне еще надо в город, — солгал он.

В сторону отводя взгляд, она подала ему руку и быстро пошла к машине, а он жадными глазами глядел ей вслед, прислонившись плечом к каменной колонне вокзала. На глазах его не было слез, но тем мучительнее было страдание…

ГЛАВА VII Инженеры

Пятнадцать молодых инженеров, только что приехавших по путевкам СНХ, Дынников пригласил к себе и, когда ушел из кабинета задержавшийся было Штальмер, оглядел всех внимательным взглядом…

Он предварил свою речь вступлением, особо подчеркнув политическую остроту эпохи; страна и завод объединились у него в одно понятие — Родина, окруженная, как остров, неспокойным морем капитализма. Инженер, определив свое место в жизни, должен помнить: война не кончилась, хотя давно замолкли пушки на фронтах. Мирный рейс страны в любую минуту может оборваться, и потому драгоценен каждый час работы, каждый кирпич в новый фундамент мира, каждая балка, подпирающая это грандиозное сооружение, имя которому — гигант завод.

Упомянув об иностранцах, приглашенных сюда, людях большого опыта и знаний, он предостерегал молодежь — не быть излишне доверчивой, ибо «здоровое недоверие — основа для успешной совместной работы».

— Кто слепо пойдет за ними, тот сослужит себе и заводу плохую службу. Это не в наших планах.

Он сделал паузу, чтобы дать инженерам возможность подумать тут же, и Авдентов Михаил, стоявший в углу за неимением стула, сказал негромко, как бы пробуя свою силу:

— Они продержатся здесь, вероятно, недолго, и мы, действительно, должны научиться делать все сами. Не им, а нам работать на этом заводе…

— Да, да, — согласился Дынников. — Не будем предрешать вопроса, но помнить это будем. — И начал о другом: — Несколько иностранных заводов изготовляют металлоконструкции, и вот все они допустили ряд грубых ошибок… Мы обнаружили их сравнительно поздно, когда начали монтаж механосборочного. Плохо сконструированы верхние и нижние трельяжи. При клепке их приходится переворачивать. Монтажные заклепочные отверстия в сопряжениях элементов часто не совпадают. Нам приходится всякий раз производить развертку отверстий. Кроме того, само прибытие конструкций носит беспорядочный, зачастую хаотический характер.

Он говорил звучным, отчетливым голосом, но негромко, и мускулистые руки его лежали на столе спокойно, без движения. Это была деловая речь за столом, когда слушатели ловят каждое слово.

— Недостающие детали мы вынуждены делать здесь, на месте. Лишние издержки, увеличение рабочей силы, потеря в скорости темпов, — вот чем расплачиваемся мы.

Молодежь понимала, что начальник заранее предупреждал о трудностях единственно для того, чтобы зарядить упорством, волей к преодолению их.

Еще он говорил о темпах стройки, об ударничестве строителей, которое необходимо не только поддерживать, но и возглавлять, иначе жизнь перехлестнет через голову, обгонит.

— Вот и все, товарищи!.. приступайте к работе.

Начали подниматься, но еще не уходили, желая узнать, где разместят их, не имеющих крова. Начальник мог обещать немногое — дощатые бараки; но на первое время никто не потребовал большего, потому что почти все пришли сюда из студенческих общежитий, из армии.

Авдентов с пристальным и тяжелым вниманием смотрел на этого человека, кто преградил ему дорогу к Марии, какое-то двойственное чувство начинало в него вживаться; хотелось скорее уйти с головою в работу. Дынников стал его начальником, к которому придется часто обращаться, и в то же время следовало быть от него дальше.

Он мог поручиться за добросовестное выполнение своих обязанностей, но предвидел, что Дынников узнает о его отношениях к Марии (быть может, она призналась ему во всем), будет держать его на постоянном прицеле и за первый же промах, ошибку поторопится или убрать совсем с площадки, или засунет в такое место, где самому не будет смысла оставаться.

Случай свел их вместе, и Михаилу было бы крайне тяжело еще раз потерять Марию из виду. Было какое-то предчувствие, смутная надежда на будущее.

Теперь он положился на время, не угадывая, однако, что оно принесет с собой: или окончательную уверенность, что все прошлое зачеркнуто ею и останется ему только одно — примириться с этой утратой, или же на унылом горизонте его проглянет солнце…

Через два дня он почти столкнулся с Дынниковым в коридоре конторы, — тот очень быстро прошел в комнату чертежников с большим свитком ватманской бумаги, крикнув кому-то, оставшемуся в его кабинете.

Михаилу почудилось, что там, в кабинете, — она!.. и вот-вот появится в дверях, а Дынников вернется и увидит их вместе…

Сзади загромыхали те же шаги, — начальник прошел опять к себе и, глянув через плечо, бросил Авдентову:

— Через десять минут зайдите ко мне…

Дверь закрылась за ним плотно, и Михаил торопливо убрался.

«Начинается первое объяснение», — подумал он с неприязнью и непривычной робостью.

Свой срок он пережидал на пустыре, бродя неподалеку от крыльца, чтобы не прозевать Марию.

Ее все еще не было, а стрелка уже подошла к черте… Так и не придумал он, с чего начнет Дынников и как надо ответить ему на щекотливые вопросы… Однако Марии там не было… да и нелепо было бы, если бы муж стал при жене объясняться со своим любовным предшественником…

Начальник провожал до лестницы двух иностранцев — пожилых, важных, одетых с иголочки; один с длинной трубкой в зубах. Ему и говорил Дынников:

— Господин Брайсон… я с вашим мнением совершенно согласен. Организация монтажных работ не должна проходить в горячечных темпах аврала. Мы выровняем это.

Переводчик передал это Брайсону и тот закивал:

— Well, it can’t be otherwise. I strongly insist on it[1].

— Лихорадит нас хаотическое, некомплектное поступление металлических конструкций. Завод «Гумбольт» не оправдал наших надежд…

— You’ll regret it. Our company would certainly meet the complete scope of contractual obligations. But it don’t depend on you… You can’t be a private manager of this plant. See you later[2].

Дынников протянул руку Брайсону:

— Good-bye[3].

Авдентов вошел в кабинет. Его не пригласили сесть, и это подтверждало, что догадка Авдентова верна, — почти с первого дня начинались осложнения. Да, в его положении они были неизбежны…

— Вы с маневров?.. с одного фронта переходите на второй? — начал Дынников с полуулыбкой… — Вы были у Колыванова?

— Да, был… условия работы он обрисовал мне.

— Значит, мне осталось сказать немного… Вашим начальником будет инженер Штальмер. Мы его сняли с гавани и поставили на литейку.

— У него не шло, что ли?

— И не шло, и просился сам… Вы уже знакомы с ним?

— Видел всего два раза… член партии, кажется?

— Да… Он немец, от притеснений вынужден был уехать в Америку. Жил там три года. И нашел у нас вторую родину. Он, очевидно, еще не огляделся, людей знает плохо. Условия создали ему прекрасные, а получили от него пока мало, почти ничего… Впрягайтесь-ка вы…

Телефонная дробь брызнула у него под рукой, и он снял трубку.

Авдентов заметил, как сразу потеплело его лицо, сосредоточенное, с проступающей желтизной на щеках. Нетрудно было узнать, что это позвонила Мария. Он не мог слышать ни одного ее звука, да и Дынников перемежал ее речь такими короткими, обрывочными фразами, по которым не определить содержание их разговора. Потом кое-что Авдентову стало ясно: она хочет куда-то сходить непременно вместе с мужем… Она скучает без него и спрашивает, во сколько придет домой… Воображение насильно погнало его в чужие комнаты, где уютно разместились чужие вещи и куда его, конечно, не впустят.

Авдентова уже бесил спокойный, будто пресыщенный и усталый вид этого плотного человека, с неглубокой складкой между бровей, с продолговатым лицом, с русыми светлыми волосами. Он одет в защитного цвета гимнастерку, и ворот распахнут; на нем кожаные простые сапоги, и он шаркает ими под столом. Наверно, так же шаркает он, когда в домашних туфлях идет в спальню к жене, раздевающейся у зеркала…

Эта назойливая, неприятная мысль пристала к Михаилу, и никак не удавалось от нее отделаться. В нем все кипело. Он уже ненавидел Дынникова, ненавидел и презирал Марию, хотя и уговаривал, убеждал себя всякими доводами, что ревность — низменное чувство и что он не имеет права ревновать Марию…

Дынников спешил очень, вызвал к телефону Матвея Колыванова, и оба тут же уехали на машине в город.

Скоропалительный отъезд его был вызван, очевидно, серьезным вмешательством Брайсона.

Авдентову нестерпимо захотелось увидеть ее, расспросить о многом, — ведь так неожиданна и коротка была на вокзале встреча!.. Что-то сказать намеревалась она тогда — и не решилась, нет, сочла ненужным, и теперь он должен искать ее всюду, постоянно ждать случайной встречи. А даст ли это что-нибудь ему?.. не лучше ли поступиться всем?..

Он жил в бараке, в большой комнате, вместе с прочими молодыми инженерами; с каким-то остервенением бросался на работу, — вставал в шесть, приходил домой в десять вечера, усталый, напряженный, съедал свой хлеб и, с треском проиграв курчавому прорабу очередную партию в шахматы, заваливался спать, чтоб завтра, почти с восходом солнца, быть на участке.

Однажды он пришел раньше других; в бараке никого не было, и его потянуло к ее письму; он выдвинул из-под кровати свою дорожную корзину, которую Степан в шутку называл «телегой жизни», — и так, с письмом в руках, облокотившись на постель, читал, упиваясь грустной и тревожной повестью ее души… День за днем, шаг за шагом он сызнова проверял себя, приглядывался и к ней — уже далекой — жадным взглядом, и сквозь эту даль она становилась еще прекрасней. Забылось даже, что она здесь, рядом, и, качая головой, твердил с жестоким осуждением: «Как бесчестно все получилось… Оказывается, она знала меня лучше, чем я знал себя!..»

Его поражало теперь каждое слово, как откровение, — так могла, написать только женщина, пережившая очень многое, способная охватить зрелым рассудком свои чувства, умеющая найти в себе проникновенные слова для их выражения… Как богат ее душевный мир, в котором не смог и не хотел тогда, разобраться он!..

«Я должен увидеть ее», — решил он.

Наступал час, когда обычно возвращались с работы его сожители. Он вышел на крыльцо и, сидя на перилах, смотрел туда, где полыхал пожар великого заката… Там, расплавленное, вскипало розовой пеной какое-то зернистое небо, а в стороне, на северо-запад, тянулись горным хребтом снежно-белые облака.

К бараку скорым шагом подходила пожилая уборщица, недавно приехавшая из лесной ветлужской деревеньки:

— А вас тут девушка спрашивала.

— Какая? когда? — обернулся Авдентов взволнованно.

— После полден вскоре…

— Велела передать что-нибудь?..

— Да, письмо-грамотку… «Передай, говорит, непременно самому в руки». Я сейчас, — и, убегая к себе в комнату, громко стучала каблуками.

Он закурил, чтобы хоть этим умерить радостное беспокойство… Его не удивил в эту минуту неряшливо сложенный вчетверо листок прожелтелой бумаги с его фамилией:

Подчиняясь силе инерции, мысли его легко перескочили все эти вагоны, и только минутой позже повернули назад, к цифрам, подчеркнутым жирной волнистой линией. Он почесал за ухом, уперся взглядом опять в листок, а уборщица стояла перед ним и чего-то ждала.

— Вам, что ли? — спросила она.

— Да, да, мне… вагоны… завтра в шесть вставать… Не проспать бы. Вы разбудите меня, — и пошел к фонтану, чтобы холодной водой освежить голову.

— Авдентов, деньги получил? — еще издали кричал ему курчавый и низенький прораб.

— Нет!..

Приятели подошли ближе; один уже засучивал рукава, другой снимал рубаху, третий растянулся на лужке, ожидая своей очереди к воде.

— Как так — нет денег?.. У инженера должна быть в кармане постоянная сотня, а на сберкнижке минимум три тысячи, — пустословил безунывный прораб, тоже не имевший пятерки за душой. — Наша коммуна доверила тебе животы наши, а ты о благосостоянии нашем не печешься. Аванс тебе дали?

— Нет. Кассир пришел пустой, как грек. Обещает дать завтра, а у меня с шести утра и до полночи — пробка на участке: двадцать восемь вагонов… Здорово?.. Теперь график погоню вверх. Так что за хлебом сходи ты.

Он уже хвалился своим богатством, которое подвалило ему вдруг, а курчавый весельчак завидовал, вздыхая шумно:

— А я сегодня гавань принял от Штальмера… Худое решето: одни дыры. Ни лесу, ни камня, ни гравия… Хоть лыком эстакаду крепи… Чего он думал только, иностранная светлая голова!.. Теперь я понял, почему Дынников предупреждал нас… Ох и растрясет меня на этих кочках!.. беда!

— Зато денег будешь получать кучу, — заметил третий.

— Этого добра будет!.. а вот леса, железа — нет… Мне бы теперь плотов хоть тридцать!.. Я бы вывернулся… Миша, выручи: вагончика три одолжи мне… по-шабровски, а?.. Соседи ведь… Да, — вздыхал он, — придется и мне раненько вставать.

Где-то за поселком, — кажется, на Медвежьем логу, — играла плясовую чья-то гармонь, заливаясь на закате; потом дружные голоса запели волжскую песню; она крепчала и поднималась выше, и молодой прораб, обхватив колени руками и слегка покачиваясь, подпевал негромко.

ГЛАВА VIII Дни и люди

Утро выдалось тихое, ясное. В сонном воздухе возникали, постепенно нарастая, звуки. Обе бригады — Сенцова и Бисерова — были уже на площадке и осматривали металлоконструкции, когда пришел Авдентов, одетый по-летнему: было тепло, как бывает нередко осенью, после сухого и долгого лета.

От механосборочного цеха, вдоль белой стены, тянувшейся на полкилометра, полз гусеничный кран — их давнишний знакомец — на широких лапах, но уже с новой стрелой.

— Ба! — обрадовался Сережка встрече — «Ларион-американец»!.. С добрым утром, железная головушка, чугунно брюхо!.. Опять с нами? — Кран двигался прямо на них, и Сережка посторонился. — Эге, да ему и новую шейку с хоботком наставили. Товарищ прораб, разъясните ее назначение.

Авдентову с первого взгляда понравился этот бойкий веселый бригадир, со звонким жестковатым голосом, подошедший к нему близко.

— Это Штальмер приспособил, — вспомнил Бисеров. — На днях в газете о нем писали… и очень хвалили. А нам преподаватель рассказывал, что другие краны употребляют при разгрузке.

— Да, 20—25-тонный «Браунхойст» и «Огайо»… они, очевидно, заняты на прессовом и механосборочном.

День обещал быть весьма неудачным; «Лорейн» не мог осилить колонн, весивших каждая по три с половиной тонны, ни тем более пролетов с фонарем, весом в пять с половиной тонн, да помимо того, и радиус действия этого крана весьма невелик. Сущим недоразумением является присылка его на участок. Он поднимает только самые легкие части, и придется специально выбирать их с платформ.

Он сбегал в контору Штальмера, но того еще не было на площадке, терять же времени не хотелось, и Авдентов приступил к разгрузке.

В девять часов он опять сделал попытку объясниться со своим начальником, но не застал и теперь: тот ушел к Дынникову.

Прождав с полчаса, Авдентов два раза спрашивал по телефону, и оттуда ответили, наконец, что Штальмер будет на литейном через сорок минут. Дождаться его было легче, чем идти к Дынникову.

— Других поднимает рано, а сам спит, — нервничал Авдентов, думая, что единственная причина его беспокойства заключается в несогласованных действиях начальства.

Штальмер «утешил» его тем, что два «Браунхойста» освободятся не раньше трех часов дня, что Дынников торопится закончить сборку прессового цеха и раньше трех краны не придут. Авдентов развел руками, не сказав ни слова. Партия груза была значительной, срок дали жесткий, спозаранок пригнали людей, а оказывается — ничто не готово!

«Лорейн» медленно двигался вдоль железнодорожного полотна, и поэтому после пяти часов работы узкая площадка была сплошь завалена мелкими частями конструкций.

Солнце припекало сильно, облаками носилась по площадке взбудораженная машинами и ветром пыль. В обеденный перерыв Авдентов сбегал к фонтану, чтобы смыть с себя хоть частицу усталости, ходил в столовую и все поглядывал по сторонам — не встретит ли где Марию. Из соседнего магазина вышла молодая женщина, он нагнал ее, — но это была не та.

«Я позвоню ей», — решил он, совсем позабыв о том, что, собственно, и говорить больше не о чем.

Кран не прислали и в три часа — разгрузка явно срывалась, и ему ничего не оставалось делать, как идти к самому Дынникову с жалобой.

По дороге он думал: какая точность и порядок были в работе армии и какая неразбериха здесь!.. Ему уже казалось, что управлять танком, сидя в душной и раскаленной коробке, куда легче, чем быть инженером на стройке… И все-таки… «Да, да, я непременно позвоню ей», — повторил он, и вдруг остановился: у нарзанного киоска стояла она, глядя в его сторону.

Он подошел.

— Здравствуй, я очень рад, — улыбнулся он, — я только что сейчас о тебе думал… а вчера все почему-то ждал записки… и представь — получил…

— Я не писала вам… — и она пожала плечами.

— Но тем не менее, я получил. — Он смотрел ей теперь прямо в глаза и, кажется, сердился: — Да, не писала и, наверно, никогда не напишешь больше… Я говорю глупости, извини. Но действительно, я очень ждал… и вот получил приказ — разгружать вагоны… Идем, я хоть провожу тебя немного. Куда идешь, Маруся?..

— К Борису. В половине пятого он уезжает в город и мне надо наказать ему одну вещь. Боюсь, что запоздала.

У ней были свои дела, заботы, общие с мужем, никакого отношения не имевшие к Авдентову, и все же хотелось знать о них. Он даже спросил, когда встала она, с чего начинается его рабочий день, чем она занята вообще, — словно этим путем можно было пройти к ее сердцу и заглянуть, — что там теперь?

— О наших прежних отношениях ты говорила ему? — осмелился он.

— Вообще — да… а лично про тебя — нет.

— И хорошо к тебе относится?

— Я уже сказала в прошлый раз.

— Когда-нибудь, когда станет тяжело, мне можно позвонить тебе?

— Звони… пятнадцать, ноль и две тройки… но о чем говорить нам?..

— Хоть услышать твой голос… Какая ты стала! — восторженно и тихо вымолвил он.

— Кажется, все такая же.

— Нет. — Усилием воли он сдержал себя, чтобы не перейти черту, которая разделяла их жизни. — Нет… еще лучше, красивее… и дороже.

— Что вы этим хотите сказать? — взглянула она пристально. — Ну я тороплюсь.

Он первый протянул руку, не спуская с нее влюбленного взора, и в этот же миг промчался мимо, окутанный пылью, темно-синий «линкольн».

— Это он! — чуть испугалась Мария. — Как жаль… я сама же просила его, и я же… Он так занят. — И в голосе ее дрожала нотка сожаления и недовольства.

— Я не знаю, что ты поручила ему… но мне неприятно, если из-за меня произойдет хоть маленькая неудача или задержка в чем-нибудь.

— Вообще, не будем говорить об этом… Как устроился? — спросила она.

— Пока в бараке… четверо нас — коммуной. Вон наш барак, — и он показал рукой.

Мария недавно была в соседнем женском бараке и проводила там беседу по заданию комитета комсомола.

— Ты что на меня так смотришь? — спросила она, не понимая, к чему относится его грустное удивление.

— Еще придешь туда? — спросил он.

— Может быть…

— Когда?

— Если это нужно тебе — узнаешь сам… А в общем, советую не приходить… Это не нужно ни мне, ни тебе.

Он был готов идти с нею до ее дома, но она сказала, чтобы не шел дальше… И только издали с тяжелой печалью смотрел на этот веселый и уютный коттедж на краю леса, где жила она. Он проводил ее взглядом, любуясь ее фигурой, ее походкой, ее платьем — голубым и необыкновенно нежным, — словно кусочек незабываемого моря.

Такою и осталась она в его потрясенном воображении вплоть до того дня, когда произошла последняя и еще более неожиданная встреча.

Теперь его жизнь пошла какими-то толчками, порывами — от одной встречи до другой, — и, странно, даже работа его приобретала после встречи с ней разумный, четкий распорядок и привлекательную ясность… Да, он тяжко болел недугом, имя которому — безнадежная любовь, когда дни идут своей укороченной поступью, но никакой не предвещают перемены.

ГЛАВА IX В больнице

Он даже не отказывался от лекций на курсах, ибо лучше чувствовал себя, когда предельно загружен и вечер. Да и обязан был платить долг, возвращая свои знания народу, чтобы легче было двигаться вперед этой неисчислимой, как песок морской, массе, в чье сознанье революция вдохнула жажду к творчеству и почти детское любопытство к науке.

Он с удовлетворением разглядывал, как прорастают мужицкие плодливые поля, как возникают новые завязи мыслей и как звучат для этих людей, всколыхнутых горячим ветром, неведомые дотоле истины, подобно откровению, высказанные полвека тому назад.

Бисеров слушал Авдентова напряженно, внимательно, ловил каждое слово и удивлялся тому человеку будущего, которого с колыбели будут сопровождать науки.

Инженер заключил свою лекцию фразой Маркса, и, присутствуй тут Штальмер, он сказал бы, что Авдентов и сам увлекается без меры. Однако Сережка Бисеров попросил продиктовать ее, чтобы надольше сохранить в памяти.

— Я ее наизусть выучу, — объявил Сережка, поднимая палец кверху.

— Ее понять надо, — улыбнулся Авдентов.

— Я уже понял!..

Необычайно подвижный и чуточку нервный паренек — его хватало на многое! — Сережка был не только командиром молодых, но сумел по совету бюро комсомола внедрить и новые порядки: завел на всю бригаду одну общую расчетную книжку; людям не надо было теперь стоять каждому в очереди. Деньги получал сам и с точностью до копеек высчитывал, что причиталось каждому на руки.

— Если у кого сомненье, — предупреждал он, — проверяй, «не отходя от кассы», и по углам не шепчись. Тут не в церкви, обману и шельмовства нет.

В комсомоле стал Сережка своим человеком: ни от какого поручения не отказывался и, выслушав новое задание, только вскидывал руку к виску на военный манер и сердито бросал:

— Есть такой сорт! — А докладывая о результатах, произносил одно: — Готово!

За неутомимую энергию и легкий, игривый нрав приклепали ему новое имя — Орел. Под этой кличкой и шумел он на площадке, не узнавая себя — прежнего, которому и худые лапти были впору, и лень — по плечу.

В зале заседания райкома он сидел нынче всех ближе к Колыванову, которому ударный труд молодых был самой надежной подпорой. Дынников припомнил, как нанималась к нему мокроусовская артель и какие условия тогда выторговывал себе Бисеров.

— Это ж давно было! — конфузливо отпирался парень, невольно оглянувшись назад. — Теперь другое в уме…

— …Машина, — досказал Радаев, сидевший с ним рядом. — Когда-нибудь мы ее, голубушку, сделаем!..

То была вечеринка, когда-то обещанная Дынниковым, только люди сидели тут уже другие, кого не соблазнишь вином. Речь шла о том, как одолеть наступающую осень, когда удесятерятся трудности, когда зальет дождями развороченную землю, обледенеет металл и загудят холодные ветра в высоких стальных «стропилах».

Золотая, душистая и солнечная пора была кануном ненастных коротких дней, и в этот недолгий промежуток требовалось рассовать по баракам обитателей землянок и палаток.

ЦК партии указывал срок, не позднее которого должны быть закончены сорок девять, больших зимних бараков, а нарком Орджоникидзе каждую пятидневку спрашивал по телефону о ходе строительных работ; его интересовали и бараки; по его же приказу началась и ликвидация земляного поселка «Кавказ»…

Сенцов ушел из райкома с таким ощущением окрепшей силы и какой-то стремительной уверенности, будто Колыванов или даже сам нарком похлопал его по плечу, сказав: «Молодец! Шагай дальше».

Ему хотелось поделиться с Галкой сокровенным, и он пошел в больницу, когда еще не закатилось солнце, и всю дорогу думал о ней.

Раздробленную ногу залили гипсом, и Галя целые дни лежала, не двигаясь. Терпеливо перенося свою боль, ни на кого не жалуясь, она была переполнена постоянными заботами о нем, здоровом человеке, и спрашивала о таких мелочах, которым он не всегда придавал значение: сколько заработал? что купил себе из белья, одежды? почему не отдает починить себе рубашку?.. На его тревожные вопросы неизменно отвечала, что ей лучше стало, что не позже, как через месяц, ее выпишут… Но ему-то видно было, что на скорое выздоровление надежды нет…

Его испугало тогда известие, что Гале заказаны костыли.

— В следующий раз ты придешь, а я — буду на них.

Глупая, она даже радовалась этому. Он выслушал молча, понурив голову, а вспомнив старуху на костылях, которая встретилась ему однажды в коридоре, представил Галю, повисшую на деревянных подпорках, маленькую, худую, идущую к нему навстречу, — и мысленно отшатнулся.

— Это на первое время только… Володь… — Чутьем женщины Галя поняла движение его мыслей, и точно извинялась за свою затянувшуюся болезнь. — А потом без них буду ходить.

Он навещал ее часто и, замечая, как прибывают в ней силы, радовался. И вот уже близился срок, которого ждали нетерпеливо оба…

Опять дали ему халат — в желтых пятнах, пахнущий лекарствами, очень длинный, но узкий в плечах, — кажется, тот самый и надевал Володька месяц тому назад, придя сюда впервые… Он боялся тогда идти в седьмую палату, не зная, в каком состоянии застанет больную, и спросил о ней сперва сиделку, потом сестру…

Нынешний день казался Сенцову праздником.

Пробежав коридором, он остановился у седьмой палаты и заглянул в непритворенную дверь одним глазом: Галя в больничном халате читала на койке книгу, и лица ее не было видно ему; правая нога, в желтом чулке, уже не забинтована, а свободна, как у здоровой, лежала поверх одеяла.

Он кашлянули постучал в дверь…

Увидев его, Галя порывисто поднялась, щеки у ней зарделись. Простая полотняная рубашка с незавязанными тесемками широкого ворота открывала ее тело, и Галя поспешно поправила ее.

«Чего ты меня стесняешься?» — улыбнулся Сенцов, присаживаясь на табуретку рядом. Он не сказал этих слов, потому что был не один, но Галя поняла его улыбку.

Кроме нее лежала в палате еще одна работница, но ее уже выписали, и она сдавала сестре-хозяйке постельные принадлежности — такая довольная, взволнованная тем, что снова уходит в жизнь! Муж и девочка лет шести поджидали ее в коридоре, нетерпеливо выглядывая из-за стеклянной перегородки… Они ушли скоро, и теперь никто не мешал говорить обо всем свободно.

В окно врывался солнечный теплый вечер; на ветках березы в палисаднике неугомонно чирикали воробьи, потом всей стайкой взмыли вверх — и исчезли. Теперь слышнее стали отдаленные звуки, доносившиеся от кузниц, с промрайона, где не умолкало движение машин.

Они стояли у раскрытого настежь окна, обращенного к березовой роще, и в руках у обоих было по яблоку. Он всегда что-нибудь приносил ей. Садами и осенью пахла антоновка и таяла медовым соком во рту.

Галя спрашивала о Насте Гороховой, о тете Варе, о том, что делал он нынче, — и слушала, засматривая ему в глаза… Со вчерашнего дня врач отобрал у ней костыли, и теперь она опять могла уже легко стоять и ходить на своих ногах!.. Ее счастье стало полнее от того, что подле нее был Володя, прошедший с нею почти весь долгий мучительный и тревожный путь ее страданий, и он же — первый — встречает ее у ворот, ведущих в жизнь.

— Итак, Галочка, скоро к нам? — спрашивал Сенцов, припадая к ее щеке. — А работы — тьма, и она какая-то интересная стала, право!…

Он взял ее руку в свою и, разглядывая тонкую кожицу на пальцах, которую еще плохо питала кровь, сказал:

— Ничего, обрастешь жирком — и все восстановится. А знаешь, я к тебе так привык, что прямо… Да, — спохватился он, — я шел сюда и никак не мог сосчитать, сколько раз я был у тебя… Семь, что ли?

— А я и без счету знаю: десять… нынче одиннадцатый… Кабы не ты, с тоски умерла бы.

— Ну! — изумился Володька. — А помнишь, как мы тогда в лесу-то, поцеловались?.. Я не забыл ведь. Сейчас у Колыванова заседание было, — нас всех, кто хорошо работает, созвали… и Варвара была, и Сережка, ну и Настя тоже. Нарком приказал перевести всех в бараки. В ячейке поговорю, чтобы и тебя имели в виду, включили в список, и все такое, заранее… У меня к тебе вопрос есть… Только ведь ты не скажешь.

И пристально глядел в лицо, испытывая и готовясь вызвать на еще большую откровенность.

— Спрашивай… тебе скажу я.

Он давно уяснил себе истинную причину Сережкиных посещений, которые расстраивали и озлобляли его тогда; прежняя дружба у них восстановилась, но Володьке хотелось, чтобы Галя еще раз уверила его, что у ней с Бисеровым не было ничего.

— Нет, об этом после, — раздумал он, не желая предварять событий.

Мягким спокойным движением она провела по его волосам ладонью, едва касаясь их, — и рука, задержалась на его плече.

— Ну спрашивай… Я тебе все скажу… Ты ведь мне всех дороже, — повторила она. Ее чистые, по-матерински нежные глаза глядели на него с какой-то робкой и бережной любовью.

Он понял это и, просветлев, сказал:

— Да вот об этом и хотел спросить!..

ГЛАВА X Старинка в новизне

Уже на ходу, в самую горячую пору, по советам Брайсона, Дынников заложил в гавани насосную станцию, чтобы взять воду у реки. Химический анализ ее давал вполне удовлетворительные результаты: она была не сравнима с жесткой водой из артезианских скважин, стоявшей у предела годности для бетонных работ. Опять приходилось прокладывать трубы, переворачивать землю, и Дынников злился на слепоту проектирующих органов, перестраивая и нагоняя упущенные сроки.

Но его выручала людская масса, трудившаяся круглые сутки. Он верил в народ и знал, что эта сила приступом возьмет любую высоту, поднимет любые недра, если партия скажет, что это надо.

Три сортировочных станции не справлялись с огромным потоком грузов, эшелоны простаивали, гараж строился медленно, металлоконструкции поступали по договорам туго, и трест в крайней спешке послал инженера Штальмера за границу — ускорить выполнение последних заказов, взвалив все руководство литейным цехом на Авдентова.

В связи с общим положением, литейка отставала тоже, но через некоторое время, когда Штальмер находился еще в дороге, поезда с металлом стали прибывать к литейной. Не успевая разгружать, Авдентов задерживал рабочих на вторую смену, и они оставались беспрекословно, понимая срочность и важность работ.

Близ полуночи подошли и давно ожидаемые «Браунхойсты», окрылившие бригадников и Авдентова, который весь день и вечер не уходил с площадки.

Все расположились на отдых под открытым небом. Было просторно каждому под этим синим пологом, расшитым звездами. Неунывный парень Сережка Бисеров разравнивал себе местечко на голом песке, рядом с Галей, и негромко пел:

— А ты под голову-то прогон положи, — посоветовал Петька Радаев.

— Какая ж это подушка, если в ней ни тепла, ни мягкости… Галя? — спросил он девушку, подбираясь ближе, — можно к тебе на колени прилечь?

Она знала, что Сережка — парень в почете и не позволит себе зряшных вольностей; к тому же, пока она болела, он приходил к ней с Настей или один, когда той было недосуг: забота о ней была верным свидетельством их дружбы.

— Ложись, — молвила она просто.

Сережка положил к ней голову на колени.

— Ты эдак, пожалуй, до зорьки проспишь, — позавидовал Петька, оставаясь и в шутке мрачновато серьезным. — Настя узнает — задаст тебе.

— Прошу, милок, без глупостей, — остановил его Бисеров. — Книжки читаешь, готовишь себя, так сказать, к большому делу — и вдруг такие слова!.. А что, братцы! — вздохнул он, ни к кому в особенности не обращаясь и не чувствуя стеснения при инженере, отдыхавшем у колес вагона. — Какая бы несуразная жизнь была, если бы женского пола не было! Сухость, ни привету, ни ласки… а теперь так бы и жил тыщу годов! Честное благородное!

— Ты и проживешь, — сказала Галя. — Ты и на старости чудить будешь. В кого уродился такой неуимчивый?

— Сын своего класса, — по-книжному ответил Сережка. — У меня и отец такой… вроде Харитонушки… Землю, бывало, пашет и на лошадь кричит: «Ходи веселее, а то сам впрягусь». Про него одну историю могу рассказать… об умершем можно. Товарищ Авдентов, присоединяйтесь к нашей компании.

Инженер не тронулся с места, потому что сидел к ним близко.

— Я услышу и здесь.

Глядя на девушку и парня, он думал о Марии и Дынникове. А ночь с бесшумным течением звезд, с темными громадами затихших корпусов усиливала неунимающуюся его фантазию… Однако Сережкин рассказ прослушал он с начала до конца.

— Деревенька у нас лесная, а лес — от земли до неба, — начал Бисеров. — В любую сторону иди — сорок верст до жилого места. И болот много… от Вятки до нашей деревни три дня ходу. Всего четыре дома было, как отец говорит. Починками прозывается деревня. Потом, слышь, в двух верстах поселились еще починки. Отец подрос и облюбовал там себе одну — Еленой звать. А старик — папаша его — жениться на чужой не позволил: — «Бери, говорит, в шабрах». Так и приневолили. Елена тоже вышла замуж. Начали жить врозь, каждый своей семьей, а все-таки забыть любовь не могут.

Тут появляется из волости какой-то чин и приказывает отцу моему идти на призыв, в солдаты. Он в лес убежал. Два дня, слышь, пропадал. Пришел домой, — а его поджидают опять. Он бросился вон, вскарабкался на крышу и сидят там.

Они за ним лезут, схватить норовят, а он до себя их не допускает и бьет по рукам палкой. Двое с одним, конечно, сладят. Стащили его, связали и увезли, а оттуда. — прямо в солдаты.

Пока служил, жена-то к своим родителям ушла. Он ей письмо: «Там и оставайся». А Елене своей — другое письмо: «Вернусь, вместе сойдемся».

Вернулся, а жена опять пришла, не отстает, и папаша за нее заступается…

Отец опять смирился. Да так с ней и прожил, не любя, двенадцать годов. Тут как раз умирает его папаша, то есть, мой дедушка, и вот случается у них самое интересное: отец мой отсылает свою жену опять к родителям и идет за Еленой. А у той двое детей и муж жив…

— Как по-вашему? — спросил Сережка, обращаясь к своим слушателям. — Сойдутся они или нет?

Каждый разрешал эту загадку жизни по-своему: Петька сказал, что могут сойтись, и Галя согласилась тоже, но тут же передумала:

— Нет, так и останутся. Своих детей не бросишь, а с ними — он не возьмет.

— А как по-вашему, товарищ Авдентов?

Инженер не счел для себя удобным принимать участие в этой беседе, но любопытство к чужой жизни стало в нем острее, чем прежде.

— Кончай, кончай, — проговорил он. — Отдохнули, пора приступать к работе.

Поднявшись на колени, Сережка оглядел тех, кто не высказал еще-своего мнения:

— Так вот, случилось самое удивительное: сошлись! Елена оставила детей мужу и пришла… Стали жить, поживать да добра наживать. Первым от их брака народился я. Вот какая моя биография… Ну, братки, поднимайся! Петька, полезай на платформу… А Галю… может, домой отпустим? а? Она из больницы недавно. Пускай отдыхает… Сами-то мы — ладно, а женщин надо беречь.

Никто не возразил ему, и Галя ушла. Бригада начала разгрузку, чтобы через пятидневку перейти окончательно на монтаж литейного цеха.

Включенный, точно рубильником, в круговорот стройки, Авдентов с тех пор ни днем, ни ночью не знал покоя. Даже по ночам приходилось часто бывать на площадке. Неимоверное количество забот не задавило его, однако. От непрестанного напряжения (оно не сбывало, а нарастало с каждым днем) он утомлялся чрезвычайно. Но он строил, создавал, ему предоставлен простор для собственной инициативы. В кипучих буднях рождались ценности, которые подытоживала и принимала страна, — и это помогало ему забыть душевную свою невзгоду и побороть усталость.

ГЛАВА XI Сон

Подземные работы литейного цеха были закончены, полным ходом вели монтаж. Прежние землекопы — Бисеров и Сенцов — учились уже у верхолазов, овладевая новой профессией; насколько хватало сил, тянулся за ними Петька Радаев и Харитонушка, — но старик работал больше внизу.

Авдентов — не только в шутку — говорил им, что за время стройки завода они пройдут десятка два профессий, да и для него самого был здесь второй втуз. Каждый день давал ему десятки труднейших задач, решение которых влияло на ход строительства; нужно было каждую решить быстро и не ошибиться. Постоянное напряжение выматывало силы, зато как легко, беспамятно спалось, когда он приходил в барак!..

В эту маленькую единицу времени, какою являлся день, было так много заключено работы, что даже газет иногда не удавалось прочесть. Он собирался — и все забывал — написать Степану Зноевскому, который, в сущности, должен сделать это первый, ибо не так уж он занят там, в Америке!

Уже разок стукнул его в приказе Дынников, чтобы произвольно не ломал график, — и ему было очень больно, потому что ударила пристрастная рука.

Но по размышлении он успокоил себя тем, что на месте Дынникова (безотносительно к Марии), сам за эту же вину ударил бы, пожалуй, и больнее. Так, через несколько дней, осматривая бетонировку в отделении цветного литья, он заметил несколько изъянов в башмаках колонн и приказал переделать заново; своего подчиненного спустил на ступеньку ниже, а одного даже отдал под суд. Он требовал, чтобы все работали в полную силу, и два раза звонил в газету к Гайтсману о тех людях, которые заслужили того, чтобы о них сказала газета свое слово.

О Радаеве и Бисерове написал сам, и тайком от всех носил в кармане первое свое творенье. Потом выбросил, уразумев, что такое серое, казенное сукно без единого литературного рисунка соткано им плохо, — газетчики куда лучше пишут!.. Впрочем, он и писал-то, пока сидел на профсоюзном собрании, чтобы хоть чем-нибудь прогнать сон. Все эти дни он спал урывками.

Как-то выпал ему однажды часок свободного времени, и он пошел в лес, выбрал местечко на луговине и, положив портфель рядом, лег под кустами в тени. Здесь был иной мир — разнеженный солнцем, ленивый и тихий. Листья повисали над ним, качалась перед глазами жидкая березовая ветка, которую непременно сломил бы он, если бы не такая каменная усталость.

Веки слипались, сладостный шум листвы убаюкивал… Чудилось море, всплески волн и корабли на рейде. Потом все утонуло в густой и теплой зелени, и только слышались ему протяжные гудки.

Мягче постели была ему одетая травой земля, и все жило на ней своею собственной жизнью. Независимо от его воли, утерявшей над ним власть, где-то совсем близко забил родник воспоминаний… Опять он видел знакомую березовую рощу, молодой кленок на опушке, видел у плетня в саду старые ветлы с грачиными гнездами. Ничуть не изменилось родное село, окруженное лесами и оврагами… Так приятно ждать ее и верить, что она придет… Сквозь зелень уже мелькает ее розовое платье, и он прячется, чтобы обмануть ее… Но Мария знает: он уже здесь, и уверенно звенит ее певучий голос: «Ау, ау! Ми-иша!»

Он пробует отозваться, кричит и — странно — не слышит своего голоса… Гудок прорывает прозрачную, толщу воздуха, стучат колеса на стыках рельс, и ровная бесконечная степь бежит за окном… путь долог, и пускай Степан поет о своем Колорадо и посасывает трубку…

Между тем, направляясь после купания домой, проходила этой полянкой Мария, перекинув полотенце через плечо. Кто-то спал на траве, разбросав руки, и она прошла бы мимо, не обратив никакого внимания, но двое подростков что-то уж очень подозрительно оглядывались, стоя от него неподалеку, а заметив ее приближение, шмыгнули в кусты, не успев утащить портфеля… Желтый, как у Авдентова, он валялся у пня на кочке, и Мария подобрала его…

В каком-то нелепом положении оказалась она, вынужденная будить чужого мужчину. В этот час никого подле не было, и ей пришлось подойти, потому что портфель был полон бумаг, скорее всего принадлежащих заводу…

О как просто было бы все сделать, если бы это действительно был чужой!.. Не зная, как поступить, робея и волнуясь, она стояла над ним с портфелем в руках, заслоненная кустами от дороги.

Она сломила ветку, чтобы звуком прервать его беспамятное забытье, но он не услышал.

— Ты очень неосторожен… Разве так можно? — сказала она, но голос прозвучал нетвердо.

Досада, неприязнь и жалость переплелись в ней тесно, воля двоилась, и уже трудно было заставить себя уйти отсюда, бросив все на произвол случая: с пропажей документов могли быть для него большие неприятности.

На нем была синяя сатиновая рубаха, пыльная, измятая; солнце выжгло ее; рукава засучены, — видно ушел с работы, — откинутая за голову правая рука держала зеленую фуражку; розовое, разморенное сном лицо было обращено к ней и лоснилось от пота.

«Навоевался», — молвила она, лишь для себя предназначая это слово. Чтобы прогнать назойливых мух, она пошумела над его лицом веткой.

— Михаил Иванович, нельзя же так спать, где попало!

Он вскочил и, точно в бреду, глядел на нее широко открытыми глазами, — и не узнавал.

— Я не могу караулить тебя… и очень невежливо с вашей стороны вынуждать, чтобы стояли подле вас, пока спите.

Шутка привела его в чувство:

— Маруся!!! Маша! Это ты?.. Ты давно здесь?

— Вот ваш портфель… Его могли украсть. И вам тогда не поздоровилось бы…

Она собиралась уйти, а ему так много нужно было сказать ей, чем-то отблагодарить ее за великодушие… Проклятая усталость! Если бы только знать, что здесь возможна встреча, он просидел бы целый день, не спуская глаз с дороги.

— Как удивительно, что именно ты спасла меня от суда!.. Ведь тут чертежи, документы на девяносто тысяч. Постой, побудь еще… хоть две минуты… Марусь.

— Нет, я не могу… мне пора домой… — Авдентов пошел с нею и, обратив к ней лицо, смотрел, не отрываясь, и она видела это. — Между прочим, о тебе уже спрашивали.

— Он? — удивился Авдентов, хотя только о муже ее и шла речь.

— Он видел, когда проезжал мимо… Ты мне вчера звонил?

— Да… и очень неудачно… Он мне сказал: «она на курсах».

— Я так и знала… пришла от преподавательницы английского языка… и он начал спрашивать. Мне пришлось сказать все… понимаешь?.. Встречаться не будем больше… Хорошо?..

— Для меня это чрезвычайно плохо.

— Я не виновата, — сказала она, стараясь придать сухость своим словам. — Впрочем…

Не досказав фразы, она первая свернула вправо, где виднелись нарядные постройки американского поселка.

Молча Михаил шел за нею, оглядывая с головы до маленьких черных туфель; одинаковая с ним ростом, такая близкая, родная — в этом знакомом белом, без рукавов, платье, — которое носила и в селе. Он нагнал ее, и ее плечо коснулось его плеча. Она повела взглядом, чуть отступив в сторону, — и это движение подсказало ему, какая пропасть разделяла их!..

Заметив кого-то близ дома, она радостно вскрикнула, взмахнув полотенцем?

— Гости!.. приехали! — и повернулась к нему: — Ну, до свиданья… я побегу!.. — Юная, почти детская резвость вернулась к ней, но лишь только на одну минуту.

Михаил, взглянув в сторону зеленого коттеджа, узнал издали Семена Карповича Олейникова — старого учителя, озаренного сединами, его жену и Харитона Майколова, который, очевидно, встретив их где-то, привел к дому… Скорым шагом Мария спустилась в ложбину, легко — почти бегом — прошла по доскам через канаву и, легко поднявшись на бугор, повернула к дому. Потом он видел, как обнялись они, взволнованные встречей, как Мария взяла под руку отца и повела к крыльцу… Михаилу было стыдно смотреть на эту семью, которой он принес весною столько горя…

«Не лучше ли уехать? — спросил он себя, идя пустырем к литейке. — Куда-нибудь — в Иркутск, на Сахалин, на Камчатку!.. к черту на рога!.. все равно!.. Да, она не уйдет от Дынникова, это ясно: там все надежнее, лучше и богаче…»

Обуреваемый горячим ветром мыслей и чувств, он метнулся дальше Камчатки и Сахалина, устремившись в Америку, где подвизался его приятель.

Степан Зноевский, наверно, и там не испытывал ни тревог, ни поражений.