Инженеры

Строгое время

Нередко приходится услышать из уст современного писателя о том, что у него было в жизни «главное время». Главное… Это значит, видимо, что оно было не только самым дорогим, но и самым ответственным, самым наполненным временем жизни, тем периодом в личной и творческой биографии, откуда ведется отсчет гражданского возмужания и нравственного роста. Для писателей военного поколения таким временем, несомненно, была Великая Отечественная… Для старшего поколения советских литераторов главным временем жизни, безусловно, было время революции и гражданской войны. Для горьковского прозаика Александра Ивановича Патреева (1900—1974) — время грандиозных свершений первой пятилетки. Уверенность эта подтверждается и тем бесспорным, на наш взгляд, фактом, что лучшими произведениями в обширном творческом наследии писателя, произведениями, не утратившими своего художественного значения и по сей день, являются романы «Глухая рамень» и «Инженеры», посвященные строителям первого в мире социалистического государства.

Время действия обоих романов — начало тридцатых годов, точнее, 1930—1931 годы — эпоха великого перелома в нашей стране, дерзко и решительно вступившей на путь индустриализации. «Это была весна второго года пятилетки, — пишет А. Патреев в романе «Инженеры». — Вся страна будто сдвинулась с прежнего, обжитого места и пошла прямиком вперед». В том же романе писатель рисует емкую метафорическую картину, иносказательно раскрывающую не только внутреннюю атмосферу в стране в начале 30-х годов, но и внешнее, международное положение державы социализма: «Океан жил неспокойно, свирепые волны били в борт, а корабль, нагруженный до предела, шел первым рейсом, какого не знала лоция мира». Эта метафора в стилистике А. Патреева — не случайность, а знак сознательной установки писателя на изображение времени как периода не только экономических, но и идеологических битв. Так и написаны оба романа — с глубоким вниманием не только к сугубо внутренним делам своей страны, но и с желанием понять, разгадать и обезвредить врага, мешающего строительству первого в мире государства подлинного равенства и справедливости.

Строгое, крутое, суровое, щедрое, жаркое, вдохновенное, жесткое, юное время — такие и еще многие другие эпитеты находит А. Патреев для определения «главного времени» своей жизни, времени, которое, бесспорно, стало одним из решающих этапов и в истории нашей Родины.

«Здесь — тоже фронт», — говорит персонаж романа «Инженеры»; «фронт жестокой схватки с врагом», «здесь вообще будет жесткая проба», — вторят ему другие. Начальник Автостроя Борис Дынников, герой, несомненно, дорогой писателю, в стилистике романтической и в то же время суровой, близкой авторской, аналогию «фронт» и «стройка» делает смысловым стержнем самого важного своего выступления перед рабочими: «Многим строителям по восемнадцать, по двадцать два года или чуть больше. Их лица молоды, как и мечта, которая влечет вперед. Они пришли сюда за сотни километров, пришли так же, как их старшие братья шли в окопы, на фронты гражданской войны… Гул фронта и боя встречает и окружает их здесь. Они роют окопы — котлованы, возводят блиндажи — бетонные перекрытия, они обслуживают орудия — краны, элеваторы, транспортеры, паровые котлы и экскаваторы, лесопильные рамы и бульдозеры».

«Фронт», «бой», «жесткая проба» — может быть, эти яркие параллели соответствуют лишь строительству автозавода, автогиганта, как говорили тогда, называя будущий «завод «чудом века» и «сказкой»? Но нет, борьба упорная, суровая шла повсюду, и в глухих заволжских лесах она была не менее жестокой, чем на крупнейшей стройке века. Первый роман А. Патреева «Глухая рамень» — о том, как на одной из окраин Советской России, в кондовых местах Омутнинской тайги, «с невиданным ускорением изменялось лицо земли, изменялись люди, наши представления и масштабы созидаемого».

В авторском предисловии к роману «Глухая рамень», написанном к изданию 1974 года, А. Патреев обращается к нашему современнику: «Все это: и люди, и быт, весь уклад жизни и те отшумевшие события — стало уже историей. Она требует к себе от молодых поколений, пришедших в мир гораздо позднее нас, сугубого внимания, бережности и объективной оценки… И пусть ни одна подробность, ни одна крупица в событиях, в характерах и нравах, в быту и в языке народном не будут позабыты…»

Впервые роман «Глухая рамень» (под названием «Таблица Крафта») был опубликован в 1934 году. С тех пор прошло полвека, за которые роман переиздавался десять раз, что, несомненно, свидетельствует о неубывающем интересе к нему читателей разных поколений. Думается, что есть две причины столь продолжительного внимания читательской аудитории. Прежде всего, нам, как согражданам нашей страны, не может быть безразлична история Родины, ее «весеннее утро», как называл А. Патреев первую пятилетку, — это «детство социалистической индустрии», которое «не повторится больше никогда». Нас манит оглянуться на пройденный путь, понять и узнать, как жили пятьдесят лет назад наши деды и отцы, понять и узнать не только по учебникам истории, но и по живым картинам художественной прозы, воспроизводящей общее всегда в единичном, а значит, эмоционально действующей на человека гораздо глубже и точнее, чем любые самые серьезные научные трактаты. Вот почему мы до сих пор с волнением перечитываем такие «производственные» романы конца 20-х — начала 30-х годов, как «Цемент» и «Энергию» Ф. Гладкова, «Гидроцентраль» М. Шагинян, «Время, вперед!» В. Катаева, «Соть» и «Дорогу на океан» Л. Леонова…

При общности тематики (социалистическая индустриализация) произведения эти все же различны. Если, например, В. Катаев склонен скорее изображать непосредственно производство, технику, машины и т. д., забывая при этом о человеке, то такие писатели, как Ф. Гладков и Л. Леонов, проблему социалистической индустриализации понимают и как проблему становления и формирования социалистического сознания, а значит, предпочитают угол изображения — нравственный и философский. А. Патреев тяготеет к нравственно-философскому типу изображения людей труда, созидателей и революционеров, и тем самым, как справедливо отмечает литературовед И. Кузьмичев, «продолжает генеральную линию советской литературы, развивает традиции Горького».

В уже цитировавшемся выше обращении А. Патреева к читателям 70-х годов есть такие строки: «В наши дни продолжается в идеологии жестокая война, где история каждому из нас, дорогой читатель, определила свое место… Сердце и разум — это тоже высоты на фронте, которые нельзя отдавать врагу». «Глухая рамень» — роман прежде всего о том как необходима борьба за «сердце и разум» человека. В этом смысле и сугубо «производственным» романом его можно назвать лишь условно.

Впрочем, может быть, здесь кроется «жанровое решение» вопроса и для современного «рабочего» романа (или повести). Ведь не секрет, что и наши нынешние авторы чересчур увлекаются научно-техническими или узко производственными проблемами, выводя на страницы своих произведений не многогранного человека, а лишь его суррогат, бледную тень, пассивного «носителя» всех этих проблем. И в этом смысле роман «Глухая рамень», написанный более полувека назад, можно прочитать и как роман-предостережение. Не случайно так явственно прозвучала в нем мысль о том, что многих трагических событий, обрушившихся на героев «Глухой рамени», можно было бы избежать, если бы руководители леспромхоза занимались не только «хозяйственными делами», но и были бы предельно внимательны к людям, без которых, как известно, ни хозяйства не поднимешь, ни планов не выполнишь. Упрек этот адресован в романе в первую очередь директору Раменского леспромхоза Бережнову — одному из первых «деловых» героев советской литература.

При всей авторской симпатии к Бережнову, полностью и беззаветно отдающему свои силы мирному фронту (так же, как когда-то он отдавал себя беззаветно и бесстрашно борьбе с белогвардейцами), А. Патреев подмечает в дорогом ему герое некую ущербинку. Суть ее в том, что Бережнову, руководителю крупного лесного хозяйства, не хватает определенного уровня культуры в отношениях с людьми, «гибкого», «зоркого и умного» подхода к ним, как справедливо замечает один из персонажей романа. Время показало, что проблема эта, возникшая в уже далекую для нашей страны пору, когда увлечение созиданием новой, социалистической экономики как бы на время заслонило ее от крупных руководителей, полностью не решена и по сей день.

Иначе откуда было бы возникнуть столь острой дискуссии о «деловом» герое в начале 70-х годов, дискуссии, которая, несмотря на некоторые рецидивы и в годы 80-е, все-таки, думается, разрешилась в пользу гармонии «дела» и «человечности». И если герой роману «Глухая рамень» директор леспромхоза Бережнов извлек из происшедших событий «суровое предупреждение на будущее» (что осталось, естественно, уже за пределами окончившегося романа), то сам А. Патреев счастливо избежал приоритета «техницизма» над «человековедением», написав (в эмпирических рамках «производственного» романа) социально-психологический роман.

Идейный фокус романа — постановка и решение общих, философских вопросов бытия через конкретно-историческое изображение общественной психологии действующих лиц. На первый план выдвигается глубоко идеологический и даже политический конфликт между философией индивидуализма и философией пролетарского коллективизма. Главный лесовод Петр Вершинин как «теоретик» индивидуализма противопоставлен в романе Бережнову, секретарю парткома леспромхоза Алексею Горбатову, лесоводу Сотину, бригадиру Семену Коробову, комсомольцу Ванюшке Сорокину. Может сложится впечатление, что сам Вершинин одинок в романе, но это отнюдь не так. Если он и одинок, то лишь как «теоретик», практическое же преломление его философии находит откровенную поддержку и в активных, и в пассивных противниках нового строя. Сторонниками «кабинетного мыслителя» (по выражению Алексея Горбатова) Вершинина оказываются самые отпетые подонки и негодяи, такие, как политический и уголовный убийца Пронька Жиган, выступающий с оружием в руках против Советской власти, возчик Самоквасов и махровая мещанка Параня Подсосова, подрывающая основы нового государства не явными, но скрытыми, и оттого еще более опасными и живучими методами — разлагая мораль, отравляя нравственную атмосферу общества.

Любопытно, что сам Вершинин к своим практическим «двойникам» относится брезгливо и свысока. Так, о Паране Подсосовой он говорит: «мелкий человек, обыватель, мещанка, ей — десять тысяч лет», Жигана он считает «инфузорией» и «негодяем». Что верно, то верно. Но дело в том, что сама «теория» Вершинина, в конечном итоге благословляющая на «борьбу за жизнь» тех же обывателей и негодяев, стара не менее, чем обитающая в мире «десять тысяч лет» Параня. Следователь, прибывший в поселок Вьяс для расследования убийства Горбатова и самоубийства Вершинина, в ответ на замечание Бережнова о том, что главный лесовод был «субъективно честен» произносит очень важные для понимания идейного смысла романа и в некотором отношении даже вещие слова: «Субъективно честен… Но это лишь небольшая часть существа дела. Вопрос с ним обстоит гораздо сложнее… Он стремился постигнуть мир от корня до вершины, — а это не простая вещь. Она оказалась ему не под силу… Его идеи подлежат суровой критической оценке, но для того надо… сугубо серьезно разобраться… Тут есть то, с чем надо упорно и долго воевать…»

Индивидуалистическая психология, складывавшаяся на протяжении многих сотен лет существования человека в классовом обществе, жива, как мы знаем, и по сей день. Задача упорной и долгой борьбы с ней не снята с повестки дня и сегодня. Если говорить о ее практических модификациях, то в эпоху научно-технической революции она приобрела формы приобретательства и суперменства, вещизма и равнодушия к общественным вопросам бытия. Именно с такими ее проявлениями борются современные писатели, создавая образы индивидуалистов, — Гога Герцев в «Царь-рыбе» В. Астафьева, Сабитжан в «Буранном полустанке» Ч. Айтматова, Рыбак в «Сотникове» В. Быкова, Илья Рамзин в «Выборе» Ю. Бондарева…

Тревога А. Патреева, о которой он поведал читателю еще в начале 30-х годов (и в чем его роман смыкался с лучшими произведениями советской литературы тех лет, например, с «Дорогой на океан» Л. Леонова), имеет не частное, а общественное значение. Так в чем же суть концепции тридцатидвухлетнего инженера-лесовода Петра Вершинина? В чем, так сказать, конкретное проявление старой, как мир, философии индивидуализма? Попробуем разобраться в ней, как советует сам автор, «сугубо серьезно».

«Для меня, — признается Вершинин своей сестре Юлии, — теоретическая, научная истина — самоцель. Чистое знание ради знания». Уже здесь заложено глубокое противоречие, и состоит оно не только в том, что чисто «теоретической» истины не существует, что всякая истина конкретна, но и в том, что свое «чистое знание», свою «научную» систему Вершинин возводит на основе непосредственного, практического опыта. Недаром он упорно повторяет: «я — не мечтатель, не романтик», «я — производственник», «я инженер, лесовод, я произвожу товар, нужный стране», «В твоем представлении лес — это лирика. Так вот: из лирики мы делаем шпалу». Как же, такой, казалось бы, сугубо прагматический взгляд, согласуется с якобы «бескорыстным» теоретизированием Вершинина? Оказывается, не так уж сложно. Изучая законы природы как лесовод, Вершинин приходит к такому выводу: «Сосна воевала с сосной, ель нападала на березы и сосны, — так в общей ожесточенной драке растет, умирает и снова поднимается лес, густой и плотный». Автоматически перенося законы биологического выживания (разумеется, здесь фигурирует и Дарвин) на социальные отношения людей, Вершинин закономерно приходит к следующему умозаключению, на сей раз цитате из древнейших источников: «Жизнь — война. В этом — наука для всех».

Тут уж недалеко и до глобального пессимизма, до абсолютного неверия в человека и до презрения к нему, ибо «жизнь, — полагает Вершинин, — одинакова при любом социальном строе».

Вульгарный материализм — философская основа индивидуализма Вершинина, который не может и не хочет понять, что в своей концепции социального бытия он опирается не на бессознательную природу, а на сознательную волю воинствующего мещанина, желающего выжить во что бы то ни стало и любой ценой. Вершинин полагает, что Параня Подсосова и ей подобные — неопровержимое подтверждение его теории, в то время как Параня, по справедливому «приговору» Алексея Горбатова, «живое воплощение этой системы», «практик», а Вершинин — «ее философ-теоретик». Но — увы! Не только «философ» и не только «теоретик», не случайно чуткая Юля прямо говорит своему старшему брату: «твоя жизнь, поведение даже в мелочах совпадает с твоей теорией».

«Система» Вершинина терпит крах в романе не в научных спорах, хотя некоторые критики и полагали, что отсутствие в «Глухой рамени» достойного Вершинину теоретического противника является упущением автора. На наш взгляд, предоставив самой жизни право развенчать концепцию Вершинина, А. Патреев избрал художественно более убедительный путь, чем ежели бы он написал героя, успешно пустившегося в теоретические дебаты со своим идеологическим антиподом. К тому же путь сюжетного «крушения и разочарования» (выражение В. Кирпотина) героя-идеолога для русской литературы испытан и в известной степени традиционен. Как уже понятно, имеется в виду прежде всего Ф. М. Достоевский. И действительно, «ситуация» Вершинина некоторым, правда, редуцированным образом напоминает «ситуацию» Ивана Карамазова. В данном случае речь идет, конечно, не об обличительной силе социальных инвектив героя Достоевского, а о тех трагических противоречиях, что возникли между его «теорией» и «практикой» Смердякова.

Отвлеченные, как ему казалось, вариации Ивана Карамазова на тему «пусть один гад съест другую гадину» породили практический шаг Смердякова — убийство отца. Абстрактные, как ему кажется, рассуждения Вершинина на тему «выживают сильные», породили преступление Проньки Жигана — убийство Горбачева. Трагедия Вершинина в том, что он, как и Иван Карамазов, не осознает до поры до времени разрушительной силы своих построений, как и не осознает (при всей своей склонности к рефлексии) самого себя, подлинного, он не знает, как поведет себя в той или иной ситуации, более того, он не знает, как он будет потом к своему поведению относиться, ибо знание его чисто механическое, головное, бессердечное. И только тогда, когда реальная действительность обрушилась на него во всей своей грозной необратимости совершившегося, только тогда, когда он увидел труп Алексея Горбатова, он понял, что потерпел поражение полное и окончательное — он сам не выдержал своей бесчеловечной теории и покончил с собой.

Самоубийство Вершинина — факт немаловажный уже в художественной концепции самого писателя. Его значение определяется прежде всего тем, что А. Патреев не хочет закрывать глаза на жестокую правду — индивидуализм губительно действует на любого человека, каким бы природным талантом и уровнем интеллекта он ни обладал. Вершинин расплатился за свои заблуждения самой высокой ценой — ценой собственной жизни. Но все же писателю недостаточно и этой расплаты, ибо, погубив себя, Вершинин, хотел он этого сознательно или не хотел (скорее — последнее), оказался виновником гибели Алексея Горбатова. И не только в косвенном, так сказать, идеологическом смысле (через Проньку Жигана), но и в смысле непосредственном, ибо, верный своей установке «аполитичности», по существу струсил и оставил Горбатова с врагами один на один.

Так подспудно, опосредованно, но весьма четко проступает в романе мысль, притом не отвлеченная, а вещная, оформленная как поступок и действие, что любая теория не может реализовать себя не только вне конкретного социального поведения человека, но и вне его поведения политического. Психологически убедительно проступает эта политическая подоплека в предсмертном самопризнании Вершинина: «Да, конец… конец всему… ты не понял, что новый человек уже пришел на землю, он меняет мир, меняет свое обличье… ты нашел в лесу какую-то водопойную тропу животных и принял ее за единственный тракт человечества в будущее…»

Разоблачение индивидуалистической философии и психологии, а также пристальное внимание писателя к нравственной стороне жизни человека труда, к формированию социалистического сознания не могут оставлять равнодушным и нынешнего читателя романа А. Патреева «Глухая рамень». Третий аспект романа, сохраняющий значение для современности, правда разработанный менее тщательно и глубоко, — аспект, как мы сейчас говорим, экологический. И действительно, проблема разумного отношения человека к природе, связанная в основном с образом лесовода Ефрема Сотина, сообщает роману определенную перспективность как в чисто жизненных, так и в литературных рамках. «Клятва на верность русскому лесу», прозвучавшая в романе А. Патреева в самом начале 30-х годов, не осталась одинокой в нашей литературе. Мощно прозвучавшая в 50-е годы в знаменитом романе Л. Леонова, «клятва» эта, расширившись в своем значении до общеприродных масштабов и получив высокое нравственное наполнение, — и поныне один из самых важных камертонов современной советской прозы. И если даже проблема равновесия человека и окружающей его природной среды не стала одной из главных проблем романа «Глухая рамень», само ее присутствие говорит о проницательности молодого тогда горьковского прозаика, который еще на заре «промышленной эры» в нашей стране чутким слухом художника уловил не только позитивные, но и возможные негативные последствия наступления на природу человека, вооруженного по последнему слову науки и техники. Уже тогда он понял, что если человек не будет к тому же еще вооружен и дальновидностью, и сердцем, и разумом, то «основа собственно человеческого бытия» (т. е. природа, по определению К. Маркса) может быть поколеблена. Таким образом, следует сказать, что и в этом аспекте романа присутствует прежде всего социально-нравственный принцип изображения человека и мира, что еще раз подчеркивает значение романа А. Патреева для современного читателя.

К созданию романа «Инженеры» — о строительстве Горьковского автомобильного завода — А. Патреев приступил в 1933 году и завершил его в начале 1941 года. После войны писатель вновь вернулся к роману и на протяжении десяти лет (1955—1966) упорно работал над его новой редакцией. «Инженеры» — произведение крупной эпической формы, панорамный роман о рабочем классе, о технической интеллигенции молодой советской страны, о «сотворении» нового, небывалого мира человеческих отношений. Название романа следует понимать шире его прямого смысла, недаром столь часто в устах самых различных героев звучат слова: «инженеры новой жизни».

«Инженеры новой жизни», по А. Патрееву, это не только начальник Автостроя Борис Дынников, секретарь парткома Матвей Колыванов, молодые специалисты, инженеры-монтажники, литейщики, металлисты Михаил Авдентов, Степан Зноевский, но и рядовые строители автозавода, вчерашние деревенские жители, сегодня ставшие рабочим классом России, — Варвара Казанцева, Настя Горохова, Сергей Бисеров, Петр Радаев, Харитон Майколов, Владимир Сенцов и многие другие. Весьма знаменателен и тот факт, что в романе А. Патреева нет или почти нет образов рабочих-профессионалов; эмпирически это отсутствие можно объяснить просто — ведь речь идет о строительстве (а еще не о функционировании крупного машинного производства) завода, где работы в основном были не механизированы и где требовались тысячи и тысячи рук даже и неквалифицированных рабочих. Но суть патреевского замысла, конечно, не сводится к этому обыденному объяснению. Перед писателем стояла задача куда более грандиозная — показать формирование нового поколения рабочего класса в нашей стране. Миграция деревни в город в 30-е годы, как мы знаем, диктовалась объективными условиями курса партии и правительства на индустриализацию, без интенсивного проведения которой экономическое отставание социалистического государства могло стать угрожающим.

Понимая все это, советские писатели создают в 30-е годы «производственные» романы социально-политического содержания. «Инженеры» А. Патреева — роман прежде всего социально-политический. Эволюция одного из героев Харитона Майколова в этом плане — крестьянин из деревни Мещеры Павловского уезда — строитель-землекоп — и, наконец, разливщик на малом конвейере автомобильного завода — во многом показательна не только для жизненного пути романных персонажей, но и для многих тысяч представителей «мужицкой» России в начале тридцатых годов.

А. Патреев достаточно глубоко сумел заглянуть и в сознание вчерашнего «мужика», становящегося сегодня кадровым рабочим молодой страны, дерзнувшей бросить вызов самым крупным промышленным державам мира. Сознание человека, его внутренний, духовный и душевный склад претерпевали не менее мощную «переплавку», чем экономика страны. Собственно, благодаря тому, что Харитон Майколов (и ему подобные) сумели сломать в себе «деревянный стержень», преодолеть исконное недоверие крестьянина к «огню и металлу», иначе говоря, осознать всем сердцем, всей душой политическую необходимость индустриализации, и совершила наша страна столь внушительный и поражающий до сих пор экономический рывок, имевший такие важные идеологические, политические и чисто стратегические последствия. Стоит прислушаться к тем любопытным словам, что произнесены главным инженером Автостроя в адрес молодого начальника гавани: «любит дело, гордится порученной ему работой, бережет доверие, отдается весь, диапазон технического мышления довольно широкий. Но есть один «недостаток» — очень изумлен величием стройки. Загипнотизирован. В таком состоянии может иногда ошибаться…»

«Изумлен величием стройки…» И это сказано об инженере. Что же тогда говорить о деревенском пареньке Сергее Бисерове, который прошагал пешком двести верст от глухого нижегородского хутора Починки — до Автостроя. Настя Горохова, жительница той же деревни Мещеры, что и Харитон Майколов, называет строительство прямо — «сотворением мира».

Следует особо отметить, что образы молодых строителей в романе «Инженеры», показанные в процессе их гражданского и нравственного становления, — немалая художественная удача А. Патреева. Не скрою, иногда кажется, что роман несколько «перенаселен», калейдоскопичен, подчас изменяет писателю чувство меры, не всегда стиль его достаточно психологически выверен, а временами и просто наивен, композиция выглядит рыхловатой, встречаются тавтологические сюжетные ситуации, но в конечном итоге все эти недочеты искупаются тем, что А. Патреев сумел передать напряженную, неповторимую духовную атмосферу героических лет, и тем, что сумел создать несколько ярких запоминающихся образов молодых строителей молодой жизни.

Оригинально и композиционное «распределение ролей» героев романа в котором заметен ведущий принцип, и отнюдь не «производственного», а нравственного толка. Близкие автору по духу, по убеждениям — одним словом, положительные герои, интересуют его не всегда, а лишь в какие-то переломные, драматические моменты их жизни. Так, начав роман с изображения судьбы Марии Олейниковой, в тот период ее духовной биографии, когда она стояла на жизненном распутье, впоследствии, когда героиня сама найдет свой путь, писатель будет обращаться к ней лишь эпизодически, а все свое внимание устремит на тех героев, которые в данный момент больше всего «заслуживают» авторского участия. Так предстанут перед нами нелегкие судьбы Насти Гороховой, Рины Соболь, Михаила Авдентова…

Несомненно, делает честь писателю и то обстоятельство, что он тактично избежал свойственного и сегодня многим произведениям на рабочую тему сюжетного «разрыва» между «производством» и «бытом», между «работой» и «любовью». В нашей литературе уже давно сложился чуть ли не стереотип некоего унифицированного повествования рабочей тематики, в основе которого лежит устойчивая схема из двух параллельных линий, — события одних глав происходят «на производстве», события других — «дома», «в семье».

В романе А. Патреева все не так: частная жизнь, героев созидается (и рушится) непосредственно «на работе» — здесь зарождается их любовь, здесь они ссорятся и мирятся, здесь они обретают и утрачивают свое счастье. Может быть, истоки этой гармонии — в объективной действительности, в том, что у молодых строителей 30-х годов еще не было «дома» в современном смысле этого слова, свой «дом» они еще только строили; иначе говоря, — в самой эмоциональной атмосфере времени, когда человек жил «на миру» и был щедро распахнут не только навстречу жизни, но и другому человеку… Но как бы то ни было, умение А. Патреева избегать «ножниц» между «бытом» и «производством», несомненно, свидетельствует о его писательском такте и объемности художественного видения.

Интересна в романе и попытка решить проблему личного счастья. Герои А. Патреева чаще всего утрачивают счастье по своей вине, что немаловажно для полноты характера, ибо «вина» придает положительному персонажу своеобразие живой, земной личности. Особенно органичен в этом плане образ Насти Гороховой. Выросшая среди «невзгод и бедности», привыкшая всего в жизни добиваться «сама», своим упорством и волей (недаром она одна из первых возглавила ударную бригаду на Автострое), это «волевое», жесткое отношение к жизни Настя переносит и на свои семейные отношения, что в интимном «дуэте» двоих уже оборачивается произволом и мелочным самоутверждением, неуважением и даже пренебрежением к любимому человеку. Рассказывая о несостоявшейся семье Насти Гороховой и Сергея Бисерова, А. Патреев как бы предвосхитил уродливые последствия неверно понятой эмансипации, — впрямую мы столкнулись с ними лишь в последние двадцать лет.

В «Инженерах» А. Патреев обратился ко многим проблемам, значение которых не устарело и по сей день: становление социалистического сознания, нравственно-социальное и политическое значение труда, природа мещанской психологии, любовь и семья, новые и вечные принципы морали… И все эти проблемы писатель пытался дать не отдельно, а в тугом узле противоречий живой человеческой личности. Верно, что не всегда ему это удается, бывает и так, что психологический анализ подменяется декларациями, лозунгами, содержание которых и справедливо, и благородно, и соответствует запросам времени — но не «растворено» в поведении, в судьбе живой личности. Так, например группа молодых инженеров спорит о роли искусства при социализме, иные из них выступают против эстетического прагматизма, но — разговор повисает в воздухе, ибо о самих этих людях мы ничего не знаем, кроме малозначащих и беглых деталей.

Из уст инженера Михаила Авдентова мы слышим важные для понимания идейного смысла романа фразы: «работа, работа, осмысленная, упорная… — это и есть романтика инженера»; «укрупненные измерители надо применять нам прежде всего к себе», но сам этот персонаж (несмотря на солидную словесную «площадь», ему отведенную в романе) написан схематично, приблизительно, потому и воспринимаешь его высказывания не сердцем, а умом, не эмоционально, а как важную, значительную, но все-таки лишь информацию о высоком уровне нравственных критериев советской технической интеллигенции первого поколения.

Другое дело — начальник Автостроя Борис Дынников; его характер предстает боле планомерным и объемным, он весь — плоть от плоти своего времени, целеустремленный, сжатый, как пружина, показанный в самых различных ситуациях мирной «войны» — на строительных прорывах, на производственных совещаниях и в семейных конфликтах, в идеологических схватках с врагами разных мастей и масштабов. И когда Борис Дынников, двадцатисемилетний начальник гигантской стройки, говорит: «Задача инженера-руководителя и состоит в том, чтобы сжать время втрое, впятеро — и найти самое важное решение», это говорит именно он, неповторимый человек Борис Дынников, в которого веришь сердцем, и вместе с ним говорит неповторимая, зрелая молодость нашей страны.

Весьма значительное место в романе занимает изображение идеологической борьбы 30-х годов. Борьба с правым и левым оппортунизмом носила, как известно, отнюдь не отвлеченный, не теоретический характер, а имела самое непосредственное, самое практическое значение для решения экономических проблем, а в конечном итоге, и для судеб социализма, для сохранения и упрочения советского строя. Воссоздавая атмосферу идеологических и классовых битв 30-х годов, А. Патреев широко вводит в свой роман образы скрытых врагов Советской власти. Особенно ярко и выпукло написаны характеры тайных троцкистов Нигая, инструктора крайкома Рохлиной, редактора автостроевской газеты Гайтсмана, инженера Штальмера, бывшего колчаковского офицера, а ныне «парикмахера» Ивана Забавы, раскулаченного трактирщика Мартына Мокроусова.

Справедливости ради стоит отметить, что сюжетная линия Ивана Забавы выглядит растянутой, перегруженной ненужными, а порой и явно мелодраматическими подробностями, а «тройственный союз» — Штальмер, Гайтсман, Иван Забава — художественно неубедителен, как и его быстрое разоблачение.

И все-таки, при некоторых эстетических просчетах и упущениях, обращение А. Патреева к изображению идеологической борьбы 30-х годов свидетельствует о политическом темпераменте художника; а само изображение, лишенное даже налета облегченности, а напротив, серьезное, глубокое, с пониманием силы и изворотливости противника, — не только воссоздает перед нами атмосферу ожесточенной классовой борьбы уже далекого прошлого, но по-своему еще раз напоминает о тех опасностях, которые окружают страны социализма и на исходе XX века.

Не могу согласиться с теми критиками А. Патреева, которые полагают, что некоторые отрицательные герои его романа, «людишки мелкие и незначительные; большого интереса не представляют». Речь, в частности, идет об одном из центральных негативных персонажей «Инженеров» Макаре Макаровиче Подшибихине. Думается, что, не пожалев словесных красок на изображение Подшибихина, А. Патреев поступил дальновидно, ибо воссоздал в художественном образе столь опасное проявление общественного зла, которое имеет место в нашей жизни и сегодня. Кто же такой Макар Макарович Подшибихин? Да все тот же махровый мещанин, духовный брат Парани Подсосовой из «Глухой рамени», той самой Парани, которой «десять тысяч лет».

В контексте современной жизни Подшибихин прочитывается не столько как враг классовый, сколько нравственный, хотя, бесспорно, корни его морали — классовые и уходят в глубокую историю. Согласна, что А. Патреев допустил в описании этого зловещего персонажа некоторую утрировку, быть может, излишне обнажил его суть и тем самым как бы облегчил, так сказать, процесс его «узнавания». Но в принципиальных, родовых чертах явления, увиденных точно и бескомпромиссно, писатель не погрешил против истины. Вспомним поведение Подшибихина, его мерзкие и отвратительные поступки и черты — бессовестную ложь, клевету, угодничество, мстительность, беспардонную наглость, прямо-таки потрясающую мелочность, непременную их спутницу — пошлость, низменность интересов, абсолютную бездуховность, беспредельный эгоизм и коварное умение играть на слабых струнах человеческой натуры, — и мы убедимся, что перед нами чуть ли не классическое «мурло мещанина» — враг опасный и серьезный, тем более что какое-то время он ухитряется прикрывать свои античеловечные действия наскоро «склеенными» разглагольствованиями об общественном благе. Впрочем, демагогия — один из обязательных признаков и даже «принципев» воинствующего обывателя.

Послушаем, как характеризуют Подшибихина его «враги» и «друзья» — с одинаковой степенью объективности, между прочим, что также говорит о многом, ибо «друзья» используют в нем именно те качества, с которыми вступают в борьбу «враги». «Опасное существо», «вездесущий», «вертлявый пес с оловянными глазами», необычайно «подвижен в подлостях», обладает «удивительной сопротивляемостью» и «хватательным инстинктом». И это еще далеко не все эпитеты, которыми «награжден» Подшибихин в романе, «награжден», конечно, во имя того, что мы, читатели, сумели узнать и разгадать подобных ему людей и в реальной действительности. Казалось бы, с этим персонажем, воплощением зла мещанства, все ясно и просто: Подшибихин разгадан, маска снимается с него довольно легко. Но — рано, еще ох как рано бить в литавры. Житейский и социальный опыт учит нас, что, оставаясь по сути самим собой, мещанство поистине безгранично в формах мимикрии и «удивительной сопротивляемости». Подшибихин и Параня Подсосова — лишь самые низменные, самые неумные варианты проявления обывательской психологии, но существуют и иные, более изощренные и закамуфлированные и не столь легко угадываемые, а потому еще более опасные модификации мещанской морали (вернее, аморальности).

Но антимещанский пафос романа «Инженеры» не исчерпывается созданием образа Подшибихина: негативному началу жизни, а точнее, извращению нормальной жизни, Патреев противопоставляет начало позитивное, творческое, созидательное — так проблема борьбы с мещанской психологией и моралью вступает во взаимодействие с проблемой социалистического гуманизма. «Мещанин, — говорит Борис Дынников, — всегда играет на понижении цены человека. Он хочет всеми средствами доказать, что все подобны ему». Эта верная, глубокая мысль не устарела до сих пор. Всегда, когда речь идет о «понижении цены человека», об умалении его достоинства, о попытках поднять на щит теневые стороны души человеческой и о стремлении закрыть глаза на духовную красоту и душевную щедрость, мы должны знать, что это ведет наступление на нашу жизнь мещанство.

Проблема социалистического гуманизма в романе «Инженеры» решается на достаточно широких социально-психологических диапазонах. Объективная основа ее решения — духовная атмосфера времени, эпохи, когда человек, по выражению Харитона Майколова, «стал в цене — вот в чем загвоздка». Весьма симптоматично, что ярый классовый враг Советской власти, тайный троцкист, редактор автостроевской газеты Гайтсман, прибегает в своей борьбе против социализма к методам явно мещанского происхождения — его газета занимается прямым очернительством (разумеется, под видом борьбы с недостатками) строителей, не пренебрегает и клеветой, ловко состряпанной из полуправды и полулжи, при этом «правда» — мелкие недостатки и ошибки, свойственные всем людям (не ангелам), а «ложь» — сознательное нежелание видеть героизм и бескорыстие нового человека, его нравственную чистоту и преданность своей Родине.

Но бациллы мещанства, показывает А. Патреев, проникают и в души тех, кто самоотверженно строит социализм. И здесь писатель так же не погрешил против истины, ибо преодоление этого тяжелого и древнего уже порока не может совершиться мгновенно и безболезненно, здесь нужно трезво рассчитывать на длительную и упорную битву.

Варвара Казанцева, одна из самых обаятельных героинь романа «Инженеры», человек, который живет прежде всего для других, а не для себя («без нее людям обойтись трудно» — единодушное мнение всех тех, кого обогрела своим душевным теплом Варвара), говорит Насте Гороховой, озлобленной изменой Сергея Бисерова и собирающейся «мстить» ему и разлучнице: «Всяко бывает, Настя… Зачем искать в людях только плохое? Иной раз человек с пути соступит, обробеет, растеряется и не знает, как ему быть, как на тропу выбраться. А только если он с разумом, ни на кого не станет злобиться, а сам постарается выбиться, стать опять на ноги. А то и люди иной раз образумят добрым словечком, он и поймет».

А секретарю комсомольской организации стройки Семушкину, который собрался было исключить Сергея Бисерова из комсомола, та же Варвара терпеливо объясняет: «Уж больно торопишься махнуть топориком, а топором душу не лечат». На той же позиции активного гуманизма стоит и секретарь парткома Автостроя Матвей Колыванов, что практически реализуется в романе в участии Колыванова не только в судьбе Сергея Бисерова, но и в судьбе «заблудившейся души» — Рины Соболь. Апелляция положительных героев А. Патреева к лучшим сторонам человеческой натуры, умение их активизировать и пробудить к жизни именно позитивные качества людей отнюдь не означает того факта, что они сознательно не желают видеть негативных явлений. Нет, они видят и оценивают человека трезво и сурово, строго и беспощадно, но в том-то и сила этих героев, что они борются за человека, а не против человека, как это свойственно и выгодно мещанину.

В постановке и решении проблемы социалистического гуманизма, которую А. Патреев понимает широко — как одну из самых важных граней формирования сознания и самосознания нового человека — писатель счастливо избежал механистичности и догматизма, понимая, что истоки мещанской, а если брать глубже, — индивидуалистической психологии — не только вне человека (как говорили в те времена — «родимые пятна капитализма»), но и в нем самом — как в закономерном результате предшествующего исторического развития. Вот почему рецидивы мещанства могут возникнуть в самых различных сферах жизни человека, в том числе и в семейной (Настя Горохова — Сергей Бисеров), и в товарищеской (Семушкин — Сергей Бисеров). Объявляя беспощадную и в то же время диалектически подвижную, с учетом конкретных особенностей, борьбу против любых проявлений обывательского (а это значит — антисоциалистического, по существу) мировоззрения, А. Патреев, оставаясь сыном своего времени, является и нашим сегодняшним союзником в воспитании человека гармоничного и всесторонне развитого.

Не могу все же не отметить, что в принципе трезво и сурово, с пониманием всей серьезности задачи, оценивающий явления мещанства, А. Патреев в практических сюжетных коллизиях романа допустил некую торопливость в изображении «перерождения» иных действующих лиц (особенно фальшиво звучит этот мотив в событийных линиях Кати Кожевниковой и Рины Соболь), выдал желаемое за действительное, и тем самым несколько ослабил основной пафос романа, пафос упорной и непрекращающейся борьбы за нового человека, во имя нового человека. Сегодня эти страницы «Инженеров» воспринимаются как наивные утопии, как «литературные мечтания». Но тем острее и современнее звучат те его страницы которые пронизаны драматизмом и суровым, выстраданным (а не легковесным) оптимизмом: «Война не кончилась, хотя давно затихли пушки на фронтах».

Мы можем с полным правом повторить эти слова и сегодня, в середине 80-х годов XX века. «Война не кончилась…» — еще не решены проблемы войны и мира в планетарном масштабе; продолжается борьба за усовершенствование системы социализма; требуют настоятельного и радикального решения экологические проблемы; не прекращаются битвы в душе человеческой и за человека. Думается, что романы А. Патреева «Глухая рамень» и «Инженеры» вносят свой позитивный вклад в эту борьбу. И сегодня они представляют определенную культурную ценность не только потому, что воскрешают незабываемые страницы отечественной истории, жаркое, страстное и строгое время юности социалистической Родины, но и потому, что будят мысль, не дают успокоиться и «утомиться» благополучием, обостряют классовое и нравственное самосознание нашего современника.

С тех пор как увидели свет романы А. Патреева, минуло несколько десятилетий. Появилось немало новых произведений, посвященных уже нынешней социалистической действительности, в том числе и ее, так сказать, «производственной» ипостаси. Но вот читаешь иные «рабочие» повести и романы и поневоле вспоминаешь имена Ф. Гладкова, А. Малышкина, М. Шагинян, Л. Леонова… И понимаешь наконец, чего же нам не хватает в «рабочей» прозе. А не хватает конкретного, будничного знания, умения проникнуть в историческую психологию современного рабочего или инженера, не хватает быстроты художнической реакции на свершающиеся в нашем обществе перемены — как чисто технические, так и нравственно-духовного порядка.

И в то же время чем, например, привлекает проза А. Кривоносова, А. Скалона, А. Афанасьева, а если обратиться к нашей горьковской земле, то проза В. Осипова, В. Николаева? Да ведь в принципе теми же качествами, что до сих пор поддерживают и молодость патреевских романов, — глубоким и серьезным исследованием минуты сегодняшней нашей жизни, пристальным и щедрым вниманием к духовной жизни человека 70—80-х годов. А ведь эта, нынешняя минута не повторится уже никогда. Так кому же, как не ныне живущим, работающим, думающим, страдающим и радующимся, и воссоздать ее, и завещать ее потомкам как единственную художественную летопись времени?

Творчество А. Патреева, как и других писателей 30-х годов, дорого и необходимо нам и по той причине, что оно учит не отрываться от эпохи, которая вскормила и вспоила нас, воспитала наши духовные силы и принципы. Ведь только так, живя в своем историческом времени, тревожась и болея за судьбы своей Родины, можно стать необходимым и интересным и для последующих поколений. И вот сегодня, читая книгу А. Патреева, мы можем сказать: «Это прекрасное, бурное, строгое, страстное время нашей страны, ее уже почти легендарное прошлое. Так будем достойны его!»

ГАЛИНА ЕГОРЕНКОВА