Интимный портрет дождя или личная жизнь писательницы. Экстремальные мемуары.

Х. Княжна Великая

90-ый год. В День Поминовения Усопших шли мы с омским бардом Валерием из Троицкого храма через Воронцовский парк. Я вспоминала покойных родичей, проговорилась о бабушке Ольге Николаевне и сболтнула ненароком тайну ее рождения. — Так ты же Княжна Великая! — ахнул Валерий.

—Каким образом? Ведь бабушка-то была байстрючка, то есть незаконнорожденная. В те времена такой способ появления на свет считался чем-то неприличным...

—Ты не понимаешь! — горячо воскликнул Валерий. — Дочь Великого Князя называется Княжной Великой. Внучка и правнучка, по законам генетики, тоже.

Я хохотнула.

— Ничего себе! Это бабушка-то, многодетная учительница, которая снесла в торгсин единственное обручальное колечко в обмен на парусиновые тапочки, одни на троих детей, чтоб по очереди в школу бегали, благо, учились в разные смены... Которая ночами стирала и штопала, потому что в другое время некогда. Ну и княжна, или княгиня, как там бишь?

—Это не важно, — возразил Валерий.

—Знаешь, — ответила я, — вот никогда мне в голову не приходила мысль про это самое генетическое начало. А ведь по линии дедушки, бабушкиного мужа, вся родня — из коробейников. Может, я еще и коробейница? За одно и генеральша, по деду с отцовской стороны, а по его бабке — разночинка-ленинка, «революционный держите шаг». Ну и ну, гремучая же смесь!

Я задумалась. Мне всегда казалось, что прошлое осталось в прошлом. С монархической эпохой истлели, как прошлогодние листья, мои прадеды и прабабки. В революцию, войну и послевоенное бытие канули бабушки с дедушками. В застое сгинули родители. А ведь я и сама совдеповка. Поротая, битая чем попало и по чему попало, привыкшая обивать пороги учреждений, клянчить у государства мизерные подачки и быть бесправной, как почти все. Зато у меня почетный титул матери-одиночки, гордой и неприкаянной (таких в Совдепии весьма уважают, видимо потому, что нас много) и «свободного художника» (в несвободной империи быть «свободной» — шикарно!) А может, я уже не «совдеповка», а «эсэнгэшка», уж коли мы числимся ныне в СНГ? Все мы теперь, значит, «эсэнгэшки» (ну и словечко, «эсэнгэшка» звучит почти как «мандавошка», в этом есть что-то привычно матерное, коммунальное, родное, с привкусом детства и подгоревших картофельных котлет)...

В памяти стали прокручиваться все мои жизненные неурядицы. Как меня под видом приема на работу пытался «оприходовать» один «очарованный странник», облеченный начальственной должностью. Как другой, подобный, предложил опубликовать в журнале мою повесть, назначил встречу в редакции в субботу почему-то, я решила, что они и по субботам трудятся. Но там вместо сотрудников оказался стол, заставленный бутылками и закусью, во главе стола красовался этот самый босс. Он решил «посотрудничать» со мной наедине, чтобы никто не мешал «редактировать» меня. Я тоже не стала мешать и ушла. Не сразу, так как пропал ключ, и уходить пришлось через окно...

— О чем задумались, княжна? — спросил Валерий. Голос звучал мягко, деликатно. Он обратился ко мне на «вы». Наверно, именно так Великий Князь разговаривал с моей прабабкой. А я даже не удосужилась узнать ее имя и происхождение. Знаю лишь, что она умела вышивать и плести кружева. В то время девицы эти занимались...

Я же ничего о них не знаю! Все это так далеко от меня! Да мне на все это плевать было!

Было, да. А сейчас?

Ну и что? Кому от этого легче? Мне, к примеру, не легче. Мне все равно... Или уже не все равно?

Какая же я княжна, да еще и Великая? Я даже не могу правильно пользоваться ножом и вилкой. Ножик я держу в кулаке — так удобнее, мясо всегда жесткое, не разрежешь, если нож держать иначе. А вилку я привыкла перекладывать в левую ладонь, чтобы правой покрепче ухватить ножик. Говорят, раньше это считалось верхом неприличия... Какие смешные условности! По-моему, мясо лучше всего есть руками, не раздумывая. А то, пока тыкаешь в мясо железом, кто-нибудь стырит с тарелки твой кусок, однажды в школьной столовой со мной был такой случай...

Вся эта бодяга, закипевшая в башке, навела на мысль о моем песике, который был, вроде, бельгийской овчаркой, судя по экстерьеру в раннем щенячьем возрасте, а когда подрос, уши вымахали как у осла. Хотя, в остальном вид, вроде, благородный. Но уши — словно крылья, взмахнет и, кажется, взлетит. Наверно, прадед у него был породистый...

... В конце-концов в России все закончилось великолепной фигней, все рассыпалось и перепуталось, монархисты, анархисты, социалисты, остались демократы, которые не знают, что такое демократия и копошатся, как тараканы в мусоропроводе...

— А ушки у вас, княжна, миниатюрные и розовые, словно лепестки прелестного цветка, — сказал Валерий. — Я всегда влюблялся в ушки, но таких хорошеньких и нежных...

—Какая пошлость, — возмутилась я. — А еще бард. Ушки у меня действительно аккуратные, также как ручки и ножки и остальные части тела, но мне от этого не легче, за это зарплату не платят. Даже если я к станку на заводе встану, все равно ничего не выработаю со своим остеохондрозом и вегет-сосудистой дистонией. А оставаться в писателях нынче голодновато, можно и концы отдать невзначай...

—Я не позволю погибнуть столь прекрасному созданию, позвольте предложить вам...

—Кошелек? Очень кстати, предлагай быстрей. Ты, верно, из прошлого века выпал в осадок, хотя по возрасту мы почти ровня.

Да нет, не из прошлого века. Он тоже советско-эсэнгэшный. Расчищающий кулаками себе путь. Провернутый через житейскую мясорубку. Ему пришлось похлеще, чем мне. Ведь он начинал с нуля. А я кой-чего знала о творческой публике и была подготовлена к некоторым гадостям, у меня с детства иммунитет... Но в тот день Валерий казался мне странным существом...

Мы дали круг по парку и опять очутились возле храма. Служба еще не закончилась. Храм был не совсем восстановлен, стоял в «лесах», и то, что в нем шли службы и был довольно большой приход, казалось удивительным. Валерий опустил сотенную в ящик с надписью: «на ремонт храма». Мне вдруг показалось, что это — ремонт России. А может, ремонт моей жизни...

ХI. Тень отца Гамлета

По воздуху промчался башмак и врезался в оконную раму. Задребезжало стекло.

— Убирайся вон из нашей квартиры! — закричала моя девятилетняя дочь и метнула в него второй башмак. — Нам с мамой без тебя хорошо было! Моя мама тебя не любит! Она моя мама, а не твоя!

— Пошла вон, стерва маленькая! — завопил в ответ мой благоверный и швырнул в мою дочь стулом. — Ольга, убери эту дрянь, пока я ее не пришиб!

Дочь побелела от ярости, подлетела к моему мужу и пнула его под коленку. Валерий свирепо отшвырнул ее. Она ударилась о стену, дико завопила...

Знакомые сцены. Вариации на тему моего детства. Ведь это было уже, было ведь! Вот схлопотала себе! А моя Людка! Это полный облом!..

Что ж, и ей то же самое, по наследству, так? Нет, нет и нет! Я об этом позаботилась сразу, с самого начала. Мой отец имел право, он был родной. А у Людмилы не будет такой жизни, никогда! Нынешние неприятности — временные, с этим я справлюсь. Не родной всегда неродной, его можно, в случае чего, и на место поставить. Ему ли качать права в моем доме? Да я тут же осажу его!

Так чего я терплю, с какой стати? Он тут возникает, а я? Неужели этот сильный и в чем-то ласковый самодур уже успел войти в мой быт и «пустить корни», как призрак коммунизма в Европе?

Да, дети его бесят, как, впрочем, всякого мужчину. Возможно, он любит их, но умозрительно, издали. Он их не понимает. У него же их никогда не было по-настоящему. То есть, были, но так, отвлеченно как-то...

Это просто кошмар. Ни дня без драки. Моя дочь — как озверевший партизанский отряд, мой муж — как разъяренная профессиональная армия (не даром офицерский сын, чувствуется школа). Шли бои, то на ближней передовой, то в тылу. Тыл и передовая перемещались. Взвивались гранаты консервированной тушенки. Армия топтала распростертых на полу партизан. Потом следовало временное перемирие, и снова — бои...

После очередного перемирия наша семья шла через парк за пивом — армии требовалось «отмокнуть». Мой песик привычно подбежал к ларьку и занял очередь.

— А, смотри-ка, эй, вот и Ушарый прибежал, — узнали его алкаши. Так они прозвали нашего Рокки за нервные уши. Уши у него всегда в движении: то торчком, то в стороны, то прижмутся к затылку, то молитвенно сложатся, прямо ушной балет какой-то.

Рокки приветливо вильнул хвостом, «подмигнул» ушами. Но тут его уши повернулись в сторону магазина и насторожились. Очередь оглянулась. Оттуда, с торца, к ларьку двигался помятый мужчина, походкой и всем обликом — вылитый президент, только в алкогольном варианте.

— А вон и Горбачев прется! — узнали приятеля алкаши. Нашему щенку он не понравился. Зарычал.

— Ну, ты смотри! — сказал мой Валера, кивнув на «Горбачева». — Ведь похож, а?

Очередь вдруг возмутилась:

— Горбач, сука, куда прешь, скотина? Встань за собакой! Двойник президента попытался сунуть свою банку вперед всех.

Подошел мой благоверный, хохотнул и сказал:

— Видел я в метро двойника Лужкова, газетами он торговал. Паршивый такой, неопохмеленный, воняло от него как от помойки.

Моя дочь почесала бровь и глубокомысленно сказал:

— Много похожих людей, если приглядеться.

Я заметила, что она сильно осунулась и побледнела. От этого особенно выделялись на узком лице темные изогнутые вверх брови, а серые глаза казались огромными и яркими от синевы под ними. Малого роста, она смахивала на первоклашку. Какой-то молодой алкаш засмотрелся на нее, она отвернулась и спряталась за мою спину.

Ну и устроила я приключеньице. Жили себе и жили, да вот вздумалось мне замуж выйти. И получила. Наш уютный девичий быт взорван. Нам навязывают другой стиль жизни, с бессонными ночами, когда является, словно Каменный гость, ошалевший от пьянки муж, вытряхивает нас из постелей и устраивает нам «фейерверк»...

Что получилось? У всех нас сдают нервы, все перегрызлись. Дочь пропускает школу. Муж кричит: «Сдай ее в детский дом!» Я кричу: «Всех вас сдам в детский дом, доконали, сволочи!» Дочь получает пинки то от мужа, то от меня. У нее — нервные срывы, ночные страхи.

Зато у нас бывают праздники, когда Валера приносит с базара всякую вкуснятину и мы роскошно пируем, объедаясь до расстройства желудков...

Ну, пьет, что ж теперь, кричать что ли? Все пьют. У нас на Руси так принято, похмелье в крови у наших мужчин.

Людмилу вот жалко, мучается. Но тетя Зина заберет ее к себе в Тверь. Это — единственное спасенье...

Валера закрутил крышку на канистре с пивом, и мы двинулись обратно. «Горбачев» уже валялся между газоном и помойкой, об него терлась бесхозная кошка. Рядом аккуратно стояла консервная банка с остатками разбавленной пивом водки.

— Это Райка, — кивнул на кошку Валера. — Ишь как об Мишку трется, стерва.

Мы возвращались через парк мимо Троицкого храма — он был все еще в строительных «лесах». Сегодня службы не было. Мужчины в спецовках размешивали цемент и таскали кирпичи. Мы проходили мимо того места, где Валерий впервые назвал меня Княжной Великой. Я вспомнила, какой это был прекрасный день, потрясающе пахло листьями и травой, удивительно легко дышалось! Люблю лето! Это было вскоре после нашего знакомства, давно, давно… Такой был чудный день… Мы, помню, бродили и болтали до вечера, а потом я пригласила Валерия домой на чашечку кофе. Валера удивил меня причудливым мышлением, он нафантазировал и наговорил мне столько, что голова пошла кругом. Он оказался совсем не таким, каким я знала его раньше, в деловой обстановке. Обычно молчаливый, в тот день он журчал как ручей.

Дома я приготовила кофе по-турецки и сварганила яблочный пирог. Он испекся на удивление быстро и удачно. Мне было ужасно приятно, что Валера уплетал его и хвалил мою хозяйственность и кулинарный талант. Был День Поминовения Усопших, и мы помянули коньяком покойную родню и друзей. Я заговорила про отца. Валера заинтересовался и попросил сборник его стихов. Был уже глубокий вечер. Комната, где был книжный шкаф, с утра еще оставалась зашторена. Я вошла в темноту, потянулась к выключателю. И вдруг почувствовала, что там в глубине кто-то есть. Действительно, в ту же минуту я увидела ЭТО в конце комнаты. У окна, спиной ко мне, стоял покойный отец. Он был виден так отчетливо, словно на него наведен прожектор. Он глядел в окно сквозь опущенные шторы.

У меня дыханье перехватило от ужаса. Я прямо глаза вытаращила! И тут же зажмурилась. Когда вновь глянула, призрака не оказалось, но зато заскрипел паркет, будто кто-то прошел рядом, скрипнул стул, меня обдало холодом!..

Я с криком вылетела из комнаты и бросилась к Валере. Он долго не мог успокоить меня. Вместе мы обошли квартиру, везде зажгли свет. Ничего потустороннего на сей раз не обнаружили. Но я боялась оставаться одна. Было уже за полночь. До утра мы просидели на кухне и проговорили, выпили много кофе. Спать не хотелось. Я вдруг подумала, что тень отца явилась специально, чтобы нас сосватать.

К Гамлету являлась тень его отца. А мой, оказывается, тоже не лыком шит. Может, они там сговорились, в ином мире, и теперь вот являются?

Я почувствовала гордость за своего отца. Вот ведь неугомонный!

Тогда было лето, а сейчас бесконечная зима-зима-зима... Все хорошее, наверно, всегда бывает летом, и все необычное тоже...

Мой песик словно яркий мохнатый мяч подпрыгивал на снегу, буро-рыже-желтый с белым от снега носом и пушистым упругим хвостом. Вдруг он взмахнул крылатыми ушами и помчался наперерез массивной кавказской овчарке. Та встрепенулась, но хозяин быстро взял ее на поводок. Люда бросилась за Рокки с отчаянным криком. Встревоженный Валера рванул следом за ней, выкрикивая:

— Люда, стой, не подходи! Кавказцы агрессивны, срываются с повода!

Он поймал Рокки за ошейник и пристегнул карабин.

Я почему-то перевела взгляд на храм. И ойкнула от неожиданности! Троицкий храм, без «лесов» и без рабочих, огромный и мраморно-белый с розовыми и голубыми бликами, высился над заснеженным парком, освещая его, словно тремя солнцами, золотыми куполами...

Я замахала руками Валере и Люде, кивая на храм. Но они не заметили — шли, увлеченно разговаривая, смотрели на Рокки, бежавшего рядом на поводке. Отец, дочь и любимый щенок, дружная семья, душа в душу...

Я снова глянула на храм. Он был в строительных «лесах», небеленый, без куполов, и рабочие в спецовках что-то делали сбоку.

Я не знала, померещилось ли мне от слишком яркого солнца и снега или то было «видение», как пишут в Библии, только стало легко на душе и подумалось, что вот уже и февраль проходит, скоро будет лето...