История безбрачия и холостяков

Глава 1 ДРЕВНИЕ КУЛЬТУРЫ

«Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею» (Быт. 1:28). Таков был первый завет, данный Богом человеку, созданному по Его образу и подобию. «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте воды в морях, и птицы да размножаются на земле» (Быт. 1:22). Таков был завет, данный еще раньше рыбам и птицам. Сама земля была плодородна, производила животных, диких и домашних, и растения, и все они, каждый в своем роде, воспроизводили подобных себе. В начале времен все сеяло семя, дабы распространять жизнь. Почему один лишь человек должен был для того же заключать брак?

Некоторые виды животных живут в парах, а те, кто не может найти себе пару, обречены на одиночество. Однако идея супружества — и, соответственно, безбрачия — немыслима вне человеческого общества. Для большинства людей брак по определению связан с осознанием необходимости создания пары и официального ее закрепления. Холостяк принимает одиночество, желает его. Выбор между одиночеством и жизнью в паре характерен только для человека. Холостяк отличается от старого одинокого волка, таким образом, история безбрачия, так же как история брака или история целомудрия, есть история человечества.

Если рождение детей призвано сохранить вид, то есть физическое существование, то духовные сущности — душа, разум — исчезают бесследно, во всяком случае там, где это не определено религией. Потребность или желание обеспечить продолжение духовного существования привело к необходимости укрепить связь между поколениями, передавая потомкам имя, наследство, создавая культ предков. Почитание предков стало первой формой религии. Но оно же предполагало необходимость брака.

В древних культурах основой брака становится религия. Священная связь между поколениями возникает лишь после совершения брачных ритуалов, благодаря этой связи и возникает культ предков, а незаконнорожденные не имеют права на предков, как не имеют права на наследство. Таким образом, холостяк добровольно лишал себя права на продолжение собственной жизни в будущем; у него не будет потомков, никто не воздаст ему почести — те самые почести, что он воздает своему отцу. Это ужасно, это форма самоубийства после смерти и потому безбрачие вдвойне порицаемо обществом. Ритор Исей, учитель Демосфена, в IV веке до н. э. четко определяет основополагающую установку: «Каждый человек обязан позаботиться в своих собственных интересах, чтобы дом его не пришел в упадок и чтобы после смерти его остался кто-либо, кто принесет погребальные жертвы и воздаст должные посмертные почести».[9] Тот, кто не обеспечит себе такое продолжение существования, бросает вызов божественному порядку. Добровольно остаться холостяком — нелепость или же бунт.

Таким образом, к нескончаемой цепи телесного воспроизводства добавляется духовная цепь, обеспеченная браком. Рождение сына означает, что однажды он станет жрецом того божества, в которое превратится умерший предок. «Человек рождался жрецом, умирал божеством, но для этого надо было родиться в освещенном религией браке. […] Остаться холостяком означало добровольно быть проклятым в будущей жизни».[10] При этих условиях кто захочет ломать установленные правила? Основания для брака были слишком существенными, чтобы им можно было пренебречь.

Разумеется, существовали вынужденные холостяки. В животных сообществах есть доминирующие самцы, определяющие правила жизни для всей стаи; возможно, то же самое существовало и в первоначальных человеческих сообществах. Неполноценные, инвалиды, импотенты или недостаточно мощные сексуально, те, кто не испытывает влечения к противоположному полу… С развитием общественных установлений утончаются чувства и появляются новые ценности, серьезным препятствием к обретению пары становятся уродство, чрезмерная робость, бедность. Существовали ли утвержденные запреты на заключение брака? Считается, что Конфуций запрещал вступать в брак пяти категориям девушек: тем, кто не поддерживает порядок в доме, тем, кто не почитает старших, девушкам дурного поведения, девушкам, отмеченным дурными метками или с наследственными болезнями.[11] В некоторых случаях безбрачие считалось законным. Христианское право считает импотенцию серьезным препятствием для заключения брака, но не запретом для супружества. Холостяки — всегда исключение. Безбрачие чаще всего диктуется интересами семьи и связано с нежеланием делить наследственное имущество. Запрет налагается законом или семьей, вынужденное безбрачие — это грустная реальность, пренебрегать существованием которой мы не можем.

Однако нас в большей степени интересует безбрачие добровольное — то, которое предполагает выбор определенного образа жизни и вызывающий или хотя бы осознанный разрыв с общественными устоями. Такое безбрачие может быть порождено самим обществом (целибат священников), а может быть результатом личного выбора, но в любом случае следствием его становится отторжение мужчины или женщины от племени. Если же не общество в целом, не отец семейства склонили человека к безбрачию, то его выбор рассматривается как вызов или даже бунт против общественных установлений, против рода и обязательств по отношению к семье, чье имущество может оказаться выморочным. Вот почему в древних культурах безбрачие порицается.[12]

Тем более значимым оказывается решение остаться холостяком. Человек может отказаться от своего основного общественного долга, если им владеет чувство еще более сильное или долг еще более высокий. Возможно, он ищет в жизни более высокий смысл, чем простое самовоспроизводство. Будда Шакьямуни, прежде чем стать аскетом, выполнил свой долг и зачал сына, но уход от мира может освободить человека от обычных мирских обязательств. В «Махабхарате» рассказывается, как отец просит сына жениться и основать семью до того, как он уйдет от мира. Но юноша отказывается, говоря о тщетности жизни как таковой.[13] Здесь мы видим столкновение двух систем ценностей, попытку свободно выбрать такой образ жизни, который не противоречил бы собственному жизненному идеалу. И за этим стоит новый тип мышления, порождающий способность к оценке и переоценке общепринятых ценностей. Такое мышление, религиозное или философское, может возникнуть только в обществе, достаточно развитом культурно. Таким образом, отказ от брака — это факт культуры в еще большей степени, чем сам брак.

«В мирном уединении Фарнакии» в I веке до н. э. сестры понтийского царя Митридата, Роксана и Статира, жили незамужними, хотя уже достигли сорокалетнего возраста. Они жили в женских покоях царя вместе с двумя его женами — Береникой из Хиоса и Монимой из Милета. Пример милетянки особенно красноречиво свидетельствовал о превратностях супружества. Монима была наделена необычайной красотой и отказывала в любви Митридату, хотя он и осыпал ее подарками. Наконец он прислал ей царскую диадему и брачный договор по всей форме, она сдалась «и с тех пор жила несчастливо и проклинала свою красоту, из-за которой обрела вместо мужа хозяина, а вместо своего дома и хозяйства — заточение под охраной варварских солдат».

Это маленькое замечание дает представление о том, чем оказались женские покои понтийского царя для милетянки, воспитанной в относительной свободе греческих колоний Ионии. Быть может, сестры царя боялись, что если они выйдут замуж за какого-нибудь чужеземного принца, то окажутся в таком же заточении, далеко от дома.

Когда римский полководец Лукулл разбил Митридата, царь послал евнуха умертвить всех обитательниц гарема, разрешив каждой выбрать себе смерть. Монима попыталась повеситься на диадеме, но безуспешно. Она проклинала диадему: «Ты не годишься даже для этого!» Незамужние сестры выбрали яд. Роксана выпила его, осыпая брата упреками и проклятиями, а Статира, наоборот, поблагодарила его «за то, что он позаботился о достойной смерти для них и избавил от поругания и бесчестья».[14]

Государство Митридата уже восприняло элементы эллинской культуры, обычаи Древней Персии казались ушедшими в прошлое. Однако на заре своего существования все ближневосточные культуры резко осуждали безбрачие как противоречащее семейному и религиозному долгу. На обширном пространстве Персидской империи, раскинувшейся до самого Средиземного моря, диктовала свои законы книга Саддар («Стоглав») — одно из первых практических наставлений маздеизма, включавшее предписания как религиозные, так и связанные с каждодневным бытом. Эта книга стала известна на Западе благодаря латинскому переводу Томаса Хайда (Historia religionis veterum Persarum — «История религии древних персов», 1700).

Восемнадцатое предписание Саддара касается брака: «Необходимо, чтобы мужчина в молодости позаботился о том, чтобы жениться и родить сына, а женщина должна всячески пестовать в себе желание выйти замуж». Разъяснение гласит, что «любое дело и благодеяние», совершенное детьми, считается совершенным и их родителями, точно так же, как то, что они сделали собственными руками. Слово pûr (сын) звучит почти так же, как pûl (мост). Дети, таким образом, это не только мост между поколениями, но и мост в вечную жизнь для родителей — знаменитый мост Кинвад в иной мир.

Того, у кого нет детей, называют «человеком, мост которого обрублен»: для него закрыта дорога в иной мир. Он так и останется у входа на мост Кинвад. Даже если он сам, своими руками, сотворил немало добрых дел, «они не будут ему зачтены», ибо дети — это естественная «замена» отца и матери при отправлении религиозных ритуалов. Если детей нет, ритуалы не могут быть соблюдены. После смерти перед каждым человеком у входа на мост Кинвад появляется архангел и вопрошает: «Оставил ли ты зримое продолжение себя на земле?» Если нет, то все остальные оттолкнут этого человека и пройдут через мост, «а его душа останется на месте, полная тоски и тревоги».

В столь строгом суждении есть и лазейки: осуждаются не только холостяки, но и бездетные семьи, то есть речь идет не о намерении, а о результате. Саддар говорит о том, что человек, неспособный зачать или родить ребенка, может взять приемного. Если у него нет приемных детей, то после его смерти жрецы и близкие могут назначить кого-либо в дети умершему. Тут уже речь идет об обязательстве по отношению к усопшему: если им пренебречь, то душа так и останется у моста Кинвад поджидать и горько упрекать тех, кто мог бы ей помочь, но не сделал этого. Доброе дело по отношению к умершему зачтется ангелом и поможет пройти по мосту, а те, кто не сделал этого, останутся, в свою очередь, стоять у входа на мост.[15] Вот утешение для холостяка, вот религия, которая возлагает действительно настоящую ответственность на священнослужителей.

Во II веке в Палестине жил Шимон бен Азай, и был он танна[16] — известный и уважаемый ученый, толкователь священных книг, чьи изречения во множестве вошли в Талмуд. Его ученое призвание было столь велико и всепоглощающе, что он отложил на неопределенное время женитьбу на дочери своего учителя рабби Акибы.

Такое, судя по всему, случалось нередко. В Талмуде часто говорится о молодом муже, который оставляет новобрачную в ночь после свадьбы ради 12 лет учения. Сам рабби Акиба в свое время поступил точно так же и вернулся к невесте через 12 лет с 12 тысячами учеников. По возвращении он услышал разговор своей жены с ее отцом: она не сетовала на судьбу, но выказала готовность ждать еще 12 лет. Рабби ушел, даже не повидавшись с ней, и вернулся еще через 12 лет, уже с 24 тысячами учеников. Впоследствии его жена передала такую же готовность своей дочери, дочь не хотела оказаться менее стойкой, чем мать, и последовала ее примеру. «Овцы идут друг за другом, а дочь — за матерью», — говорится по этому поводу в тексте. Увы, дочь рабби Акибы напрасно ждала Шимона бен Азая: он так и не отвлекся от своих ученых занятий и не женился на ней.[17]

Однако, как всякий добрый талмудист, бен Азай проповедовал необходимость брака и сурово осуждал безбрачие. «Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека» (Быт. 9:6), сказано в Писании. Благочестивое собрание решает, какие деяния можно уподобить убийству, и бен Азай добавляет к списку «уклонение от продолжения рода», забыв, вероятно, о собственном безбрачии. Рабби Элеазар бен Азариа упрекает его: «Слова звучат истинно лишь в устах того, кто действует, бен Азай говорит хорошо, но речи его расходятся с делом». «Моя душа целиком принадлежит Торе, — возразил танна, — пусть другие позаботятся об этом мире».[18] Перед нами безбрачие, принятое добровольно в мире, где оно все еще кажется возмутительным, но оправдывается безбрачие аргументами, уже ставшими традиционными.

Быть может дочери бен Акибы удалось бы в конце концов обрести нареченного. Но имя бен Азай встречается среди мучеников, умерщвленных при императоре Адриане в эпоху гонений на монотеистические религии. Танна умер, как и жил, холостяком.

«…Нехорошо быть человеку одному», — говорит Яхве-Элохим, сотворив Адама (Быт. 2:18). Этот завет пришел от Бога, причем одним из самых первых. Он определяет иудейское мышление. Человек проклят, если он одинок — знаменитое «горе одному» Екклесиаста (Еккл. 4:10), подхваченное всеми борцами с безбрачием. Однако это проклятие шире, оно распространяется и на тех, у кого нет ни рода, ни племени. Тому, у кого нет брата или сына, никто не поможет в работе или против врагов; того, кто один ложится в постель, никто не согреет; того, кто один и падает, никто не поднимет. У Иисуса, сына Сирахова, говорится о более материальных изъянах безбрачия: «Без замка´ имущество будет разграблено, без жены человек стенает и опускается» (Сир. 36:25). Брак — это норма. Назареи, посвятившие себя Богу, как Самсон, не отказываются от жен.

Екклесиаст (поздняя книга), перечисляя, в чем проявляется мирская суета, предостерегает человека от тоски одиночества, когда никто не поможет ему против врагов. Законодательные тексты более определенно настаивают на необходимости жениться. Так, например, законы левирата обязывают жениться на вдове умершего брата, если брат умер бездетным, «и первенец, которого она родит, останется с именем брата его умершего, чтобы имя его не изгладилось в Израиле» (Втор. 25:6). Таким образом, в Библии необходимость брака и продолжения рода диктуется необходимостью не дать исчезнуть имени умершего. Для женщин Израиля считается позором, если они не могут найти себе мужа, и пророк Исайя так грозит им: «И ухватятся семь женщин за одного мужчину в тот день, и скажут: свой хлеб будем есть и свою одежду будем носить, только пусть будем называться твоим именем. Сними с нас позор» (Ис. 4:1). В древнееврейском языке даже нет слова, обозначающего безбрачие, противное божественному порядку, как если бы не вступить в брак казалось немыслимым или, во всяком случае, невыговариваемым.[19]

Талмуд углубляет библейское порицание безбрачия. Человек создан по образу Божию, общество представляет подобие Божие в целом, не жениться — это значит уменьшить всеобщее подобие Божие.[20] Для рабби Элеазара не жениться — это отказаться от человеческой натуры, ибо она явлена Адамом и Евой вместе, а не одним только Адамом. Разве не сказано в Книге Бытия: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. И благословил их Бог» (Быт. 1:27–28)? Отсюда следует неопровержимый вывод: холостяк не может считаться человеком. Отказ от того, чтобы дать жизнь ребенку, может быть приравнен к убийству: «Жить в безбрачии так же худо, как совершить убийство».[21]

Такая суровость понятна, если мы вспомним, что имеем дело с народом, пребывающим в рассеянии, для которого самое главное — выжить среди других народов, сохранив свою непохожесть на них. Отсюда и такие углубленные размышления по поводу сущности брака. Впрочем, абсолютной свободы в этой сфере нет ни у одного народа, все законодательные установления изобилуют запретами. В еврейском обществе, однако, безбрачие осуждается особенно яро. Даже отец семейства, оставшийся вдовцом, не может уклониться от женитьбы. «Всякий мужчина обязан жениться, чтобы иметь детей, разве что он уже имеет их», — говорит Мишна. Гемара добавляет: «Даже если у мужчины уже есть дети, ему нельзя оставаться без жены».[22]

Оправданием для безбрачия может быть лишь серьезный физический изъян: следуя Мишне, не могут жениться мужчины, имеющие рану на яичках, или те, у кого отрезан пенис выше венчика, так как они бесплодны. По закону Моисееву им не дано будет войти в общество Господне (Втор. 23:2). Но относительно тех, у кого осталась часть венчика, «хотя бы тонкая, как волос», Гемара добавляет длинное рассуждение о том, какие обстоятельства делают или не делают мужчину бесплодным.[23] Таким образом, обязательство иметь детей становится основным аргументом в порицании безбрачия как позора, а размышления законодателей направлены на то, чтобы свести к минимуму те случаи, когда брак невозможен.

Разумеется, между библейскими текстами, собранными в V веке до н. э., и Талмудом, появившимся в IV–V веках н. э., есть разница: происходит эволюция нравственных представлений, и она заметна в эллинизированных еврейских общинах Александрии. В больших средиземноморских метрополиях к I веку до н. э. складывается единая система нравственных ценностей, воспринятая с некоторыми изменениями разными народами, живущими бок о бок. Безбрачие более не осуждается, а плодовитость уже не воспринимается как высшая ценность.

Мы еще вернемся к этой новой системе нравственных представлений, ставшей колыбелью христианства. Сейчас же заметим, что и еврейские мыслители не стояли в стороне от общей тенденции. Почему же несколько веков спустя они вернулись к старой морали, причем сформулировали еще более строгие правила? Быть может, еврейские установления развивались бы в том же направлении, что и греческие и римские, если бы два века спустя еврейский народ не оказался в рассеянии и не встал перед необходимостью выживания и сохранения идентичности. Утверждать это, разумеется, нельзя. Но христианство, ставшее главенствующей религией, развивалось на той же почве (строгий монотеизм, единая священная книга), использовало тот же культурный багаж и смогло выработать новый, более гибкий взгляд на общество. Этот взгляд был подготовлен мыслителями предшествующей эпохи, среди которых существенное место занимают еврейские мыслители Александрии.

Эпаминонд (ок. 418–362 до н. э.), один из самых знаменитых греческих военачальников своего времени, не нуждался ни в чем. Ни в чем, кроме жены и детей. И хотя существует некое расхожее представление о «греческой любви», его пример свидетельствует, что безбрачие все же считалось постыдным.

Эпаминонд, выходец из знатной обедневшей семьи, получил в Фивах в Беотии утонченное воспитание: он сочетал любовь к музыке, танцам и философии с военными упражнениями и при случае охотно менял меч на лиру. В 371 году его выбрали беотархом, и вместе со своим другом Пелопидом, одним из вождей народной партии Фив, он пытался — впрочем, безуспешно — добиться мира со Спартой. Тогда Эпаминонд взялся за реорганизацию армии, придумал новую тактику и разбил спартанцев при Левктрах в тот же год, когда его избрали беотархом. Так началась счастливая эпоха для Фив. Эпаминонд навязал союз с Фивами всей Центральной Греции, в 370 году завоевал весь Пелопоннес и создал новую — Мессенскую — конфедерацию.

Казалось бы, ничто не омрачало славу знаменитого воина. Но завистники плели интриги и, воспользовавшись отлучкой Эпаминонда, спровоцировали бунт народа, уставшего воевать. Эпаминонд был предан суду за то, что сохранил пост командующего сверх положенного срока, но ему быстро удалось привлечь общественное мнение на свою сторону. Тогда его главный противник, Менеклид, избрал другое, более личное поле для нападения. Он стал упрекать Эпаминонда в том, что тот ни разу не был женат. Бывшему стратегу было уже около 50 лет, и к этому возрасту он мог бы найти себе жену. Однако, по словам Плутарха, «привычка к бедности, унаследованная от предков» вызывала у Эпаминонда желание быть «легким на подъем и не отягощенным ничем»; он жил, предаваясь философским размышлениям, и отказался от брака.[24] Итак, речь шла об обдуманном выборе, продиктованном бедностью и связанном с изучением философии. Это было благородное оправдание безбрачия, как у бен Азая или юноши из «Махабхараты».

С другой стороны, те, кто попрекал Эпаминонда безбрачием, подчас имели мало оснований гордиться собственным браком, в особенности Менеклид: повсюду ходили слухи, что жена изменяет ему. И когда Эпаминонд возразил на его обвинения: «Менеклид, достаточно упрекать меня и говорить о браке. По этому поводу, столь тебе дорогому, я готов выслушать советы любого, но не твои»,[25] все поняли скрытый намек. Впоследствии, после нападок на Пелопида, Менеклид был изгнан из Фив.

Но и Пелопид не оставлял друга в покое и упрекал в том, что тот недостаточно заботится об отечестве, не оставляя после себя потомков. И опять аргумент был выбран неудачный, так как сын самого Пелопида пользовался дурной репутацией. «Остерегайся еще более навредить отечеству, оставляя ему таких потомков, как твой сын», — так сказал Эпаминонд другу. И затем произнес слова, вошедшие в историю: «Как можно говорить, что мой род угаснет со мной? Моя дочь — моя победа при Левктрах, ее слава переживет меня… Кто же из нас более обеспечил себе бессмертие?»[26]

Если считать, что в представлении носителей примитивного сознания ребенок должен в первую очередь обеспечить духовную преемственность, передавая из поколения в поколение имя отца, слава может считаться заменой плодовитости. Эпаминонд не удовлетворился победой при Левктрах, он продолжал воевать в Пелопоннесе против Союза греческих городов (Спарты, Афин, Мантинеи) и умер в Мантинее, одержав победу над войсками коалиции. С его смертью роль Фив в греческой политике заметно уменьшилась. Так случилось, что именно холостяк смог обеспечить городу военно-политическую гегемонию в Греции.

На примере знаменитого военачальника можно увидеть, как изменилось сознание в античной Греции. Безбрачие вызывает порицание, но дурной брак не лучше, и занятия философией могут быть предпочтительнее для мужчины, чем жизнь в неудачном браке. Разумеется, лишь в стране, где история, литература и наука занимают важное место, память о человеке остается после смерти и без его отпрысков. Эпаминонд — отец победы при Левктрах, и она сто´ит всех детей на свете.

Как это часто бывает в древних культурах, структура человеческого общества находит свое отражение в мифологии. И в греческой мифологии мы видим ту же эволюцию в сознании. Первое поколение олимпийских богов — поколение женатых. Это эпоха великих битв с титанами, великанами, эпоха, когда могущественное племя силой навязывает свою власть более слабому. Победа Зевса и воцарение его на Олимпе — это победа прежде всего семейная. Он правит землей и воздухом вместе с женой и детьми, а его братья правят морем и преисподней. Зевс и его братья женаты: Аид — на Персефоне, Посейдон — на Амфитрии, сам Зевс — на Гере. Правда, среди сестер Зевса есть и незамужняя мать — Деметра, и девственница Гестия, но три царства — земля, море и подземный мир — поделены между тремя супружескими парами, для которых весьма важен их супружеский статус, а Гера даже выступает в роли защитницы брака, необузданно ревнуя Зевса.

Зато второе поколение олимпийских богов — поколение неженатых и незамужних: Арес, Илифия, Афина, Артемида, Аполлон, Гермес, музы… Среди них, правда, есть несколько супружеских пар — Афродита и Гефест, Геба и Геракл, Дионис и Ариадна. Но дети, родившиеся от этих браков, занимают второстепенное место в грандиозной мифологической конструкции, как если бы вся сила уже была исчерпана предыдущими поколениями. Сказания о них изобилуют любовными приключениями, изменами, тайными встречами, в то время как предыдущее поколение богов-патриархов было озабочено созданием семьи, равноценной их власти. Даже в браке боги второго поколения ведут жизнь холостяков, оставаясь вечно молодыми перед лицом богов-патриархов.

И здесь мы видим целую гамму проявлений холостой жизни. Есть среди богинь убежденные девственницы, такие как неприступная Артемида и воительница Афина. Есть неукротимый ходок, не пропускающий ни одной юбки (хитона) Аполлон, не гнушающийся даже тем, чтобы задрать хламиду юноши. Есть страстные любовники Арес (Марс) и Афродита (Венера), чьи свидания породили череду отпрысков: Эроса и Антероса, Деймоса и Фобоса, Гармонию, Приапа…

Даже самые стыдливые небезупречны. Энциклопедисты — знатоки тысячи и одной подробности античной мифологии — писали, что представление о девственности богинь весьма относительно, и они отнюдь не были подобны монахиням; «Весту часто изображали с ребенком, откуда он у нее появился? При Минерве был Эрихтоний, было интересное приключение с Вулканом, в некоторых храмах ее чтили как мать. При Диане состоял Вирбий, а то удовольствие, которое она испытывала, созерцая спящего Эндимиона, говорит само за себя: не слишком ли оно было сильным для богини-девственницы? Миртил упрекает муз в чрезмерном пристрастии к некоему Мегаллону и называет по имени детей, порожденных каждой из них».[27] Все эти обвинения имеют силу в глазах автора-христианина, но христианское отношение к безбрачию совершенно другое; в античности не существовало культа девственности, хотя она и лежит в основе некоторых сказаний.[28] Безбрачие богов — зеркало, в котором отражается отношение к безбрачию у людей, и в этом зеркале видны те изменения, которые происходят в общественном сознании.

Во-первых, изменяется представление о власти. После войн, которые вели между собой боги первого поколения, устанавливается незыблемый олимпийский порядок, и залогом его оказывается безбрачие богов. Зевс свергнул своего отца Кроноса, который ранее сверг своего отца Урана. В сказаниях о первых богах на передний план все время выходит тема плодовитости и, соответственно, проблема наследства. Кронос оскопил отца и проглотил детей, попытавшись тем самым уничтожить и прошлое, и будущее и остановить время, образ которого постепенно стал называться его собственным именем.[29] Добавим, что он низверг в Тартар братьев, пожелав править единолично со своей женой Реей. Быть может, он воплотил основную проблему родоплеменного общества — проблему раздела власти и соперничества между братьями, которое неизбежно вырастает из этого раздела. Зевс, пришедший на смену отцу, безраздельно властвует на Олимпе, ибо ему не противостоит никакая иная династия. Безбрачие, таким образом, оказывается решением изначальной проблемы власти. Время внутриродовых войн проходит, между богами воцаряется согласие, и хочется верить, что оно воцаряется между людьми. На смену браку приходят любовные приключения — они нужны, чтобы продолжить род, но никак не угрожают законной власти. Безбрачие — залог статус-кво, на Зевсе и его детях заканчиваются все божественные династии.

Проблема власти возникает вместе с развитием цивилизации: было отмечено, что боги и герои, живущие в безбрачии, — это «боги ума», воплощения духовной и интеллектуальной жизни.[30] Афина (Минерва) покровительствует ремеслам и ученым занятиям, Аполлон и девять муз — искусству, Геката — таинству и волшебству, Гермес (Меркурий) — письму, образованию, теоретическим знаниям… Грубая сила Ареса часто вынуждена отступить перед умом Афины или судом богов. Бог войны нередко изображается побежденным или признается виновным — это, несомненно, свидетельствует о том, что в упорядоченной жизни на Олимпе утверждаются новые ценности. Военная тактика усложняется, и бог войны, воплощение примитивной силы, изображается влюбленным в красоту (Афродиту) или же побежденным разумом (Афиной). Вот лучший символ новых идеалов!

Разумеется, связывать впрямую развитие общества, культуру и безбрачие было бы преувеличением.[31] Однако именно в древнегреческую эпоху возникает мысль о том, что наряду с физиологическим воспроизводством человека, обеспеченным браком, существует и духовное, обеспечивающее возможность наследования от отца к сыну для тех, кто не родил детей. Олимпийские боги были платониками, сами того не зная.

Разное отношение к безбрачию и эволюция этого отношения особенно отчетливо видны на примере двух великих греческих городов — Афин и Спарты. И в том и в другом городе были знаменитые законодатели — Ликург в Спарте и Солон в Афинах. Но развитие закона в ахейском городе шло по пути смягчения первоначальной суровости, а лакедемоняне сохранили ее в неприкосновенности.

В Спарте брак связан в первую очередь с вопросами владения имуществом и передачи его по наследству. Брак обязателен для всех граждан, имеющих надел земли, то есть для первенцев, и не обязателен для младших братьев. Они живут со старшим, пока не представится случай жениться на наследнице имущества.[32] То есть для части населения безбрачие было возможно, но влекло за собой зависимость от старших братьев, а независимость молодому человеку давал только брак. Здесь мы оказываемся перед лицом навязанного, а не выбранного безбрачия.

Для нации, состоящей по преимуществу из воинов, холостяк — это тот, кто не может поставлять родине защитников. Ликург (IX век до н. э.), легендарный законодатель Спарты, законы которого считаются самыми строгими из известных законов той эпохи, предлагает применять суровые меры против холостяков. Им запрещено присутствовать на празднествах — гимнопедиях, а зимой «городские власти заставляли их обходить голыми городскую площадь, распевая хулительную песню, специально сочиненную ими же самими себе в порицание. В песне должно было говориться, что они несут справедливое наказание, потому что не подчинились закону. Кроме того, их лишали тех почестей и уважения, что младшие обязаны оказывать старшим».[33] Плутарх приводит пример того, как действовало это предписанное законом презрение. Деркиллид, заслуженный военачальник, упрекал молодого человека, что тот не встал, чтобы уступить ему место. На что молодой человек ответил: «У тебя нет сыновей, которые в будущем могли бы уступить место мне», и никто не осудил его за дерзкие слова. По словам Атенея, холостяков проводили с позором перед алтарями храмов, а женщины били их.[34]

Итак, карательные меры: хлыст, поносные песни, публичное унижение — приводились в исполнение теми, кто наиболее страдал от эгоизма холостяков: женщинами, оставшимися без мужей, юношами, обеспокоенными будущим государства. Городские власти тоже имели право налагать взыскания. Некое публичное наказание agamiou graphê («действие против безбрачия») могло быть направлено против тех, кто, достигнув «возраста, установленного законом», все еще не был женат. Однако мы плохо представляем себе, в чем состояло это публичное наказание.[35]

Трудно сказать, существовали ли в Афинах законы против безбрачия. Некоторые свидетельства позволяют предположить, что Солон предписывал меры, сходные с теми, что рекомендовал Ликург, но точные описания до нас не дошли.[36] В «Пире» Платона можно найти упоминание о том, что супружество предписывалось законом, так как даже гомосексуалисты «от природы» были обязаны вступать в брак. Миф об андрогине говорит, что гомосексуалисты произошли от существа, обе половины которого были мужскими, поэтому они могут любить только мужчин. «Брак и отцовство не интересовали их — такова была их природа, но закон обязывал к браку, хотя было достаточно жить бок о бок с женой, не вступая в супружеские отношения».[37] Получается, что гомосексуалисты у Платона изобрели фиктивный брак.

Но даже если предположить, что законы против холостяков существовали, они, похоже, не применялись. Количество холостяков в Афинах, многочисленные дела о наследовании, где нет имен прямых наследников, похвалы безбрачию, возносимые в некоторых текстах, позволяют считать, что для афинян культ личной свободы был важнее, чем страх падения деторождения. Борьба против безбрачия вряд ли могла принять в Афинах формы, сходные со спартанскими. Зато законы давали определенные привилегии отцам семейства: только они могли назначаться стратегами и произносить речи в интересах государства.[38] Если мы правильно интерпретируем некоторые античные тексты, можно сказать, что холостяки не вовлекались в общественную жизнь, так как считалось, что они менее заинтересованы в делах государства, чем те, кто имеет семью и детей и кому соответственно есть что защищать.

Единственный, кто предлагал меры, направленные на увеличение народонаселения, был Платон, почитатель спартанских законов. Знаменитый холостяк не слишком жаловал себе подобных. В книге VI его «Законов», где подчас проявляется нетерпимость утописта, некий афинский путешественник затрагивает проблему безбрачия. Предлогом служит вымышленная беседа афинянина и уроженца Крита, задумавшего основать колонию, идеальный город, где действовали бы идеальные законы. «Жениться будут в 30–35 лет, так как род человеческий наделен известной тягой к бессмертию, и жажда бессмертия является врожденной у каждого мужчины. Эта жажда проявляется в желании прославиться и оставить потомство, которое будет носить имя отца после его смерти». Таким образом, и здесь, как в большинстве древних цивилизаций, желание иметь потомство связано с возможностью обрести бессмертие. «Благочестие не позволяет никому оскопить себя, но тот, кто добровольно лишается возможности иметь жену и детей, подобен тому, кто себя оскопляет». На того, кто не вступил в брак до 35 лет, налагается штраф, чтобы он «не мог извлечь выгоды из безбрачия». Как и в Спарте, холостяк лишается общественного уважения, однако телесное наказание (кнут) заменено денежным штрафом — житель Афин более цивилизован![39]

К общественным доводам благочестивый философ добавляет и религиозные: «Следует оставить в вечности после себя множество и множество потомков, кои будут служить богам, встав на наше место». Он уточняет далее, что в брак должно вступать между 26 и 35 годами, а затем налагается штраф. Штраф составляет 100 драхм для гражданина из высшего сословия, 70 — для второго сословия, 60 — для третьего и 30 — для четвертого. Эти денежное взыскание, похожее более на налог, чем на штраф, взимается ежегодно и отдается на нужды храма Геры, покровительницы брака. Если деньги не отдаются вовремя служителю храма, то сумма увеличивается, а если служитель забывает взимать штраф, он обязан заплатить его сам. Кроме того, как и в Спарте, холостяк лишается уважения младших, и они не могут быть наказаны им.[40]

Эти суровые правила, сформулированные для вымышленного государства, несомненно, никогда не применялись. Они связаны с принципом превосходства коллективного над личным, свойственного всем утопиям коммунистического типа. «Ни вы, ни те блага, о которых вы говорите, не принадлежат лично вам: и вы, и ваше имущество принадлежит вашему роду, вашим предкам и вашим потомкам, а точнее, и вы, и ваш род, и ваше наследство — все это принадлежит Городу».[41] Брак и деторождение — это обязательства мужчины перед Городом, будущее которого скрыто от него. Безбрачие — утверждение главенства личного над общественным, оно появляется тогда, когда система ценностей коллективного сообщества размывается, а индивидуальные убеждения становятся важнее традиционных ценностей.

Суровость, проповедуемую Платоном, несомненно, можно объяснить эволюцией самосознания в афинском обществе и страхом, что новый человек может вообще отвратиться от брака. В мире, где женщин презирают, так как они живут взаперти, в гинекее, и любая общественная жизнь для них запретна, будь то политика или участие в соревнованиях, занятия философией или армия, в этом мире и домашний очаг считается не слишком почетным местом. Литература того времени говорит о жизни мужчин, протекающей вне дома, и не так-то легко, лишь по косвенным упоминаниям, можно отличить женатых от холостяков. В «Пире» Платона Сократ забывает, что он женат на Ксантиппе.

Агора — площадь — вот истинный домашний очаг афинянина. Счастье принадлежит только мужчинам, а брак составляет тяжкую обязанность и никак не связан с естественной склонностью. Платон в «Пире» утверждает: мужчины, склонные к политике, не интересуются женщинами, их тянет к мальчикам, значит, закон должен обязывать их вступать в брак. Вот какова отправная точка размышлений философа о безбрачии.

Философия, бурно расцветшая в Афинах с V века до н. э., изменила сознание людей: опора на традицию отходит на второй план, уступив место разуму, личные ценности становятся выше коллективных. Первыми расшатывают устои брака философы, и хотя говорится о них с легкой усмешкой, пример заразителен. Еще раньше рассказывали о мудрецах из греческих колоний Ионии (Бианте, Фалесе). Стобей повествует, что Фалес на уговоры матери жениться отвечал: «Время еще не пришло», она послушалась, подождала, снова приступила к уговорам и услышала: «Время уже ушло».[42] Что касается Бианта, то он заключил вопрос о браке в силлогизм, который впоследствии стали называть его именем: «Ты женишься на красавице или уродине: красавица станет тебя обманывать, уродина сама станет для тебя наказанием. Ни то ни другое тебе не подходит — не женись».[43] Разумеется, тот же силлогизм можно перевернуть: «Красавица меня вознаградит красотой, уродина меня не обманет — надо жениться!» А между двумя крайностями располагаются не слишком красивые, не слишком уродливые, те, кого Фаворин назвал «подходящими для брака».

Все эти аргументы скорее забавны, чем действенны. Они подаются с улыбкой и не затрагивают суть культуры, основанной на супружестве. Но количество холостяков среди греческих философов, и не только афинских, так велико, что удивляет историков. Холостяками были Демокрит, Платон, Зенон, Эпикур, Аполлоний Тианский, Фалес и многие другие, и среди прочих Диоген, публично совершивший бракосочетание со своей правой рукой… В кругу философов V века до н. э. — так, как он представлен в «Пире» — впервые было предложено теоретическое обоснование безбрачия. На пир, состоявшийся около 420 года до н. э., о котором рассказал (или который сам придумал) Платон, были созваны Сократ и другие философы — лучшие умы своего времени, — чтобы поговорить о любви. Есть о чем поговорить холостякам!

Любовь (Эрос) в представлениях древних греков — это космическая энергия, которая порождает мир и не дает ему погибнуть. Сократ в «Пире» вписывается в эти представления, но сообщает им новый масштаб: бессмертие для человека возможно только в деторождении, а любовь побуждает рожать в Красоте (Афродита). Но существуют две Афродиты, два типа деторождения, два рода плодовитости, составляющих два взаимодополняющих способа обессмертить себя: телесный и духовный. Более того, после «Пира» духовной красоте стало отдаваться предпочтение перед телесной, соответственно, духовное воспроизводство стало цениться выше, чем телесное. Духовный брак с педагогикой, наукой, искусством и их «потомками» — поэзией, литературой, законотворчеством и т. п. — создает совершенно иные возможности для бессмертия, чем обычное телесное воспроизводство, которое уравнивает людей и животных. Тот, у кого плодотворящая душа, «несет в себе божество» и, когда приходит время, сочетается с прекрасным и порождает прекрасное.[44]

Этот аргумент отныне станут использовать очень многие, приспосабливая его к собственной системе ценностей. Святой Павел породил множество детей, не вступив в сношения с женщиной, — этими детьми были его ученики. Абеляра оскопили, но он основал монастырь в Параклете, и монахи чтили его как отца. Ницше игрой слов формулирует по-латыни мысль, высказанную Сократом: «Aut liberi, aut libri» («Или дети, или книги»). Так было закреплено, впервые в западном мире, распределение обязанностей перед Городом: одни дают ему детей, другие обогащают достижениями своего ума, что также продлевает его существование в веках.

Не случайно первые размышления о демографии также появляются у Платона. В «Государстве», написанном несколько иначе, чем «Пир», философ высказывает серьезную озабоченность ростом населения. Чем больше становится в государстве людей, тем более оно заинтересовано в войнах с соседями (373) и тем более уязвимо его единство (423). В воображаемом диалоге с Сократом Платон, одержимый идеей законодательных мер, проповедует мальтузианство задолго до его возникновения или, скорее, евгенические теории в их самом неприглядном воплощении. Он предлагает в первую очередь соединять в браке «избранных» и сокращать количество браков между «низшими» сословиями. Кроме того, воспитывать так же следует детей из «высших» сословий, причем все это следует делать тайно, ибо слишком явная политика такого разделения может вызвать волнения в государстве (458–461).

Вот пример безбрачия, навязанного некоторой группе людей по соображениям евгеники. На городские власти возлагается обязанность следить за количеством супружеских союзов, за количеством детей, за отбором детей, пригодных для воспитания, за посещением гражданами женщин. В идеальной модели, созданной Платоном, деторождение и брак неразделимы: ребенок может родиться только после официального бракосочетания с совершением религиозной церемонии, иначе он считается незаконнорожденным. Однако половые отношения не ограничиваются браком: мужчины и женщины, чей возраст уже не позволяет рожать государству детей (женщины после 40 лет и мужчины после 55) могут сочетаться браком с кем хотят, и это не считается позорным адюльтером. Но если от такого союза родятся дети, они не имеют права получить воспитание и образование.

Конечно, здесь речь идет об утопии, о законах, которые никогда не применялись в Древней Греции. Интересно, что одна и та же эпоха дает и обоснование безбрачию, и первые мальтузианско-евгенические положения. Здесь, как и во многих других сферах жизни, Греция и, в частности, Афины намечают идеи, которым еще только предстоит развиться в более поздние эпохи.

Любовь, вино и радости жизни — именно так обычно расшифровывают знаменитую фразу Горация Carpe diem («Лови день, пользуйся настоящим»). Квинт Гораций Флакк (65—8 до н. э.) — сын вольноотпущенника из Венузии, городка на юге Италии. Совсем маленьким мальчиком отец привез его в Рим, видимо затем, чтобы дать сыну возможность получить достойное образование. Гораций учился вместе с детьми знатных римлян, продолжал образование в знаменитых афинских школах. Шел 44 год до н. э. В Риме только что был убит Цезарь, пронзен кинжалом на глазах всего сената. Его убийца и приемный сын Брут скрылся в Греции, где молодые римляне восторженно принимали его: Цезаря не любили, так как его честолюбие ставило под угрозу республиканское правление. Гораций был среди сторонников Брута, он вошел в его войско как военный трибун (командир легиона) и испытал в полной мере все последствия поражения при Филиппах в 42 году. Он был осужден, затем амнистирован, но лишен права владеть имуществом, доставшимся по наследству. У Горация хватило денег на то, чтобы купить должность секретаря казначейства. Однако доход его был слишком мал, чтобы завести семью.

Может быть, именно этим объясняется его безбрачие?[45] Или незавидной внешностью (Светоний описывает его как толстяка маленького роста)? Или слабым здоровьем (еще в юности он жаловался на боли в голове, глазах, желудке)? Или, может быть, «невоздержанность в любви» (ad res venerias intemperantior traditur) удерживала его от серьезных обязательств? Или его робость и утонченный вкус обернулись против него самого? Он так часто повторял, что его беспокоит мысль о неустроенности собственного будущего — возможно, именно поэтому он вступал лишь в кратковременные связи? Так или иначе, но в эпоху Августа в окружении императора холостяков было больше, чем отцов семейства. Отвлекаясь от споров, которые велись по этому поводу, заметим, что количество холостяков выросло настолько, что это не могло не беспокоить власть. Холостяк Гораций вел образ жизни, характерный для молодежи своего времени, и находил этому множество оправданий.

Он был поэт и мелкий чиновник, подогреваемый воспоминаниями о бурных политических событиях своей юности, приверженец золотой середины и светского эпикурейства; в нем отразилась эпоха, когда мало-помалу остыли политические страсти, сотрясавшие республику накануне падения, и на первый план стала выходить радость жизни. Вергилий и Варий представили молодого поэта Меценату, и внезапно, не достигнув еще и 30 лет, он оказался близок к власти. Вскоре между ним и Октавианом — будущим Августом — завязалась настоящая дружба. Однако Гораций отказался от предложенной ему должности личного секретаря Октавиана, предпочитая оставаться в кругу Мецената. В сабинском поместье, подаренном покровителем, Гораций вел жизнь спокойную и уединенную, предпочитал общаться с крестьянами, а не с горожанами, посвящая время творчеству и размышлениям… Таким будет потом Монтень в библиотеке, но при этом Гораций — холостяк.

Его назначили официальным поэтом и поручили ему во главе 54 юношей из знатных семей составить «песнь века», восхваляющую победу Августа на Востоке. Но последующие императорские заказы он не принял.

Гораций был холостяком, но не девственником. Светоний пишет, что он чрезмерно стремился к наслаждению: велел обставить спальню зеркалами, так, чтобы его сексуальные подвиги отражались повсюду, куда ему захочется бросить взгляд. Его влекли и женщины, и юноши — лишь бы были молоды; «Страсть меня больше, чем всех, принуждает / К мальчикам нежным иль девам пылать» (Эподы, XI, стт. 3–4, пер. А. Фета). Не скрывалась ли в этой любви боязнь состариться рядом с супругой? Не случайно он так часто высмеивал влюбленных старух, потерявших всякую обольстительность. Он опасается измен (Сатиры, II, 7, ст. 72), но не отказывается от сладостного удовольствия охотиться в чужих владениях. «Тебя влечет жена другого», — упрекает его раб и описывает, как переодетого хозяина тайком проводила к женщине служанка-сообщница и как он прятался в сундуке, боясь быть застигнутым мужем своей любовницы.

Он был эпикурейцем и стремился насладиться сиюминутными радостями жизни — Carpe diem, но более всего он страшился того, что могло бы нарушить размеренный ход его жизни в уединении. «Хочешь смеяться — взгляни на меня: Эпикурова стада / Я поросенок; блестит моя шкура, холеная жиром» (Послания, I, 4, стт. 15–16, пер. Н. Гинцбурга). Конечно, это шутка: эпикуреец Гораций больше всего стремится освободиться от будущего, от надежды на будущее, что воодушевляет мужчин, от страха за завтрашний день. Однако с возрастом он все более погружается в нравственные размышления.

Он с яростью обличал охотников за наследством, обхаживающих стареющих холостяков или отцов больных детей (Сатиры, II, 5), но сам так и не узнал ловушек одинокой старости. В 55 лет на него обрушилась болезнь, он умер скоропостижно, не составив завещания, и только успел произнести одно слово, сделав своим наследником Августа.

О взглядах Горация мы можем судить в первую очередь по его стихам. Условность лирической поэзии, строгость нравов республиканской морали искажают их, но все же дают представление о том, какова была жизнь римского холостяка на закате республики.

Великий историк «античного города-полиса» Фюстель де Куланж рассматривал первоначальную враждебность римлян по отношению к безбрачию в русле существования фамильного культа. У каждой семьи были свои божества, и служение им возможно было только внутри gens — рода. В каждой семье были свои обряды, свои строгие правила, как поддерживать священный огонь, приносить жертвы манам, исполнять священные песнопения и справлять похоронную трапезу, и лишь pater familias — отец семейства мог следить за неукоснительным исполнением этих обрядов. Безбрачие в этих условиях рассматривалось как нечестие, ибо оно ставило под удар благополучие семейных манов. «Мужчина принадлежал не себе, а своей семье», не было необходимости даже закреплять такое положение вещей законодательно, так как «сами верования достаточно долго препятствовали безбрачию».[46]

Однако возможно, что даже на ранней стадии существования римского общества были и законы против безбрачия. Дионисий Галикарнасский упоминает один из них, когда рассказывает о гибели семейства Фабиев, убитых при осаде Кремеры в 475 году до н. э. По свидетельству некоторых его предшественников, 306 воинов, принадлежащих к одному роду, оставили после себя всего одного ребенка. Дионисий возражает, что все, кто погиб при Кремере, должны были иметь жену и хотя бы одного ребенка, так как по старинному закону каждый мужчина, достигший определенного возраста, обязан был жениться и воспитывать детей, родившихся в браке. Невозможно, чтобы Фабии уклонились от этого закона, так как тогда слава и имя рода пришли бы в забвение, ибо никто не приносил бы жертвы предкам.[47]

В одной речи Августа также упоминаются законы против безбрачия, существовавшие от начала республики, равно как и «декреты, принятые сенатом и народом» впоследствии.[48]

Мы недостаточно знаем о древних законах против безбрачия, но точно известно, что к 443 году контроль за семейными отношениями перешел к цензорам — чиновникам, обязанностью которых было вносить в специальные списки сведения об имуществе граждан. Эта обязанность давала им право надзирать и за нравственностью граждан, что объясняет последующее изменение смысла слова «цензор». Цензор исполнял свои обязанности в течение 18 месяцев переписи, и граждане должны были под присягой правдиво отвечать на его вопросы, после чего каждый гражданин вносился в списки того или иного класса общества.

И вот цензоры становятся завзятыми свахами. В 403 году до н. э. Камилл и Постумий,[49] пока длятся их полномочия, требуют, чтобы все, кто «до старости остался холостым», платили штраф в казну. Если граждане противились наложению такого штрафа, недостаточно обоснованного юридически, он накладывался в двойном размере, причем с наставлением: «Природа позволила вам родиться, значит, и вы должны дать жизнь кому-либо; родители воспитали вас и наложили обязанность воспитать для них внуков, и вы должны выполнить ее, если дорожите своей честью. У вас было достаточно времени, чтобы исполнить свой долг, — вся жизнь. А вы растратили ее попусту, не став никому ни мужем, ни отцом. Так заплатите же своими руками деньги в пользу многолюдных семей». Вот такая трогательная речь!

Желая установить социальное положение гражданина, цензор задавал ему вопрос, который звучал серьезно и торжественно и не мог быть воспринят легкомысленно: «Отвечай по велению души и сердца, имеешь ли ты жену?» Один шутник ответил: «Имею, но не по велению сердца». Цензор наложил на него наказание: вписал в разряд «эрариев», то есть лиц, которые не облагались налогами по цензу, а платили подушную подать, размер которой определялся произволом цензоров.[50]

Закон, о котором мало что известно, штраф, однократно налагаемый цензором, — все эти меры оказывались не слишком эффективными. В строгих нравах эпохи брак воспринимался как обязанность, а не как удовольствие. Любовь не возбранялась, но если она препятствовала воспроизводству — истинной цели брака, — она должна была отойти на второй план. В качестве примера — история Спурия Карвилия Руги, послужившая основой для установлений о разводе. В 231 году до н. э. Руга отверг жену — женщину достойную и любимую им. Причина была одна — ее бесплодие. Раз некогда он принес перед цензорами клятву, что женился, дабы иметь детей, то теперь «уважение перед клятвой должно было оттеснить любовную склонность».[51]

Можно ли удивляться, что римляне порой стремились уклониться от долга без удовольствия! Цензоры, боровшиеся с холостяками, первыми признали это. Вот что говорил Метелл (131–130 до н. э.), чей язвительный юмор не раз, должно быть, смущал матрон: «Если бы мы могли жить без жен, Квирит, мы бы обошлись без их докучливого общества. Но раз природа распорядилась так, что поколение за поколением мужчина не может ни жить с ними без неприятностей, ни совсем обойтись без них, будем видеть в браке спасение и продление рода в будущем, а не бесконечное наслаждение».[52] Лучше не скажешь!

Персонажи Плавта — такие же убежденные женоненавистники. Пьеса «Хвастливый воин» сложена по греческому образцу и действие ее разворачивается в Эфесе, но характеры персонажей — римские. Периплектомен, «старик» 54 лет, так излагает во всеуслышание свои принципы свободной холостой жизни: «Дом свободен, я свободен и хочу свободно жить… нет охоты в дом пустить свой бабищу сварливую» («Хвастливый воин», пер. А. Артюшкова). Однако от женитьбы его удерживает не отвращение к браку, а невозможность найти добродетельную женщину: «Хорошо жену ввести бы добрую, коль где-нибудь отыскать ее возможно». Женские капризы и «многочисленные траты женские» отвращают его от брака. Он думает о рождении детей, однако это не столь важно, так как у него достаточно много других родственников. Наоборот, воображение рисует ему в будущем охотников за наследством, суетящихся вокруг него: «приглашают на пирушку, завтракать, обедать к ним». На пирах он «обходительной Венеры истинный воспитанник», но при этом говорит: «На пиру не стану трогать я чужой любовницы». Этот образ жизни персонажа, та роль, которую он играет в интриге пьесы, помогая соединиться влюбленным, создают ему репутацию «полустарца» — молодого душой, старого телом.[53] Во времена Плавта такой персонаж вызывал мягкое неодобрение, позже заслужит порицание.

Постепенное смягчение нравственных устоев к концу республики и при империи еще более отвращает римлян от брака. В ряду высказываний против женщин особое место занимает шестая сатира Ювенала, порицающая ненасытность женщин в удовольствиях и роскоши. Сатира обращена и к браку, который, по Ювеналу, состоит из непрестанных ссор, разорительных расходов и измен: «Зачем же ты готовишь брачные клятвы и заключаешь брачный контракт?» Зачем совать голову в ярмо, подставленное женщиной, если вокруг есть окна и в них можно выпрыгнуть?

С другой стороны, возможность взять приемных детей, не будучи женатым, и завещать им свое состояние снимают самый сильный аргумент против безбрачия. Семейный культ может не прерываться, имущество не впадет в запустение. Но вокруг холостяка роем вьются льстецы, рассчитывающие получить наследство и готовые на все ради богатства. Ювенал (сатира XII) оказывает дружескую помощь некоему отцу семейства и сам удивляется своему поступку: «Кто пожертвует хотя бы камешек отцу семейства? Помогать ему — бессмысленно тратить деньги, ведь от него не получишь наследства». Но к богатым и бездетным Галлите и Пацию при малейшем недомогании сбегаются друзья, предлагающие в жертву сотни быков. Предложили бы и слонов, если бы они были в Риме, не говоря уж о рабах. Сходную ситуацию находим в «Сатириконе» Петрония (гл. CXVI), где Рим описан под вымышленным названием Кротон. Отцов семейства никуда не приглашают, в то время как богатые холостяки — желанные гости на всех пиршествах. Их сажают за свой стол в надежде быть вписанным в завещание.

Литературная условность? Совсем нет. Тацит ярко описывает процесс, возбужденный против Помпея Сильвануса, проконсула в Африке, обвиняемого в растрате. Обвинителям понадобилось много времени, чтобы найти свидетелей. Их искали слишком долго — обвиняемый был оправдан очень быстро, причем сам произнес речь в свою защиту. Объяснение содеянному укладывалось в три слова: он был «богат, стар, бездетен».[54]

Во времена республики силы традиции было достаточно, чтобы сдерживать безбрачие, несмотря на то что в искусстве весьма популярными были обличение женщин и изложение выгод холостой жизни. В I веке н. э., когда влияние Рима распространяется на все Средиземноморье, настроение умов меняется. Перепись отмечает существенное падение численности населения: 450 тысяч граждан в 81 году до н. э., 320 тысяч в 50 году. А по свидетельству Плутарха, при диктатуре Цезаря население составляло 150 тысяч.[55] Разумеется, это неточные данные, особенно сомнительные у Плутарха, но они выдают обеспокоенность римлян демографическим положением в государстве. Первая нация в мире повсюду воюет. Внешние конфликты, в том числе Пунические войны, необходимость противостоять восстаниям колоний в Азии, длительное завоевание Галлии, восстания рабов, гражданские войны, бунты союзников в Италии, непрестанная война против пиратов на море… Можно понять обеспокоенность властей, которым приходится с помощью римского населения, количество которого небезгранично, удерживать необъятную территорию. Предоставление права гражданства некоторым колониям не обеспечивает безопасности на всех фронтах. Все меняется (mutatis mutandis), и в XIX веке, когда вновь ожесточится борьба с безбрачием, колониализм достигнет апогея, и маленькие западные страны будут пытаться удерживать огромные территории с непропорционально большей численностью населения.

Первые меры, принятые в Риме, были направлены скорее на то, чтобы поощрять брак, чем на то, чтобы наказывать тех, кто отказывается в него вступать. Одной из причин, по которой многие избирали холостую жизнь, были путешествия. Рим отправился на завоевание мира, и римляне уезжали учиться в Грецию, управлять провинциями, основывать колонии, торговать — лишь бы бороздить Средиземное море. Все это откладывало на неопределенное время создание семейного очага. Неукротимую жажду освоения мира следовало ввести в рамки, и Цезарь попытался удержать римлян на одном месте в надежде, что они станут жениться. Он запретил гражданам в возрасте от 20 до 40 лет покидать Италию более чем на три года (за исключением военной службы), а сыновьям сенаторов позволил уезжать за границу лишь в качестве сопровождающих при должностных лицах. Если им недостаточно Рима — пусть осваивают невозделанные земли, селятся на них и рожают новых граждан. В доказательство своих слов он разделил между 20 тысячами граждан богатую Кампанию, причем предпочтение было отдано женатым и многодетным гражданам.[56]

Насколько эффективны были эти меры? В эпоху Августа, на рубеже христианской эры, власть все еще была обеспокоена слишком большим количеством холостяков. Нам известны два закона, направленные против холостяков, однако понятие «холостяки» толкуется в них достаточно широко и касается всех, кто «не женат», включая вдовцов и разведенных.

Первый из двух законов, закон Юлия, известен плохо. Не слишком ясно, когда он был принят — примерно около 736 года по римскому летоисчислению (18–17 до н. э.). До нас дошел не сам текст, а лишь отклики на него. Сенат и комитеты с возмущением восприняли меры, направленные против холостяков, и всадники пришли с протестом к Августу. Закон, по-видимому, был отменен, к радости Проперция, влюбленного в Цинтию. Если бы закон не отменили, Проперцию пришлось бы оставить ее и жениться на женщине, равной ему по положению. «Велика была радость Цинтии, когда отменили закон, из-за которого пролили мы столько слез, который грозил нам разлукой», — так пишет он, воображая, как прозвучали бы погребальным звоном в ушах его возлюбленной флейты его собственной свадьбы (Элегии II, 7).

Если речь идет именно о законе Юлия, то радость была недолгой: в 762 году римского летоисчисления (9 н. э.), все еще при Августе, были провозглашены новые меры против холостяков в законе Папия — Поппея. И опять всадники выразили возмущение, воспользовавшись открытием игр во славу подвигов императора — это событие часто служило для императора поводом проявить милосердие, о чем позже напишет Корнель. Рассчитывая на подобный акт милосердия, они обратились с просьбой отменить новый закон. Вместо ответа император на форуме разделил их на две группы: в одну вошли отцы семейства, в другую — бездетные. Император был удручен, что первых значительно меньше, чем вторых, и произнес две речи, вошедшие в анналы истории.

Обратившись к отцам семейств, император похвалил их за гражданственность. Именно благодаря им Рим превзошел соседние народы не только мужеством, но и количеством населения. «Мы должны помнить о том, что человек смертен, и можем побороть недолговечность человеческого существования непрестанным следованием друг за другом поколений, подобных факелам, что передают из рук в руки; так, заменяя друг друга, мы становимся подобны бессмертным богам». Сами боги, подчеркнул он, имели детей и вступали в брак. От поколения к поколению передается слава отцов и нажитое ими имущество.

Затем он обратился к холостякам и первым делом задал вопрос: как их называть. «Мужчины? — Но вы не исполняете долга мужчины. Граждане? — Если бы все были такими, как вы, город погиб бы. Римляне? — Вы делаете все, чтобы имя города впало в забвение». Самые страшные преступления — ничто по сравнению с их поведением. «Вы убийцы, ибо не даете жизни детям, что могли бы быть рождены от вас. Вы бесчестны, ибо даете угаснуть имени и славе ваших предков. Вы нечестивцы, ибо даете исчезнуть роду вашему, некогда произошедшему от богов, и отказываете богам в высшем из приношений, уничтожая саму природу человеческую, а значит, разрушая храмы и жертвования, что могли бы быть построены и принесены».

Но более всего приводит императора в ярость разврат, что с некоторых пор воцарился в городе. Если холостяки решились походить на весталок, воздерживаясь от брака, то пусть их ждут такие же кары за нарушение целомудрия. Действительно, хранительницы священного пламени давали обет девственности, нарушение которого каралось смертью. Император напомнил о прежнем законе и о том, какие тогда были приняты меры: он ведь проявил понимание, положив три года отсрочки от суровых мер при расхождении с законом в первый раз и два года — во второй.

Порицая нечестие и безнравственность, император выдвигает на первый план демографические проблемы; несомненно, что в основе законов лежат невзгоды и разрушения, накопившиеся за столетие в государстве. «Подумайте о том, как необходимо после болезней и бед, что косили римлян, восстановить естественным рождением население государства, а иначе ему не выжить». В заключение он дает всадникам еще год, чтобы прийти в согласие с законом.

Ирония история заключалась в том, что законодатели Марк Папий Мутил и Квинт Поппей Секунд, давшие имя закону, сами не были женаты, «что само по себе говорит о необходимости принятия этого закона».[57]

Два закона — Юлия и Папия — Поппея — обычно цитируются вместе, и нелегко отделить один от другого.[58] Первая проблема, вставшая перед законодателями, — как определить холостячество. В целом решения Августа обязывают жить в браке всех мужчин от 25 до 60 лет и женщин от 20 до 50 лет. Они распространяются без различия и на тех, кто никогда не состоял в браке, и на вдовцов, и на разведенных, и на бездетные пары. Однако предусмотрены некоторые исключения. Они касаются весталок, жриц богини Весты, что давали обет целомудрия на 30 лет; женихов и невест, которым необходимо ждать несколько лет, чтобы оформить брачный союз; импотентов — нельзя человека наказывать дважды; военных, которым было запрещено жениться;[59] сыновей, что не могут получить отцовского благословения на женитьбу — они не виноваты в том, что не могут вступить в брак. Для последнего случая существовал еще один закон, обязывавший отцов женить детей. Для женщин, оставшихся без мужа, был установлен срок, в течение которого следовало снова выйти замуж: для разведенных — от шести месяцев (по закону Юлия) до полутора лет (по закону Папия — Поппея), для вдов — от года до двух.[60]

За исключением перечисленных случаев узаконенного безбрачия, предполагалось принимать меры трех типов: благоприятствовать вступлению в брак, поощрять отцов семейства и наказывать бессемейных. Так, законы о чистоте крови препятствовали союзам между отдаленными по положению социальными группами; Август смягчил их, разрешив, например, браки между свободными по рождению и вольноотпущенницами. Правда, сенаторы имели право жениться только на свободных по рождению, а женщины, свободные по рождению, имели право выходить замуж только за себе подобных: свободных мужчин было больше, чем свободных женщин, и римлянину не всегда было просто найти жену в своем кругу.

Второй тип принятых мер предполагал поощрять отцов и матерей семейства после рождения третьего ребенка. Закон предполагал защиту от уголовного преследования, освобождение от опеки матерей, родивших трех детей, возможность на год раньше установленного минимального возраста занимать должности в магистратуре. Сенаторы, имеющие наибольшее количество детей, записывались в верхних строчках списка. Все эти меры создавали вокруг отцов семейства почет и уважение, к которым граждане были особенно чувствительны. Никакого материального поощрения, никаких выплат или налоговых послаблений, привычных в наше время: безбрачие распространялось среди богатых римлян.

На холостяков налагался штраф и, что было особенно существенно, запрет на наследование имущества.

Все завещательные распоряжения по отношению к бездетным отменяются. На холостяков накладывается абсолютный запрет на владение завещанным имуществом, на бездетные пары — половиной завещанного. К ним приравниваются женщины, имеющие меньше положенного количества детей (троих для свободнорожденных и четверых для вольноотпущенниц). Возможно, те же правила распространялись и на вдовцов и разведенных.[61] Разумеется, нельзя предвидеть внезапную смерть супруга, поэтому холостяку, вписанному в завещание, предоставлялось право в течение ста дней вступить в брак, затем имущество отходило к другим родственникам покойного или же в налоговую службу (после принятия соответствующих установлений императором Антонином).[62]

В законе Папия — Поппея были предусмотрены меры, несомненно вдохновленные законами Ликурга. Холостякам на празднествах и играх отводились худшие места, самые же почетные — отцам семейства.[63] Молодым неженатым мужчинам и незамужним девушкам запрещалось присутствовать на ночных играх. Однако запрет был снят сенатус-консультом с тех особых игр, которые «можно увидеть лишь раз в жизни» и для которых ритуал требовал «насколько возможно большое число зрителей».[64]

Как только был принят закон Папия — Поппея, возникли способы его обойти. Самым уязвимым оказался возраст наследников. Надо было лишь постараться, чтобы наследство досталось мужчинам после 60 или женщинам после 50 лет — с этого возраста они уже не подпадали под закон против безбрачия. Однако такая возможность скоро исчезла: Тиберий провозгласил, что людей, столь долго нарушавших закон, безнравственно внезапно освобождать от ответственности, и сенатус-консультом, получившим впоследствии название Персицианского (по имени Павла Фабия Персика, консула в 34 году), было решено, что запрет на наследование распространяется и на холостяков, перешагнувших заветный возраст.[65]

Другая уловка — обручиться с девочкой 7 лет, что разрешалось, при том что официальное заключение брака возможно было только по достижении 12 лет. И вот в распоряжении холостяка пять лет, в течение которых можно заполучить наследство. Как только родственник, на смерть которого рассчитывали, умирал, деньги можно было припрятать, а помолвку расторгнуть. Подход не всегда бывал настолько циничен, но в любом случае тут было к чему придраться. Август запретил помолвки с девочками до 10 лет и установил максимальный срок в два года между помолвкой и свадьбой.[66]

Однако и это не помогло: вместо фиктивных помолвок возникли фиктивные браки. Однажды унаследованное имущество не отбиралось, разводы по взаимному согласию производились легко, и вот появились скоропалительные браки, за которыми следовали столь же стремительные разводы. Простота процедуры усыновления также помогала обойти закон. В преддверии выборов или жеребьевки в провинциях получал распространение «досадный обычай» — многие бездетные мужчины фиктивно усыновляли детей, получали, воспользовавшись правом «отца семейства», провинцию или должность, а затем отказывались от усыновленных. Настоящие отцы семейств возмутились и обличили мошенничество перед сенатом. В 62 году был принят указ, в соответствии с которым фиктивное усыновление не дает права занимать государственные посты и даже возможности наследования по завещанию.[67]

Наконец, если нельзя было получить наследство напрямую, оставался фидеикомисс: наследство завещалось другому с обязательством передать его тому, кто не имел права на наследование. Такое установление было некогда принято, чтобы позволить владеть наследством иностранцам, которых римский закон не признавал гражданами. Этот способ обойти закон также известен нам по тем мерам, что были приняты, чтобы воспрепятствовать обману: было принято постановление, по которому все завещанное может принадлежать лишь тем, кто указан в завещании, или же отходить к государству.[68] Но чем строже законы, тем более разнообразны идеи мошенников…

А кроме того, в государстве, где воля единоличного правителя важнее, чем закон, закон очень часто оказывается нарушен именно теми, кто призван его охранять.

В 17 году Гатерий Агриппа, родственник Германика, домогался должности претора, и мнения сенаторов разделились. Самые честные пытались доказать, что предпочтение должно быть отдано тому, у кого больше детей, но все было напрасно. Большинство проголосовали за Агриппу. Император забавлялся, глядя, как колеблется сенат, выбирая между законом и желанием угодить сыновьям императора. «Закон потерпел поражение, но не сразу и малым перевесом сил, как бывают постепенно повержены все законы, даже самые строгие».[69]

Охота на холостяков не повышает нравственности общества. Плутарх писал с насмешкой: «Теперь римляне женятся и рожают детей не для того, чтобы иметь наследников, но чтобы иметь право получить наследство».[70] Если отец семейства использует своих детей, чтобы получить гражданские права, может ли он быть почитаем?

В одной сатире Ювенала любовник замужней женщины жалуется, что не может рассчитывать на наследство, хотя немало сделал для того, чтобы муж возлюбленной смог получить его: «Теперь у тебя все права отца, благодаря мне ты имеешь право быть наследником и получать любое наследство, даже то, что — ирония судьбы — отчуждено у бездетного!»[71] Другая причина недоразумений: завещатели часто не знают, каково гражданское состояние тех, кому они завещают наследство, и не сведущи во всех тонкостях закона. Их имущество оказывается бесхозным помимо их воли.[72] Это было возмутительной несправедливостью в глазах римлян.

В конце концов охота на холостяков превратилась в фактор общественной морали. По закону Папия — Поппея были утверждены блюстители (custodes), которым вменялось в обязанность следить, чтобы при отсутствии наследников, пользующихся привилегиями отцов семейства, имущество умершего отходило к римскому народу. Эти блюстители, заинтересованные в соответствующем вознаграждении, превратились в доносчиков и отравляли общественную жизнь Рима. «Не стало больше браков, не появилось больше детей, и все чаще имущество оказывалось без наследников», — пишет Тацит, но в домах римлян «не было покоя» из-за доносчиков. Законы, принятые ради общественного блага, оказались источником бедствий. И в 20-е годы Тиберий был вынужден их смягчить.[73]

Законы против холостяков, порождавшие мошенничество, скандалы, возмущение, приводившие к принятию все более строгих декретов и все более разнообразных исключений из правил, три века сеяли смуту в имперском городе. Бесполезные и несправедливые, они вызывали по большей части критику, а не одобрение и в конечном счете послужили предостережением всем законодателям, которые впоследствии брались регулировать брак и безбрачие в государстве.

Несостоятельность этих законов проявилась особенно четко на фоне нового умонастроения, распространившегося по всему Средиземноморью: с христианством пришла новая система ценностей, где девственность ценилась выше, чем плодовитость. Как только Константин издал указ о веротерпимости и позволил христианам выйти из подполья, законы против холостяков вступили в противоречие с новыми идеалами. В 320 году Константин отменил наказание за безбрачие, это решение было подтверждено в 339 году его сыном Константином II, а в 534 — Юстинианом: «Пусть будут упразднены все меры против холостяков, что существовали в древних законах, пусть им будет разрешено жить в безбрачии, ибо достаточно живет супружеских пар».[74] Такова была надгробная речь на могиле законов Августа.

Новые требования? Несомненно, но они впрямую шли от древних верований. Люди всегда смутно догадывались, что требования пола и священные обряды противостоят друг другу или, во всяком случае, соперничают. Изначально и в Греции, и в Риме существовали обряды, во время которых предписывалось воздержание: деметрии (праздники Деметры), мистерии Вакха и Bona Dea, отправление культа Изиды, инициации… Здесь проявился тот древний менталитет, который присутствует во многих культурах: взаимосвязь с высшими, иномирными силами безотчетно воспринималась как нечто несовместимое с животным началом в человеке. Сексуальные запреты сочетались с пищевыми, как если бы все телесные нужды могли оскорбить устремленность к духовному.

Воздержание было также обязательным для жрецов богинь-девственниц Афины, Артемиды, Геи, а иногда и для жрецов Аполлона. Пифия и сибиллы должны были воздерживаться от соитий, а также — и это понятно — жрец Геракла Женоненавистника.

Однако отсутствие половых сношений не требовало ни безбрачия, ни девственности. Воздержание могло распространяться лишь на время проведения церемоний, а вне их не нарушало обычную жизнь супружеской пары.

Если воздержание требовалось на долгое время, оно постепенно становилось образом жизни, а не только диктовалось особенностью культа. В Древней Греции принималось во внимание, насколько трудно длительное время соблюдать предписанное воздержание. Обязанности жриц часто возлагались на старых женщин. Дельфийская пифия, жрицы Гестии, жрица Артемиды в Орхомене были вдовами или «увядшими». В некоторых восточных культах радикальным решением проблемы была кастрация жрецов. Такая операция проделывалась, например, со жрецами Кибелы, напоминая, кроме всего прочего, о том, что подобное испытание прошел и Аттис, возлюбленный богини. Схожая практика существовала во Фригии, но когда культ Кибелы распространился по всему средиземноморскому бассейну, в Греции и Риме обязательная кастрация не привилась.[75]

Безбрачие жрецов не имело ничего общего с подобными обязательствами. С одной стороны, обязанности жреца носили, как правило, временный характер, соответственно временным было и воздержание. С другой стороны, требование воздержания не было всеобщим, и многие священные функции, наоборот, могли исполняться только женатыми людьми. Так, фламин Юпитера должен был быть отставлен от обязанностей, если его жена умирала; кроме того, фламинам запрещался развод.[76] Во многих других культах, перечислять которые здесь нет нужды, половые сношения входили в саму церемонию. Политеизм давал возможность по-разному решать проблему воздержания.

Помимо всего прочего, воздержание вовсе не рассматривалось как противопоставление воспроизводству. (Так оно виделось лишь в контексте платоновской философии, повлиявшей впоследствии на христианские представления о браке.) Например, на тесмофории — празднества в честь Деметры — допускались лишь замужние женщины. Мужчинам и девушкам участие было запрещено. Воздержание было правилом для этих церемоний, но некоторые обряды, связанные с плодородием, предполагали благотворное хтоническое воздействие на детородную функцию женщины, и воздержание становилось не угрозой для воспроизводства, а его гарантом.

Культ Гестии, богини домашнего очага, которая впервые упоминается у Гесиода, по-видимому, был единственным, требовавшим от жриц постоянного воздержания. Тому были причины: богиня сама принесла обет девственности, и за это Зевс дал ей место у каждого домашнего очага. Однако этот культ появился достаточно поздно, под влиянием философских идей и в подражание римским весталкам. Но в отличие от весталок, жрицами Гестии в Афинах и Дельфах были не девственницы, а вдовы.[77] Греция определенно была не склонна к идее священной девственности.

Римские весталки стояли, как кажется, ближе всего к последующим христианским воззрениям на девственность. Но это не совсем так. По преданию, эти жрицы очага, посвященные богине Весте, появились еще до основания Вечного города, и одной из них была Рея Сильвия, мать основателя Рима Ромула. Ее приговорили к смерти за то, что она, полюбив бога Марса, нарушила обет девственности. По мнению Цицерона, священные девственницы заняли важное время в Риме со времен Нумы. Их часто сравнивают с христианскими монахинями, но, в отличие от последних, весталки были очень немногочисленны: количество их ограничивалось двумя от каждого племени. Первоначально, когда римляне состояли из двух племен, весталок было всего четыре, потом племен стало три, а весталок — шесть и во времена поздней Римской империи — семь. Они считались воплощением Весты, священного огня, и должны были хранить ту же чистоту. Их отбирали из девочек от 6 до 10 лет, и служение их длилось 30 лет.

Таким образом, девственность весталок не была пожизненной: они могли выйти замуж по окончании священного служения. Но так как некоторым из них к этому времени было около 40 лет, они иногда предпочитали продолжить священное служение. Есть свидетельства, что некоторые из весталок находились при храме до 60 лет. Однако они не были затворницами, и уподобление их монахиням неверно. После того как на территории Рима распространилось христианство, весталки были упразднены.

Таким образом, истоки новых взглядов надо искать не у древних священнослужителей, хотя некоторые культы и требовали чистоты и непорочности. Несомненно, на их формирование повлияла греческая философия, особенно платоновская идея разделения тела и души. Однако самые значительные изменения происходят в I веке до н. э. в иудейской среде.

Библия настаивает на обязанности каждого человека жениться. Но есть и исключение — Книга пророка Иеремии. Разумеется, мрачный и пессимистический настрой его пророчеств объясняется обстоятельствами вавилонского пленения. «Не бери себе жены, и пусть не будет у тебя ни сыновей, ни дочерей на месте сем» — так советует он сынам Израилевым (Иер. 16:2). Этот запрет связан с ожесточенным желанием пророка отнять у народа Израиля всякую надежду и утешение. Слова Иеремии не имели бы такой силы, если бы его безбрачие не выглядело исключительным и непонятным в иудейской среде, где и священнослужители, и пророки не освобождались от обязанности жениться. По его словам, нельзя жениться, ибо дети умрут от смертельных болезней «и не будут ни оплаканы, ни похоронены» (Иер. 16:4). То есть следует отказаться от надежды, что хотя бы следующее поколение освободится наконец от небесного проклятия. Проклятия особого, ибо оно превосходило то, что было произнесено несколькими веками ранее во время исхода и обращено на восставших иудеев: тогда проклятое поколение обречено было 40 лет бродить по пустыне, а дети проклятых могли бы войти в Землю обетованную. Безбрачие Иеремии вовсе не отрицало универсальность брака, наоборот, оно его подчеркивало, ибо сила пророчества исходила именно из того, что безбрачие ужасно. Через 500 лет, в Апокалипсисе, старое пророчество обретет несколько иной смысл.

Когда преследования надолго отсрочили надежду еврейского народа на торжество справедливости, в некоторых течениях иудаистской мысли ожидание конца веков стало важнее, чем мысль о необходимости воспроизводства поколений. Философские влияния извне (греческие, египетские, палестинские) могли стать благодатной почвой для подобных размышлений, быстро распространившихся во II–I веках до н. э. среди эллинизированных иудеев Александрии и в некоторых сектах на земле Израиля.

Изменения очень заметно чувствуются в апокрифических книгах эпохи. Книга Еноха говорит о том, что не следует жениться тому, кто хочет иметь видения: два видения, которые он описывает, явились ему до женитьбы, и он подчеркивает это (I Ен. 83:2; 85:3). В Апокалипсисе Илии (2:30–31) оплакивается участь плодовитой жены и восхваляется девственница или же бесплодная, рождающие детей на небесах, а не на земле. Апокрифические книги Ветхого Завета в изобилии представляют проклятия и перевернутые благословения подобного рода. Брак больше не является синонимом благодати.

Некоторые из этих поздних книг, написанных по-гречески и исключенных из иудейского канона, были включены в христианский канон Библии. Речь идет о второканонических текстах, которые, несомненно, были составлены в Александрии в эпоху Птолемеев, во II–I веках до н. э. Проблемы, встающие перед жителями густонаселенного и разноплеменного города, каким была Александрия, совсем другие, чем те, что волнуют маленькое государство или народ в рассеянии, а смешение культур ведет к смягчению первоначальной строгости, если не к переоценке ценностей. На смену представлению о том, что лишь процветающая и многодетная семья несет на себе знак божественного покровительства, мало-помалу приходит представление о добродетели, разумеется божественного происхождения, но неотделимой от обычной человеческой жизни с ее проблемами. «Лучше бездетность с добродетелью, ибо память о ней бессмертна: она признается и у Бога и у людей, ибо память о ней бессмертна и воистину известна и Богу и людям», — говорит Книга премудрости Соломона (4:1).

В той же среде сформировался Филон Александрийский (I век). Он был глубоко верующим иудеем, но проникся греческой культурой. Его теологическая концепция весьма оригинальна, она основана на идее возвращения к невинности через добродетель. Его стремление к чистоте, страх перед всякой нечистотой привели к представлению об особом месте девственности в системе ценностей. Несомненно, в соответствии с библейскими представлениями евнух для него «проклятый», но душа евнуха избежала порока, его бесплодность стала «счастливой плодовитостью». Девственность, продленная отказом от брака, достойна похвалы, если она может породить «бессмертное потомство». Бог оплодотворяет девственную душу.

Здесь видны отзвуки платоновской мысли о двойном продолжении рода — в теле и в душе. Филон все же остается в рамках иудейской культуры, он понимает девственность аллегорически, что не исключает брака как такового. «Божественный промысел превращает замужних женщин в девственниц», — говорит он. Однако впервые в иудейской традиции безбрачию отведено значительное место. Брак трудно сочетать с мистической жизнью, от брака «мудрость увядает раньше девственности», и философ восхищается теми набожными женщинами Александрии, что предпочли божественный брак для бессмертного воспроизводства. Пусть безбрачие прерывает плотскую цепь поколений — оно создает другую, цепь душ, начала которой лежат в Мудрости.

Здесь оказывается перевернутой традиционная иерархия плодовитости и девственности. Жизнь в браке остается общим правилом, но она предстает неким средним путем между развратом и абсолютной чистотой. Однако для Филона этот путь предпочтительнее опасного поиска абсолютной чистоты, и в этом его склонность к греческой культуре совпадает с иудейским предпочтением брака. Тем не менее здесь можно разглядеть и начала христианской иерархии ценностей, которая будет развита позднее святым Павлом, другим эллинизированным иудеем и соотечественником Филона.[78]

Заметим, что новая система ценностей распространялась не только среди иудеев Александрии. Те же требования чистоты можно найти в некоторых религиозных движениях Святой земли, например в сектах ессеев и яхадов, действовавших вблизи Мертвого моря (сейчас, кажется, установлено, что это были разные секты).[79] По свидетельству Плиния, ессеи жили «без женщин, без половых сношений и без денег» на побережье Мертвого моря. Отрывок, приписываемый Филону, говорит о том, что отказ ессеев от любви не был свободен от женоненавистничества: «Никто из ессеев не женится, ибо женщина полна тщеславия и ревности, доведенной до крайности, она ставит заслоны всем начинаниям мужа и обольщает его множеством уловок».[80] Добродетель ессеев распространяется и за пределы Святой земли и впечатляет многих набожных иудеев, например Иосифа Флавия, родившегося в Иерусалиме (ок. 37–38) и умершего в Риме в начале II века. Он утверждал, что сохранял девственность до 30 лет, и не скрывал своего восхищения перед идеей постоянного воздержания, проповедуемой ессеями. То же восхищение испытывал и Филон Александрийский, знавший их под именем «терапевтов».[81]

Вот все, что нам известно об этой секте; ее связь с рукописями Мертвого моря сейчас ставится под сомнение. Проповедь безбрачия, непривычная в иудейском мире, шокировала тех, кто жил рядом с ессеями. Но в Кумране существовало еще одно, более известное в наше время сообщество — яхадов. По-видимому, они требовали постоянного воздержания от воинов. Дамасский текст запрещает половые сношения в военном лагере, в том числе и для женатых мужчин; «Кто попытается сойтись со своей женой, что несовместно с правилами, пусть уйдет навсегда» (Отрывки, 11). Одержимость «похотливыми желаниями» проходит сквозным мотивом через эти тексты и завершается идеей вечного противостояния Добра и Зла. Половые сношения, даже в браке, излияние семени, даже невольное — это проявления нечистоты, которых надо остерегаться или же проходить обряд очищения.

Однако эта секта не проповедовала безбрачия, в отличие от ессеев, почему их сейчас и различают. В Кумране жили бок о бок женатые и холостяки. Мужчина имел право жениться в 20 лет, при условии что его жена — последовательница секты. Однако лишь в 25 лет он имел право занять место «среди столпов святого сообщества» и начать службу. Во время войны он должен быть чистым, из секты могли исключить даже за ночную поллюцию.

Что можно понять из этих разрозненных фрагментов? Боязнь нечистоты, доведенная до крайности, все же не исключает брака. Половые сношения, даже оформленные законом, несут в себе нечистоту. Необходимость воспроизводства заставляет человека подвергаться риску стать нечистым, но после того как обязательство выполнено, то есть в 25 лет, молодые люди обращаются к целомудрию (постоянному?), дабы уважать воздержание, которого Бог требует от своих воинов. В апокалипсическом контексте эпохи воины таким образом готовятся к последней и окончательной битве между Князем Света и Ангелом Тьмы. Ежедневная практика воздержания распространялась и на священников во время отправления культа. Однако Кумранские тексты рассматривают безбрачие как временное явление, связанное с важностью битвы: в конце времен, как предписывает Книга Бытия, воины-победители обретут жен.

Требование чистоты напоминает новую христианскую систему ценностей, однако она входит совсем в иной контекст, чем средневековые военно-монашеские ордена. Ни у ессеев, ни в Кумранской секте ничего не сказано о взаимосвязи между безбрачием как изъявлением Святого Духа и царствием Божиим, а это будет одним из важнейших положений христианской доктрины.[82] Воины-монахи Средних веков боролись не со Злом как таковым, а с сарацинами. Они не ждали, что после конечной битвы обретут жену. Будем остерегаться поспешных сближений!

Итак, в языческом мире, так же как в иудейском мире первых веков христианской эры, возник новый образ безбрачия. Безбрачие теперь ставится выше брака, если оно связано с духовной чистотой, воплощенной в вечном целомудрии; безбрачие порождает потомство в сфере Духа. Лишь раввинистическая философия по-прежнему считает бесплодность проклятием. И вот появляется холостяк, которому предстоит изменить ход развития человечества, — Иисус из Назарета.