История безбрачия и холостяков

Глава 2 ХРИСТИАНСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

«Говорят Ему ученики Его: если такова обязанность человека к жене, то лучше не жениться.

Он же сказал им: не все вмещают слово сие, но кому дано.

Ибо есть скопцы, которые из чрева матери родились так; и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит» (Матф. 19:10–12).

Если мы вспомним, как осыпала проклятиями Книга Второзакония евнухов, кои должны быть изгнаны из Божественного Собрания, то слово «революция» не покажется нам слишком сильным для того, чтобы обозначить изменения, произошедшие за несколько столетий на земле Израиля. Тот, кого апостолы все еще называют по традиции «рабби» — учитель, а значит, считают наставником в еврейском законе и лишь потом признают Мессией и живым Богом, именно он решительно изменил основные пункты иудейского вероучения.

Учение Иисуса из Назарета — это учение живущего в безбрачии, и обращено оно к холостякам или же к тем, кто ради него оставил жену. В окружении Иисуса, очевидно, были женщины — самая известная среди них Мария Магдалина, однако их присутствие не заметно ни в проповедях Христа, ни в организации духовной и эмоциональной жизни Христа и апостолов.

Правда, по одному средневековому преданию, свадьба в Кане Галилейской была свадьбой евангелиста Иоанна, и после чуда превращения воды в вино жених Иоанн оставил свою жену — Марию Магдалину. Оба они, таким образом, оказались причисленными к ученикам в безбрачии: он девственник, она блудница — лицо и изнанка безбрачия. «Враги человеку — домашние его» — так говорил Учитель (Матф. 10:36)

Можно ли сказать, что Мессия был враждебно настроен по отношению к браку? Несомненно, это не так, и многие его слова говорят о том, что он, наоборот, защищал нерушимость брака. Но брак касается жизни в этом мире и лишь косвенно интересует того, кто пришел из мира иного. «Чада века сего женятся и выходят замуж;

А сподобившиеся достигнуть того века и воскресения из мертвых ни женятся, ни замуж не выходят», — поясняет Иисус (Лук. 20:34–35).

И многие уже сейчас принимают образ жизни иного мира, не случайно безбрачие — caelibatus (лат.) связано и со словом caelebs — «чистый, нетронутый», и со словом caelum — «небесный». Еще Августин из Гиппона соединил эти два понятия, и в последующие века их часто и охотно смешивали.

Слова Иисуса о браке необходимо понимать в соответствии с теми изменениями, которые произошли в сознании людей к I веку, и в контексте апокалипсических представлений. Тот, кто предрекает дочерям Израилевым оплакать своих детей (Лук. 23:28), благословляет бесплодных; тот, кто провозглашает, что Царствие Небесное близко (Матф. 4:17), верит, как и большинство людей его поколения, в близость конца света.

Павел еще яснее связывает безбрачие и конец света в Послании к Коринфянам: «Я вам сказываю, братия: время уже коротко, так что имеющие жен должны быть, как не имеющие. […] А я хочу, чтобы вы были без забот. Неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу; А женатый заботится о мирском, как угодить жене. Есть разность между замужнею и девицею: незамужняя заботится о Господнем, как угодить Господу, чтобы быть святою и телом и духом; а замужняя заботится о мирском, как угодить мужу. […] Посему выдающий замуж свою девицу поступает хорошо, а не выдающий поступает лучше» (1 Кор. 7:29–38). Холостяк, избавленный от земных забот, может посвятить себя Богу. Так был сделан еще один шаг: безбрачие — не только небесное состояние, но еще и лучший способ достичь Царствия Небесного здесь, на земле. И вот уже в монастырях, созданных как бы подобием рая, монахи желают, как ангелы, жить в безбрачии.

С этого момента вступление в брак нуждается в оправдании. Святой Павел видит в браке крайнее средство для тех, кого слишком мучат плотские желания: брак необходим для того, чтобы избежать нечистых сношений вне брака. «Говорю, что вдовам и холостым лучше оставаться как я. Но если не могут воздержаться — пусть женятся: лучше жениться, чем разжигаться» (1 Кор. 7:8–9). Сказав это, апостол прославляет красоту брака, в котором любовь между мужем и женой становится образом любви между Христом и Церковью (Ефес. 5:22–23).

Богословие брака по святому Павлу, несомненно, восходит к редким наставлениям, данным непосредственно Иисусом. Но оно должно быть понято и в контексте его времени. Разделение между заботами земными и небесными восходит к классическому платоновскому разделению; явная несовместимость духовности и брака отсылает нас к псевдо-Еноху; восхваление девственности предстает в духе учения Филона Александрийского. Что же касается требования плотской чистоты от холостяков, то оно напоминает речь, с которой обращался к всадникам Август. По сути, Павел говорит следующее: женитесь, если не можете блюсти себя в чистоте; Август же говорит так: раз не женитесь — блюдите себя в чистоте. Мысль та же, хотя и вывернута наизнанку. В Римской империи во времена, когда суровые античные нравы стали расшатываться, строже всего каралась сексуальная распущенность холостяков: сожительство-форникация (связь между неженатым мужчиной и незамужней женщиной вне брака), ступра (связь между женатым мужчиной и незамужней женщиной) и прелюбодеяние (связь между женатым или холостым мужчиной и замужней женщиной). Разница состояла в том, что император, беспокоившийся об устоях в гражданском обществе, благоволил к браку, а Апостол, приготовляющий Царствие Божие на земле, — к безбрачию.

К прямым высказываниям Павла и Иисуса Средневековье добавляет собственные интерпретации евангельских притч. Так, например, в притче о званых на пир приглашенные отказываются один за другим, и хозяин дома, приготовивший трапезу, вынужден идти искать гостей на улице. Этот пир буквально сравнивается с Царствием Небесным (Матф. 22:2), а один из отказавшихся прийти на пир ссылается на то, что только что женился (Лук. 14:20). Значит ли это, что женатые не смогут обрести вечного блаженства? Несомненно, если верить Апокалипсису, где 144 тысяч избранных праведников — все девственники (Откр. 14:4).

Для христиан, живущих в мире, которым правили не они, возможность управлять своим телом была не только знаком независимости и стойкости души, но также доказательством того, что кончилось старое время, когда после грехопадения природа человеческая была во власти демона. В античности половой инстинкт виделся несокрушимым, ибо он был создан могучим божеством Эросом, которого христиане уподобили демону. Победа над Эросом стала означать, что близко время, когда человек снова обретет рай. Если Ева увлекла человечество на путь сексуальности, то новая Ева — Дева — вернет человечество к первоначальной непорочности.[83]

Итак, девственность как единственный путь к спасению. Для религии меньшинства, верующего в близкий конец света, такая крайняя точка зрения была возможна. Но когда христианство стало государственной религией, призванной организовать общество, проповедовать безбрачие как единственный путь к спасению оказалось немыслимо. И началась постепенная реабилитация брака, которую я уже проанализировал в другой книге.[84]

В христианском сознании остается перевернутая иерархия традиционного соотношения между браком, воздержанием и непорочностью. В средневековой интерпретации притчи о Сеятеле все, кто слушал и понял слова Христа, спасутся, ибо слово упало на добрую почву. Но одни соберут по сто гран с семени, другие — по шестьдесят, третьи — по тридцать. Христос ничего не добавил к этим словам, но средневековые мыслители увидели здесь некое социальное разделение: девственницы будут вознаграждены сторицей, воздерживающиеся (вдовы, священники, супруги, живущие без супружеских сношений) получат в шестьдесят раз больше, а женатые и замужние — в тридцать раз.

Относительная реабилитация, конечно, произошла, но перевернутая иерархия, установленная святым Иеронимом (конец IV века), просуществовала долго и вошла в «Сумму теологии» святого Фомы Аквинского в конце XIII века.

Тертуллиан, сын проконсульского центуриона, родился в Карфагене в языческой семье во II веке н. э. Он получил классическое образование и готовился к карьере оратора — одной из самых почитаемых в Римской империи. Он написал книгу о недостатках брака, не дошедшую до наших дней, готовился стать «светским литератором», как вдруг в 195 году его жизнь круто повернулась: он принял христианство. В то время ему было 30 лет.

Христиане составляли тогда гонимую секту меньшинства. Тертуллиана, несомненно, потрясла стойкость мучеников или, может быть, их обряды изгнания дьявола, в чем он увидел доказательство божественного могущества новой веры. Он обратился как раз тогда, когда собирался жениться, а через некоторое время стал священником.

Тертуллиан поставил свой талант оратора на службу новой веры. Он был бойцом и вел себя соответственно. Выступая против сектантов: маркионитов, каинитов, валентиниан, — он защищал свою веру «перед народами», написал «Апологетика», где ополчился на язычников, включился в полемику с евреями. Очень быстро он стал бойцом на всех фронтах.

Первая битва — против вторичного брака вдовцов и вдов. Он призвал свою жену не выходить вторично замуж, если он умрет первым. Несомненно, он не отвергал брака, освященного Богом, но воздержание лучше, и он прославлял красоту девственниц, обручившихся с Господом: «Отказавшись от брака, они уподобляются ангелам» (IV, 4). Он ставит их в пример своей жене: «Следуй примеру этих женщин, постарайся жить в воздержании, как они» (IV, 5)… после его смерти, конечно, но совет может быть принят к сведению уже сейчас.

Выступив защитником супружества, он на деле разрушает все доводы в пользу заключения брака. Удовольствия плоти? Воздержание готовит гораздо большие удовольствия рядом с Богом (IV, 5). Желание иметь детей? Оно уходит, если мы понимаем, что мир иной лучше, чем здешний. «К чему рождать детей, если мы хотим пожелать им оказаться раньше нас в могиле?» (V, 1). Что же касается его самого… «Не достаточно ли было однажды склониться под необходимостью и того и другого (удовольствия плоти и желания иметь детей), чтобы удовлетворить в одном-единственном браке все искушения подобного рода?» (V, 3). И он прославляет супругов, «кои по взаимному согласию избегают плотских сношений, избрав участь евнухов ради любви к Царствию Небесному» (I, 6). Быть может, и сам он жил в невинном браке, в совместных молитвах с супругой и в ожидании близкого конца света.

В полемике с Маркионом, желавшим запретить брак вообще и избавить мир от искушений плоти, Тертуллиан выступил в защиту брака. Без брака более не будет людей, и некого будет спасать, что ставит под сомнение миссию Христа. Без брака нет добродетели, так как нет воздержания, да и самого Маркиона не было бы, если бы не существовало брака…

Вместе с тем Тертуллиан предпочитает «соблюдающих чистоту» женатым, уступившим позывам плоти. Брак — это всего лишь меньшее зло, но никак не благо. Лучше бежать от искушения, чем мучиться, но как долго можно его избегать? Как счастлив был Адам до женитьбы — зачем только он послушал женщину![85]

Однако к 207–208 году он сам, очевидно, попал под влияние проповедей фригийского священника Монтана, осужденного Римской церковью за слишком горячие проповеди и нравственную непримиримость. Воззрения Тертуллиана стали более строгими. Он по-прежнему не высказывается открыто против брака, но все больше и больше говорит о чистоте безбрачия, считая ее предпочтительней, чем брак. И он уже осуждает не только вторичное супружество. «Ты теперь выступаешь и против единственного брака», — говорили ему, а он отвечал: «Единственный брак основан на таком же разврате, что и вторичный».[86]

К 213–214 году Тертуллиан присоединяется к последователям Монтана. Но он не может просто следовать за сектантами, как и за Римской церковью — и те и другие не могут удовлетворить его слишком яркую натуру. Он в конце концов создает свою собственную секту, и многие карфагенские монтанисты идут за ним. «Тертуллианство» пережило своего основателя на 200 лет, святой Августин привел эту секту в лоно церкви. Труды Тертуллиана, написанные в период основания секты, до нас не дошли.[87]

«Итак, как много мужчин и женщин склоняются к воздержанию; они предпочли вступить в брак с Господом, они восстановили достоинство своей плоти, они теперь освящены как дети иного мира, победившие страсть и похоть и все то, что не может существовать в раю».[88]

Тертуллиан последовательно воплотил два полюса отношения к безбрачию: суровый запрет и снисходительность; христианство пыталось найти средний путь между этими полюсами. Расцвет многочисленных ересей, которые проповедовали крайние формы отношения к браку — и за, и против, — говорит о том, насколько сложной была проблема.

Поначалу на первый план вышло строгое отношение к браку, в традиции посланий Павла и по примеру первых христиан-мучеников. Святую Агнессу насильно отдали в публичный дом, но ангел испепелил слишком ретивых клиентов, осмелившихся приблизиться к ней; святую Люцию не смогли отвести туда же тысяча пар быков и тысяча развратных мужчин; Анастасия сказалась больной, чтобы не вступать в сношения с мужем; Цецилия призвала в первую брачную ночь ангела, чем охладила пыл своего мужа; Евфимия боролась «как мужчина» с судьей, пытавшимся ее изнасиловать; Юстиния расплавила, как воск, дьявола, пытавшегося ее соблазнить. Святые первых веков христианства постоянно являют примеры превосходства девственности над супружеством. Иногда дело заходит слишком далеко: у святого Петра, если верить Деяниям апостолов, была дочь невероятной красоты, и некий богатый человек посватался к ней. Петр, чтобы уберечь девственность дочери, стал молиться Богу, чтобы ее разбил паралич и она была бы недвижима «от пальцев ног до головы». «И мы понесли ее, воздавая славу Господу, что уберег свою рабу от осквернения, нечистоты и разрушения».[89] Рядом с этим знаменитым примером встают многие другие случаи чудесных изменений, произошедших, чтобы уберечь девушку от замужества.

Девственность становится важнее, чем Божий завет плодиться и размножаться: дьявол, который чуть было не победил сопротивление Юстинии, попытавшись напомнить ей об этом завете, растаял, как воск. И в самом деле, завет был дан Отцом Адаму в первые века мира, когда земля не была еще заселена. Но потом, уже со времен Отцов Церкви, на земле достаточно людей, и завет «плодитесь и размножайтесь» более не имеет права на существование. Кроме того, Христос искупил своей жертвой первородный человеческий грех, теперь человек силен и может противостоять искушению. В браке больше нет необходимости ни для продолжения рода, ни для того, чтобы ввести в законные рамки половое влечение. Теперь безбрачие не только разрешено, но расценивается как средство достичь блаженства — разумеется, если пребывающий в безбрачии не впадает в блуд. Все эти теории, основанные на посланиях Павла и разработанные в трудах Отцов Церкви, окончательно оформляются в XIII веке Фомой Аквинским.[90]

В первые века христианства холостяк чаще чем когда-либо рассматривается как «житель небес». Греховная и смертная плоть после грехопадения Адама может вернуться в первоначальное райское состояние только через девственность. Таковы воззрения на брак множества движений внутри христианства, позднее ставших сектами.

В Сирии Татиан и энкратиты (от греческого «энкратейа» — умеренность) утверждают, что брак — это разврат и порча, порожденные грехопадением Адама и Евы: «Вслед за женщиной возник брак, за браком — рождение новых людей, за рождением — смерть».[91] Во Фригии Монтан проповедует скорый конец света, встретить который следует в девственности. Монтанизм быстро распространяется по всему средиземноморскому бассейну. Различные секты гностического толка проповедуют, что мир был создан непокорным архонтом, а постоянное воспроизведение рода людского не дает душе выйти из тюрьмы плоти. Такой же дуализм мы находим и у маркионитов, которые видят в браке соучастие в деяниях демиурга и позволяют креститься только холостым и женатым, пожелавшим жить в браке без половых сношений.

Из слияния этих сектантских теорий вырастает манихейство, которое станет одним из серьезнейших препятствий к дальнейшему распространению христианства и брака. Последователи Мани, персидского ересиарха III века, верят, как и гностики первых веков, в изначальный дуализм: мир был создан злым демиургом, заточившим в материю частичку божественной природы. Частичка божественного света, пребывающая в заточении в каждом мужчине и каждой женщине, переходит от родителей к детям и может высвободиться лишь тогда, когда цепь воспроизведения рода прервется. Самые ярые манихейцы проповедуют полное воздержание, как гностики и маркиониты, но они не требуют его от всех своих последователей, сознавая, что человеческая природа слаба. Те, кто не способен воздержаться от половых сношений, должны применять средства предохранения от продолжения рода. Манихейцы накладывают запрет на брак, основной целью которого является продолжение рода. До сих пор спорным является вопрос, насколько манихейство III–IV веков связано с ересью катаров XII–XIII веков. Во всяком случае, и те и другие строят свое неприятие брака на представлении о том, что злой демиург заточил в теле часть божественного духа. Именно так излагал свои представления катарский пастух XIV века, пожелавший отказаться от брака.[92]

В самых древних апокрифах Нового Завета иногда слышны отголоски былой полемики о браке. Так, например, в Деяниях Павла, составленных около 150 года, апостол (или тот, кто говорит от его имени) проповедует безбрачие и расторгает браки, провозглашая, что счастливы будут лишь те, кто «сохраняют в чистоте тело, ибо они станут вместилищем Бога». Юная Фекла, услышав его проповедь, застыла, потрясенная, «как паук в окне», и отказалась выйти замуж за своего жениха Фамирида. Ревнивые спутники апостола, Демас и Гермоген, стали убеждать отвергнутого юношу, что это учение несет лишь вред: «Он отрывает юношей от женщин, девушек от мужчин, говоря, что воскресение возможно лишь для того, кто не осквернит плоти и соблюдет себя в чистоте». Они же, наоборот, проповедуют, что залогом воскресения будут дети, «коих мы породим». Феклу, как противницу брака, приговорили к сожжению на костре, но костер под ней был погашен чудесным дождем. Тогда ее бросили на растерзание зверям, но и они пощадили ее.[93]

Сходный пример в Деяниях Филиппа: Филипп восхваляет девственность и провозглашает, что женщина, проклявшая свое супружество в отчаянии после смерти сына, вдохновлена Богом.[94]

Восхваление безбрачия и девственности, основанное на истолковании некоторых высказываний Христа и Павла, не нравилось Отцам Церкви. Его нельзя было объявить ересью, так как подтверждение проповедники находили в Писании. Отголосок неудовольствия можно видеть в Деяниях Андрея, созданных, как считается, в III веке.

Этот текст вряд ли вышел из кругов ересиархов, но они черпали в нем примеры и обоснование для своего учения. Один отрывок греческого текста рассказывает о том, как апостол проповедовал безбрачие и отвратил от свадьбы жениха и невесту. Этот отрывок стал лакомым кусочком для присциллиан, выступающих против брака. В послании, приписываемом Титу, пересказывается этот эпизод: «Когда Андрей прибыл на свадьбу, ради славы Божией он расторг союз мужчин и женщин, обрученных друг другу, и учил их жить в святом безбрачии».

То, что еретики использовали этот эпизод, могло бросить тень на Деяния Филиппа, особенно после того, как присциллиане были осуждены, а Присциллиан казнен в 385 году. Но Деяния были очень популярны во всем христианском мире. Тогда эпизод был попросту несколько подслащен. В латинской версии, дошедшей до нас в более поздней обработке Григория Турского (VI век), Андрей протестует против брака между братом и сестрой и уточняет, что он не против брака вообще, так как брак установлен Богом.[95] К этому моменту уже торжествовала иная политика в области брака, закрепленная Блаженным Августином, и Деяния, таким образом, оказались надежно защищены от использования еретиками.

Именно Августин сумел окончательно обрядить брак в христианские одежды. «Три блага», провозглашенные епископом Гиппонским, и сейчас являются основой богословского обоснования брака. Я не буду здесь подробно останавливаться на них.[96] Однако споры первых веков оставили неизгладимый след в истории безбрачия, ибо именно в это время мало-помалу оформилось требование целибата для священников.

Около 370 года н. э. в семье землевладельцев — выходцев из Греции, поселившихся в Киренаике (Северная Африка), родился Синезий. Молодость его была обеспеченной и радостной, он обучался философии в Александрии и Афинах, увлекался охотой и написал о ней трактат «Синегетики». Он был значительным человеком у себя в провинции, и в 399 году его послали во главе посольства в Константинополь, а по возвращении он возглавил движение против грабителей-варваров в своей родной Киренаике. В 405 году Кирену захватили ассирийцы и мацеты. Правитель города бежал, но Синезий защищал город и победил. Он писал стихи, философские и шутливые трактаты (например, «Похвала лысине»), размышления на политические темы. Это был типичный вельможа поздней империи — спортивный, образованный, умный.

Но в 411 году — неожиданная развязка. Философ-неоплатоник, он, несомненно, был знаком с христианскими взглядами, хотя они и не присутствовали слишком явно в его трудах. И вдруг его призывают занять кресло христианского епископа в Птолемаиде, столице провинции. Странный выбор: ничто не говорило о склонности Синезия к священному служению. Однако должность епископа — это прежде всего административная, если не политическая должность, и Синезий обладал всеми необходимыми для нее достоинствами.

Письма того времени выдают смятение в его душе, которое он, впрочем, преодолел: «Я бы предпочел тысячу раз умереть, чем занять пост священнослужителя» (письмо 96). Несколько месяцев он медлил с окончательным ответом, но понимал, что не может отказаться. «Я возьму на себя эту обязанность и буду рассматривать ее как веление свыше», — пишет он брату (письмо 105). Более прозаический аргумент заключается в том, что, отказавшись, он может подвергнуться изгнанию, «рискуя стать самым презираемым человеком, проклятым и ненавидимым толпой людей» (письмо 96).

Его колебания можно понять. Хоть он и знаком с христианством, но не разделяет все «массовые» догмы и не верит в воскресение (письмо 105). Он не знает, как следует говорить с христианами, и понимает: в синоде он не сможет сказать ничего, «что походило бы на те речи, что привыкли слышать священники». И почему выбрали его, предпочли «того, кто не знает Слова Божия, тем, кто его знает?» (письмо 13).

Он знает, от чего придется отказаться: от спокойствия, философии, радостей охоты и… жены. Ибо наш священник поневоле женат. Не о нем ли думал его более знаменитый современник Августин, епископ Гиппонский, когда говорил, что священники против воли обречены на чистоту?[97] А с женой он расставаться не собирался: «Я никогда не откажусь от нее. И не собираюсь жить с ней тайно, как с любовницей, ибо это самое нечистое и самое беззаконное. Нет, я желаю в будущем иметь много детей» (письмо 105).

Однако общественная воля оказывается сильнее. В 412 году Синезий занимает кресло епископа и расстается с женой. Несчастья преследуют его: один за другим умирают трое его детей. Через год в возрасте 43 лет умирает и он сам.

Не будем делать из Синезия мученика-целибата. Он вспоминает о жене слишком редко, вряд ли речь шла о горячей любви; ему тяжелее было отказаться от своих прежних идей и охотничьих собак, чем от законной супруги. Но на его примере видно, как много проблем возникло, когда появилось новое требование, предъявляемое всем, в том числе и тем, у кого не было глубокого призвания к священному служению.

Вопрос об истоках церковного безбрачия — целибата достаточно сложный и во многом спорный.[98] Апостольская церковная традиция придает особое значение словам и высказываниям Иисуса и его первых учеников. Если необходимость обета безбрачия восходит к этим временам, против нее трудно возразить: Иисус, очевидно, не был женат. Но некоторые апостолы, возможно, были. Одно место из посланий святого Павла позволяет это предположить. Когда его права апостола были поставлены под сомнение, он стал защищаться, требуя, чтобы ему и Варнаве дали те же возможности, что и другим ученикам, в частности право не работать и жить на содержании общины: «Или мы не имеем власти есть и пить? Или не имеем власти иметь спутницею сестру-жену, как и прочие Апостолы, и братья Господни, и Кифа? Или один я и Варнава не имеем власти не работать?» (1 Кор. 9:4–6).

Кто были эти «жены-христианки» при апостолах? Поначалу интерпретаторы считали, что речь идет о законных супругах. В евангелиях (Матф. 8:14; Мр. 1:30; Лук. 4:38) упоминается теща Петра. А святой Амбросий в IV веке уточняет, что именно имеется в виду, когда говорится, что спасение души возможно только для девственных. Если бы это требование следовало понимать в прямом смысле, рай был бы недоступен для слишком большого числа людей, «ибо все апостолы, кроме Иоанна и Павла, были женаты».[99]

Однако вскоре Отцы Церкви предпочли иное толкование. Тертуллиан со II века видел в «женах-христианках» служанок, а не супруг. Однако он признавал, что Петр был женат, «так как говорится о его теще».[100] Напомним, что Тертуллиан ратовал за строгое воздержание, близкое к требованиям монтанистов, для него было очень важно разобраться в высших примерах. Если бы Петр женился после обращения, в евангелиях это было бы уточнено. Несомненно, таким образом, что речь идет о браке до обращения. Ничто не указывает и на то, что, после того как он был призван создать новую Церковь, брак был расторгнут. Святой Павел явно запретил разводиться с женой в подобной ситуации (1 Кор. 7:12). Если бы Петр развелся, Павел должен был бы как-то оправдать это исключение из правила. Остается лишь один вопрос: продолжал ли Петр поддерживать с женой обычные супружеские отношения? И ничто в текстах евангелий не дает нам ответа. Заметим, однако, что Павел, настаивающий на том, что имеет право взять с собой женщину, в том же самом послании напоминает, что хочет остаться девственником (1 Кор. 7:8). Если бы другие апостолы нарушили воздержание, он бы упомянул об этом.

Следует отметить, что лишь для самых непримиримых Отцов Церкви имело значение, были ли женаты апостолы. Средневековье без какого-либо смущения поддерживало легенду о том, что с Петром уже после его обращения жила девушка. Ее почитали впоследствии 31 мая под именем Петронилии (Пьеретты, Перрины, Пернелии). И в этом не было ничего исключительного: «Золотая легенда» упоминает о двух девушках, живших при апостоле Филиппе, и четырех, живших при диаконе Филиппе.[101]

С тех пор устоялось следующее мнение: некоторые из учеников могли до обращения иметь жен и детей; после того как Христос призвал их, браки не были расторгнуты, но они жили в воздержании. Однако лишь малая часть христиан следовала их примеру с тех пор, как появилось общество, где рождались, росли и умирали в христианской вере.

Пример Петра тем более значим, что он считался первым папой. Каково должно было быть изначально отношение к браку тех, кто посвятил себя Богу или был призван возглавить христианские сообщества? «Епископы» не были обязаны соблюдать целибат. Однако Павел требовал, чтобы они женились только один раз (1 Тим. 3:2; Тит. 1:6). А святой Клемент Александрийский (II век) еще признает право жениться за священниками и диаконами. Археологи нашли множество эпитафий на могилах епископов, священников и диаконов, в которых упоминаются их жены, причем порой это достаточно поздние эпитафии: например эпитафия Кассию, епископу Перузы, и его жене Фаусте датируется 558 годом.[102]

Требование безбрачия родилось не среди высших чинов церковной иерархии, а в самих общинах. В сознании людей нравственная чистота и отказ от половых сношений были связаны еще с ветхозаветных времен. Первыми сказали о необходимости постоянного целомудрия не те церковники, что составляли часть мирского клира, а аскеты, ставшие впоследствии монахами, живущими по уставу. Со II века аскетов, уличенных в половых сношениях, подвергали публичному наказанию, и это позволяет предположить, что уже существовала практика принесения обета целомудрия, пусть и не в таком торжественном обряде, который установился к XIII веку. Таким образом, монахи жили в безбрачии по обету, а не из-за запрета. Под давлением верующих необходимость принятия обета распространилась постепенно и на мирских священнослужителей. В общинах Египта и Рима уже во времена святого Иеронима (IV век)[103] от священников требовали целомудрия и безбрачия, Галлия тоже достаточно рано вступила на этот путь.

Однако в восточном Средиземноморье представления о нравственности были несколько другими. Собор Гангра, собравшийся в 324 году в Пафлагонии (северное побережье современной Турции), обязывает строптивых верующих присутствовать на мессах, которые служат женатые священники. Собор высказался также против тех, кто слишком гордится своей девственностью и презирает женатых. Так как девственность и воздержание вызывают почтение лишь вкупе со смирением, собор даже предал анафеме тех, кто остается неженатым не из почтения к девственности, но из отвращения к браку.[104]

Во многих общинах взаимосвязь между служением у алтаря и отказом от половых сношений устанавливается с первых веков христианства. Первые решения такого рода были приняты в местных церквях и лишь потом распространены на весь христианский мир. Собор в Эльвире, вблизи Гранады, состоявшийся в первое десятилетие IV века, стал самым ранним свидетельством отношения церковных властей к целибату. Собор обязал к постоянному воздержанию епископов, священников и диаконов, то есть тех, кто служит у алтаря, под страхом лишения сана (канон 33). Им даже было запрещено совместное проживание с любой чужой женщиной, за исключением сестер или девушек, давших обет девственности (канон 27). Это еще не целибат, так как им не возбраняется иметь жену до принятия сана и они не обязаны расторгать брак; кроме того, требование не распространяется на все духовенство.[105] Однако общего централизованного требования на этот счет не существовало, и Рим учитывал региональные особенности.

Самое удивительное, что первые попытки законодательного закрепления этих требований не встретили сопротивления. До нас не дошло никаких сведений о протестах, что говорит о том, что обычай существовал в испанских общинах еще до того, как был закреплен решениями собора. В послании папы Сириция в 385 году (Directa) подтверждается это правило и говорится о том, что оно восходит к началам церкви.[106] Богословское обоснование запрету дал в начале V века папа Иннокентий I, писавший в послании, что те священнослужители, через руки которых передается благодать крещения и тело Христово, обязаны к телесному воздержанию, а так как они служат ежедневно, то воздержание должно быть постоянным.[107]

Здесь видно прямое продолжение древних представлений о том, что половое влечение оскверняет человека, как и все то, что связывает человека и животное и оскорбляет идею о божественном призвании человека. Те места из Нового Завета, где говорится о девственности избранных или о скопцах ради Царствия небесного, закрепляли такое отношение к полу, хотя впрямую оно в священных текстах не выражено.

Итак, целибат священников возник на разных основах. Целибат для монахов и монахинь связан с торжественным обетом, который они приносят. Целибат для высших священнослужителей связан с их службой у алтаря.

Для нижних церковных чинов (служек, певчих, причетников и др.), всех тех, кто не выходит к алтарю, требование целибата возникло позже и было связано с тем, что их в церковь привело призвание. В разных местах требования к нижним церковным чинам были разными. В 390 году собор в Карфагене позволил им оставаться с женами.[108] В 393 году собор в Гиппоне обязал причетников, пришедших в церковь в половозрелом возрасте, жениться или дать обет воздержания; он признал существование женатых священнослужителей, так как только они имели право посещать вдов и девушек без разрешения епископа.[109] В 461 году Турский собор позволил нижним церковным чинам жениться, но только на женщинах, не бывших до этого замужем.[110] Христианский император Юстиниан (527–565), наоборот, запретил мирским священнослужителям жить с женой под страхом отлучения от сана — редкий пример светского законодательного закрепления решений церковного собора. Но как в действительности реализовывался этот запрет — вопрос спорный.[111] В 746 году папа Захарий напоминает в своем послании майордому Пипину Короткому, что лишь епископы, иереи и диаконы обязаны блюсти целибат: «Иные церковнослужители не могут быть к нему принуждаемы, но они должны соблюдать обычай каждой церкви».[112] Заметим, что папа Захарий был греком по происхождению и, кажется, проявлял бо´льшую терпимость, чем многие законодатели его времени.[113]

Все эти мелкие детали свидетельствуют о том, что пока не считается возможным навязывать церковнослужителям определенный образ жизни, хотя он и представляется более достойным.

Разрешение нижним церковным чинам жениться вызвало неожиданные проблемы. Продвижение вверх в церковной иерархии стало с некоторого времени рассматриваться как завидная карьера. Однако как только нижние чины, в свое время женившиеся, добивались возможности стать иереями, им следовало расставаться со своими женами. Какая участь ожидала этих женщин? Они поступали на попечение церкви, и их отправляли в монастырь, причем многие не имели никакого призвания к монастырской жизни и не желали жить в постоянном воздержании. Так постепенно целибат распространился и на нижние церковные чины: выйти замуж за служку или причетника означало потерять его, как только он поднимется вверх по служебной лестнице. И вполне логично, что через некоторое время церковные соборы потребовали целибата и для нижних чинов.

Как были приняты эти новые правила? Если верить тем историям, что рассказывает Григорий Турский, следовать новым правилам иногда было очень сложно. Аббат Дагульф, уличенный во множестве адюльтеров, был убит в постели с любовницей обманутым мужем этой женщины. «Пусть эта история послужит уроком для всех церковнослужителей» — такой вывод делает святой епископ, напоминая о недавно принятых указах. Клирик из Мана, «неравнодушный к женщинам», едва избежал смертной казни за то, что выкрал свою любовницу, переодев ее в мужской костюм. Его помиловал епископ Этерий из Лизье, он «вернулся к своим привычкам и, позабыв о прошлых злоключениях, возжелал мать одного из детей, отданных ему на обучение».[114] Целибат стал для нижних церковных чинов вопросом жизни и смерти.

Новые требования, первоначально существовавшие только в некоторых общинах, распространились повсеместно лишь в западном христианском мире. Еще до великого раскола 1054 года Рим и Константинополь расходились во взглядах на многие вопросы церковного обихода, в частности на целибат священнослужителей. В первые века церковные соборы носили локальный характер, их решения не распространялись на весь христианский мир, и решения соборов греческой церкви часто выглядели более гибкими, чем решения латинских церковных соборов. Неокесарийский собор (314–325) запретил брак для иереев; собор в Анкире (324) разрешил брак диаконам, если они во время назначения заявляли, что не могут блюсти целомудрие; Никейский собор (325) запретил епископам, иереям и диаконам проживать совместно с посторонней женщиной, но ничего не сказал о законных супругах.[115]

В 680–681 годах и затем в 692 году Восточная церковь снова обратилась к проблеме брака и безбрачия на Трулльском соборе в Константинополе. Этот собор, названный также Пято-Шестым, потому что он шел как бы в дополнение к V и VI Вселенским соборам, принял правила, которые существуют в Восточной церкви до сих пор. Вопрос целибата обсуждался широко, и целых семь канонов (3, 6, 12, 13, 26, 30, 48) посвящены ему.[116] Решения собора не были приняты папой Сергием I, однако позже папа Иоанн VIII (872–882) принял те решения собора, которые не противоречили практике Римской церкви (эти решения не стали причиной раскола между церквями).

Решения собора сходны с теми, что были тремя веками ранее приняты Эльвирским собором: в одних вопросах они очень жесткие, в других, наоборот, неожиданно мягкие. Как только клирик поступает на церковную службу, он не может заключать брак; данное правило не распространяется на певчих и причетников (канон 6). Однако брак, заключенный ранее, не должен расторгаться (канон 13). Вместе с тем некоторые типы браков (например, повторный) могут стать препятствием для назначения на церковную должность (канон 3). Многие из женатых церковнослужителей имеют право вести обычную супружескую жизнь, но те, кто служит у алтаря, должны соблюдать воздержание: для епископов оно постоянное (канон 12), для других — временное (канон 13). Таким образом, лишь епископы оказываются полностью лишены супружеской жизни. Однако они не обязаны расторгать предшествующий брак. Их жены должны вести монашеский образ жизни. Основное отличие от Западной церкви состоит, таким образом, в том, что иереи, диаконы и субдиаконы могут вести нормальную супружескую жизнь в те дни, когда они не служат у алтаря.

Ламберт Ватерлосский родился в 1108 году в Нетхайме, в приходе Турне. Его семья была знатной и богатой, родители имели возможность воспитать свое многочисленное потомство. Адульфус и Гисла — отец и мать Ламберта — имели шестерых сыновей и четырех дочерей и постарались определить им место в жизни, более или менее следуя призванию каждого. Перечислив своих братьев и сестер, Ламберт подчеркивает, что родители его были богаты, чем выдает некоторое сожаление по поводу той участи, которая выпала на его долю.

Его еще с колыбели предназначили к священному служению: на этом настоял брат матери Ришар, аббат Мон-Сен-Элуа. Согласие или отказ не требовались, участь Ламберта была определена. Как только мальчику исполнилось 7 лет — на излете детства, — дядя забрал его. В памяти Ламберта расставание с домом оставило глубокий след: он говорит о разлуке, об изгнании, о прощании с семейным очагом. И все это без особой к тому необходимости — не случайно он подчеркивает, что его родители богаты.[117] Но дело было сделано. На следующий год он вступил в церковное сословие и шаг за шагом стал одолевать ступени церковной иерархии. В 10 лет он каноник, в 13 — служка, субдиакон в 14 и диакон в 16. Он принял сан священника в 1139 году в возрасте 32 лет. В этот год состоялся II Латеранский собор, принявший новые правила безбрачия для священнослужителей.

Воззрения поздней античности были восприняты христианским миром рано, но распространились неравномерно. На Западе постепенно все церковники были принуждены давать обет безбрачия или, по крайней мере, целомудрия. И получилось, что, хотя на мирских священнослужителей возлагались нравственные, юридические и политические решения, сами они были крайне невежественны в вопросах пола. Чрезмерная строгость меровингских законодателей по отношению к «грехам» сексуального характера дает представление о том, какой была сексуальная жизнь эпохи. Правила воздержания для клира сказались и на мирянах, самые строгие блюстители веры должны были воздерживаться четыре дня в неделю, не считая праздников и двух-трех сорокадневных постов. Фландрин подсчитал, что для супружеской пары, желающей следовать всем церковным предписаниям, оставалось в году лишь 81–83 дня для супружеских сношений.[118] Один раз в четыре дня и долгие периоды воздержания во время постов — половая фрустрация коснулась не только церковников.

Каково же было церковникам жить в обычном мире, где не царила стыдливость?

Аббат Жан Мошу (VII век) рассказывает о муках некоего монаха Конона, который должен был крестить новообращенных. Нагота одной из молодых женщин так потрясла его, что он убежал из монастыря, лишь бы не выполнять этой повинности.[119] Некоторые священники были поразительно невежественны в вопросах строения женского тела. Так, например, в IX веке священники, призванные разобрать дело о поведении королевы Теутберги, написали письмо епископу Хинкмару, человеку весьма эрудированному. Они спрашивали, может ли женщина остаться девственной после выкидыша, и просили проверить это по Священному Писанию и в трудах Отцов Церкви.[120]

Достаточно много примеров и противоположного свойства. Средневековье очень по-разному относилось к целомудрию. Поначалу оно соблюдалось довольно строго, но в X–XI веках происходит падение нравов. В это время встречаются и женатые священники, и даже целые потомственные династии епископов. Незаконнорожденные дети могли стать епископами, это не рассматривалось как препятствие к назначению. Кроме того, хотя священникам и было запрещено жениться, они не должны были расторгать уже существующий брак. Женатые мужчины могли получить назначение на церковные должности, хотя теоретически их жены после этого должны были уйти в монастырь. Церковь пытается безуспешно бороться с практикой незаконного сожительства, которое распространяется повсеместно и среди духовенства.

Ослабление авторитета папы, возникшее в XI веке из-за постоянного соперничества знатных римских семей, порождает распущенность и злоупотребления, которые все порицают, но никто не может побороть. Созываются многочисленные церковные соборы: в Госларе (1019), Бурже (1039), Лизье (1055), Руане (1064)… Папы и церковные писатели от Петра Дамиана до Льва IX, а также Григорий VII, Урбан II, Каликст II пишут обличительные послания. Жалобы на падение нравов подкрепляются действиями: с середины XI века во Францию, Италию, Германию направляются папские легаты, чтобы обеспечить выполнение решений соборов. Нарушители задержаны, супруги, отказавшиеся покинуть мужей-священников, осуждены на принудительные работы, верующих призывают не ходить на службы женатых священников… Тот церковный целибат, который дошел до наших дней, стал результатом деятельности ярых реформаторов XI века.

В своем рвении они предлагали запретить вступать в брак всем церковным чинам, включая служек и причетников, на которых до сих пор это правило не распространялось. Собор в Госларе в 1019 году принял эдикт подобного рода, который впоследствии обрел силу закона.[121] Однако за ним не последовало других столь же строгих мер, и в средневековых текстах мы часто находим упоминание о женатых клириках.

Второй Латеранский собор, состоявшийся в 1139 году, всерьез занялся проблемой целибата. Епископам, иереям, диаконам и субдиаконам, а также монахам и каноникам в орденах запрещалось вступать в брак. Обряд посвящения, который проходили все церковные чины, уже исключал возможность женитьбы. Предшествующее вступление в брак, таким образом, оказывалось не имеющим силы, и союз мог быть расторгнут.[122] Для нарушителей были предусмотрены меры, в частности лишение права отправлять службу и пользоваться бенефициарными доходами с прихода. Дети, рожденные от женатых священников, объявлялись незаконнорожденными и лишались права наследования. Если же супруги продолжали вести совместную жизнь, они обвинялись в незаконном сожительстве и подвергались соответствующему наказанию. Такое решение трудно было привести в исполнение сразу, оно неоднократно подтверждалось декреталиями и другими соборами на протяжении всего XII века. В 1215 году на IV Латеранском соборе требование целибата для высших церковных чинов было окончательно закреплено.

Аргументы, которые приводились в оправдание целибата священнослужителей, вписывались в античную и средневековую традицию женоненавистничества. Еще Сократ жаловался на свою жену Ксантиппу; Феофраст, Эпиктет и в особенности Цицерон перенесли в Средневековье сетования на женщин, подхваченные Отцами Церкви, святым Иеронимом, Климентом Александрийским… Семейная жизнь рождала заботы о хлебе насущном (напомним, что жена находилась на полном попечении мужа), забота о семейном очаге отвлекала от духовного призвания. У женатого священнослужителя не оставалось времени для паствы и Бога. Знаменательно, что ожесточение против женатых священников возросло именно тогда, когда все шире распространялась практика исповеди. У супругов не должно быть секретов друг от друга. Как же священник может сохранить тайну исповеди? Напомним здесь и о расхожем представлении о болтливости женщин. Разве может жена священника не быть сплетницей? В истории культуры юношеские страхи приобретают иногда неожиданный вес…[123]

Кроме того, разве не обращался святой Павел к христианам с призывом освободиться от груза домашних забот (1 Кор. 7:32–34)? Святой Павел, античные философы, Отцы Церкви — все это, в особенности после Латеранского собора 1215 года, привело к возрастанию женоненавистничества в средневековой культуре, что объясняло, кроме прочего, почему целибат для духовенства утвердился.

Однако время от времени этот вопрос заново подвергался обсуждению. Случайно ли ужесточение норм церковного права совпало с появлением новых форм духовного мышления, более гибких, чем монашеские обеты? Я говорю здесь, в частности, об ордене бегинок, появившемся к концу XII столетия, где не давались окончательные монашеские обеты. В отличие от монахинь, бегинки могли отказаться от обета целомудрия, вернуться к мирской жизни и выйти замуж.

С XIII века появляется и отрицательная реакция на целибат священников. Во второй части «Романа о Розе», написанной Жаном де Меном, говорится, что это правило противоречит законам природы: «Если бы Господь желал, чтобы некоторые из нас оставались девственными Ему в угоду, почему он не потребовал этого от всех, почему Он отвратился от такого замысла?» Гений, капеллан дамы Природы, видит в обете девственности исключение из всеобщего и разумного порядка, где все воспроизводит себе подобное. Однако осторожный Жан де Мен не затевает спора: «Кто хочет ответить, пусть ответит».[124]

Жизнь духовенства подчас дает повод для возмущения. Некоторые не скрываясь держат любовниц, как, например, Никола д’Оржмон, каноник собора Парижской Богоматери и, более того, брат епископа Парижского. Он поселил свою любовницу — ту, которую Вийон назовет Прекрасной Оружейницей, — не где-нибудь, а во внутреннем дворе собора.[125]

С конца XIV века, особенно после 1370-х годов, голоса против целибата раздаются все громче и даже появляются обоснованные аргументы за его отмену.[126] На Базельском соборе князь Амедей Савойский был избран на папский престол. Многие епископы возражали против этого, ссылаясь на то, что некогда он был женат, однако секретарь совета Энеа Сильвио Пикколомини заявил, что брак — в прошлом или в настоящем — не может быть признан препятствием к избранию. Через несколько лет Пикколомини станет папой Пием II. Ему Платина приписал такое высказывание: «Существует множество причин, чтобы запретить священникам жениться. Однако еще больше их для того, чтобы отменить запрет».[127] Впрочем, эта позиция папы не была им выражена письменно, и ее оказалось недостаточно, чтобы вернуться назад.

Самым последовательным выступлением против целибата священнослужителей является трактат Гийома Сенье, сенешаля Бокерского, советника при дофине и герцоге Анжуйском. Трактат был написан приблизительно в 1417–1418 годах. Его «Жалоба природы человеческой на Никейские установления» стала известна в основном по отповеди, которую дал трактату знаменитый канцлер Парижского университета Жан де Жерсон в своем «Диалоге о целибате духовенства». Сенье говорит о том, что существуют законы природы, которые влекут человека к плотскому союзу, а безбрачных священников — к лицемерию. Мусульмане и неверные, не знающие целибата, плодятся и разрастаются, а целибат не дает вырасти детям, которые могли бы сразиться с ними. Духовенство впадает в содомию или же плодит незаконных детей…

Жерсон не опровергает эту картину — он приводит традиционные аргументы о ценности целомудрия и добавляет более конкретные доводы, такие, например, как расходы на содержание семьи, которые легли бы на плечи женатых священнослужителей и позволили впасть в грех алчности и мздоимства ради благосостояния собственных детей. В этой полемике завершается Средневековье. Ренессанс ее углубит вплоть до раскола.

В эпоху, когда священный сан принимали ради карьеры, а не по призванию, при дворе появились аббаты лишь по названию и по бенефициям, которые они получали. Система коммендов, позволявшая получать доходы с отдаленных аббатств, ни разу там не побывав, полностью исказила сам институт аббатства. Так, например, Гийом Анфри де Шолье (1636–1720), происходивший из провинциальной дворянской семьи, без особого труда получил несколько бенефициев и зажил на ренту светской жизнью, абсолютно не соотносимой с обетами, которые он некогда принес. Он был вхож в дома знатных и влиятельных придворных и пользовался их поддержкой. Ему покровительствовали герцог Вандомский и его брат — Великий приор Мальтийского ордена. Герцоги Вандомские были сродни Генриху IV по линии Габриэля д’Эстре, они были могущественным родом и приближенными короля. Аббат де Шолье служил у них интендантом, а потом стал получать жалованье домашнего поэта. Вокруг Великого приора образовался маленький кружок тех, кто ценил радости жизни, не слишком стеснял себя нормами морали, эпикурейцев, и аббат де Шолье стал одним из заметных лиц этого кружка.

Впоследствии ему пришлось заплатить и за излишества в еде и питье, и за любовниц, и за вольные стихи, которые не пришлись по вкусу Французской академии. Его конец сочли знаменательным и справедливым те, кто верит в справедливость Провидения: в старости он был измучен подагрой, почти ослеп, постоянно думал о смерти и, как большинство распутников-вольнодумцев эпохи, на смертном одре покаялся во всех грехах.[128]

Духовенство Нового времени весьма отличается от церковников предшествующей эпохи. Многочисленные реформы, в частности движение Контрреформации, свидетельствуют о стремлении к нравственному очищению церкви. Но одновременно появляется система коммендов, которая позволяет отдать церковные бенефиции (от аббатств, приоратов и т. д.) придворным в качестве награды. Практика коммендов не имела широкого распространения до 1516 года, когда Булонский конкордат наделил короля Франции правом раздавать бенефиции. И вот во главе аббатств появились люди светские, даже женщины и дети, не имеющие никакого представления о том, где находятся их аббатства. Ни брак, ни вероисповедание не были препятствием к назначению: министр Генриха IV герцог Сюлли, женатый человек, протестант, был по коммендам аббатом четырех монастырей.

Целибат духовенства подвергался обсуждению, и особенно протестовали против него реформаторы XVI века. Буало писал в своей 12-й сатире:

Буало бросает упрек самым известным последователям протестантской ереси, нарушившим целибат. В 1525 году Лютер, бывший монах, женился на монахине Катарине фон Бора; Кальвин в 1540 году женился на Иделетте де Бюр; Цвингли, бывший каноник, в 1524 году женился на Анне Райнхард… Однако пример реформаторов не означал конец целибата. Наоборот, он в какой-то степени усилил его: нарушение целибата рассматривалось теперь не только с точки зрения нравственности, но и с точки зрения верности доктрине — нарушивший правило мог быть заподозрен в ереси.

Тридентский собор в 1563 году подтвердил, что рукоположение отменяет брак.[129] Однако брак сам по себе не мог быть препятствием к рукоположению, так как женатый человек с согласия супруги мог принять сан; она же после этого уходила в монастырь.

Теоретически возможно было существование женатых священников, если они женились до принятия сана. Однако такие случаи встречались все реже; деятели Контрреформации постарались изменить само отношение священников к браку и тем самым решить вопросы, поставленные еще на Латеранском соборе. Тридентский собор расширил смысл обетов, приносимых священнослужителями, и обосновал необходимость принимать сан в целибате. Создание духовных семинарий[130] для подготовки к принятию сана было нацелено не столько на то, чтобы снабдить кандидатов необходимыми знаниями, сколько на то, чтобы воспитать юношей «без пороков и вредных склонностей». Молодые люди, которым с юных лет внушали необходимость блюсти целомудрие, не испытывали сожалений по поводу былых плотских радостей, как священнослужители, принявшие сан женатыми. По словам кардинала Стиклера, «это было самое серьезное решение Тридентского собора, позволившее укрепить целибат духовенства».

Кроме того, определяя смысл таинств Евхаристии и Священства, собор заложил основы «мистики священнослужения», которая превращает священнослужителя в «орган святых деяний Христа». Уподобление священника Христу, подтвержденное II Ватиканским собором, стало мистическим обоснованием принесения обета теми, кто осознает в себе призвание к божественному служению. Такое видение священства является основой того, что и в наши дни папа Иоанн Павел II проявлял особую требовательность в вопросах целибата: «Церковь, как Супруга Иисуса Христа, хочет быть любимой священнослужителем полностью и безраздельно, как любит Ее Супруг и Глава Иисус Христос».[131]

С этого момента появляются совершенно новые аргументы в защиту целибата, не имеющие ничего общего с женоненавистничеством античности и Средневековья. Они базируются на словах Христа о «скопцах ради Царствия Небесного» (Матф. 19:12) и на призыве оставить жену и детей, чтобы следовать за Ним (Матф. 19:29; Мр. 10:29; Лук. 18:29). Церковь, как прообраз Небесного Иерусалима, собирает у себя тех, кто дает обет жить как в Царствии Небесном, где «не женятся и не выходят замуж» (Лук. 20:35). Бенедикт XIV в 1746 году говорит, что тех, кто отказался от брака на земле, ожидает брак на небесах: «Еще до того, как познать радость супружества на земле, те, кто сохранил телесное и душевное целомудрие, уже тем самым познали сладость брачного союза; изгнанные из этого мира, они наполнены сладостными и драгоценными благами иного мира и соединятся в будущем с небесным Супругом».[132]

Леонтий де Лармандийский говорит о «высшем безумии целибата» и, «не будучи враждебен теоретически» женатым священникам, видит в целибате «героическое деяние», позволяющее «самым лучшим священнослужителям во всей истории Церкви» служить во благо «чести и спасения человечества».[133] Итак, больше не приводятся теоретические обоснования, которые рано или поздно могут быть опровергнуты, речь идет о добровольном, почти мистическом обете. Сходный взгляд и у Иоанна Павла II, для которого целибат — это «направленность» к тому «эсхатологическому состоянию» царствия небесного, где не женятся и не выходят замуж, а духовенство оказывается «харизматически избранным».[134]

Такое положение вещей, основанное на соположении нескольких стихов из евангелий и развитое в постановлениях Тридентского собора, существует уже пять столетий, несмотря на нарушения и злоупотребления тех, кто принял обет вынужденно или по легкомыслию. Франция официально не подтвердила решений собора, но применяла их в каждом конкретном случае через решения парламента.

Итак, обет должен был быть принят по призванию, по гласу Божьему, помогающему преодолеть позывы плоти. Но реальность, экономические и социальные условия диктовали свои требования. Целибат становился уделом детей в слишком многодетных семьях, он снимал проблему выделения доли наследства для сыновей или приданого для дочерей, насильно постриженных в монахини. В XVII–XVIII веках женские монастыри, рыцарские и монашеские ордена, епископаты стали не столько местом, где процветала духовная жизнь, сколько местом насильственной изоляции тех, кто не был предназначен для брака. Иногда, когда было очевидно, что у ребенка слишком пылкий характер, заботливый отец отказывался от первоначального намерения. Такая ситуация описана в романе аббата Прево, герой которого, кавалер де Грие, так рассказывает о своем отце: «Кавалер, — сказал он, — до сей поры всегда желал я видеть тебя рыцарем Мальтийского ордена; убеждаюсь, однако, что склонности твои направлены в иную сторону; тебя влечет к красивым женщинам; я решил подыскать тебе подругу по вкусу» (пер. М. Петровского, М. Вахтеровой). Однако де Грие любил не женщин, а женщину — Манон, и, чтобы забыть о ней, он решил вступить в орден.[135]

Можно ли удивляться тому, что распутство духовенства стало расхожей темой литературных произведений. Вспомним средневековые фаблио, новеллы Боккаччо, сказки Лафонтена, «Монахиню» Дидро, сюжет которой основан на реальном факте, вольтеровского «Кандида», где Кунигунда оказалась в объятиях инквизитора, а Пакетта — в объятиях театинца. В 1684 году появился анонимный памфлет «Адамит, или Бесчувственный иезуит». В нем рассказывается о некоем проповеднике, который превратил монастырь в секту адамитов. Он убедил послушниц и монахинь, что можно обрести райскую первоначальную чистоту, раздевшись донага. Он установил разные степени совершенства, соответствующие степени обнаженности: от обнажения плеч на стадии послушничества до полного обнажения «без смущения и краски стыда». Был ли этот памфлет чистым вымыслом или в основе его лежали какие-либо факты, неизвестно, но он вписался в традицию обличения похотливости тех, кто насильственно обречен на безбрачие. Подавленные желания порождают странные фантазии.

В начале XVI века архивы церковных судов полны свидетельствами о священниках, вступающих в преступную связь со своими служанками или вдовами из паствы. Мессир Луи Лемер был осужден за то, что имел связь с вдовой и одновременно с ее внучкой, а мессир Сансон Кеньон, капеллан в Неви, имел восемь любовниц, перечисленных поименно. Но за два века ситуация изменилась. Так, например, в канцелярии Труа между 1515 и 1531 годами отмечены 50 случаев обвинения священников, а между 1685 и 1722 годами, то есть за период в два раза более длинный, мы находим только два упоминания о священниках-распутниках. Тридентская реформа наконец принесла свои плоды.[136]

Сама церковь стремилась несколько ослабить рамки доктрины. В те времена, когда духовное звание открывало путь к карьере, носителей духовного звания было больше, чем церковных должностей. Получение тонзуры не означало назначение в храм, и принявшие сан могли жить в миру, но скромно и не были обязаны помогать кюре своего прихода. Нижние церковные чины могли отказаться от привилегий духовенства и от обетов. Границы между духовенством и мирянами стали слишком расплывчатыми, и власти забеспокоились. В 1723 и 1724 годах Иннокентий XIII и Бенедикт XIII издали декреты, в соответствии с которыми по распоряжению епископа каждое лицо духовного сословия могло быть призвано в случае необходимости к отправлению какой-либо церковной должности. Это могло быть преподавание катехизиса и помощь при службе. Духовенство все более отделялось от прочих верующих.

Один из знаменитых примеров этой реформы — диакон Пари, на могиле которого с 1727 года происходили чудеса излечения от конвульсий. Он был назначен диаконом в 1720 году в возрасте 30 лет. Некоторое время он жил в доме у брата, потом в бедном доме вместе с двумя товарищами, один из которых был мирянином. Они основали маленькую общину среди местного населения. Франсуа Пари раздавал милостыню, на которую шла пенсия, назначенная ему братом, советником парламента, и вязал чулки, чтобы обеспечить собственное существование. Он ходит к мессе вместе с прихожанами-мирянами. В 1725 году кюре Сан-Медара в соответствии с папскими постановлениями приказывает ему надеть рясу и вместе с другими церковниками прихода участвовать в богослужении — петь в хоре. Отныне граница между двумя мирами проведена четко. Диакон Пари в дальнейшем был назначен преподавать детям катехизис и читать лекции нижним церковным чинам, готовящимся к принятию сана.[137]

Ослабление церковной дисциплины вызвало к жизни новые реформы и иронические обличения. Вопрос о целибате снова всплыл, появился и новый, демографический аргумент. Дети священников, воспитанные благочестивыми и добродетельными отцами, могли бы стать достойными подданными. Тем самым можно было бы избежать постоянных скандалов, связанных с распутством священников. Другие аргументы были еще более поразительными: «Разве священник, смиренно сносящий недостатки жены и детей, не более достоин перед Богом, чем тот, кто постоянно борется с зовом плоти?»[138] Из этого вытекает другая мысль — он и его жена заполнят свою часть чистилища…

Разумеется, окончательного решения ждут из Рима. Но, может быть, стоит созвать национальный конгресс, который разрешил бы французским священникам жениться? Многие теологи думают так же; все это вписывается в проблему галликанизма.

Что касается философов, то они призывают на помощь законы природы, о которых уже говорил Жан де Мен. «Знаете ли вы, что слово „аббат“ означает „отец“? — спрашивает он у монаха. — Если вы станете отцом, вы принесете пользу государству. Вы совершите самый достойный поступок, какой только может совершить мужчина: от вас родится мыслящее существо. В этом есть нечто божественное».[139] Однако контекст этих высказываний другой, чем у Жана де Мена. С одной стороны, прославление отцовства вписывается в более широкое обличение безбрачия и среди духовенства, и среди мирян, и к нему мы еще вернемся. С другой стороны, на повестку дня встает вопрос об изменении основ общества, которым вскоре займутся революционеры.

Пьер Доливье, кюре из Мошана, был образцовым гражданином. Он принадлежал к тому духовенству, что сразу приняло революционные идеи, и стал членом избирательного собрания своего департамента. Образцовый гражданин понимал, что, когда республика нуждается в солдатах, надо сделать все, что от него зависит. В конце 1791 года он женился «под натиском законов природы» и стал отцом семейства. Его отцовство не вызвало никакого возмущения.

С момента принятия закона об общественном статусе гражданина кюре рассматривается как обычный гражданин и пользуется теми же правами, что и любой гражданин Франции. Как только была провозглашена республика, то есть 21 сентября 1792 года, отец семейства пошел к мэру своей коммуны, согласившемуся зарегистрировать его гражданский брак. Более того, он обратился к трем кюре соседних приходов, и один из них согласился благословить супружескую чету, хотя церковный брак официально заключен не был. 12 ноября состоялась свадьба.

И лишь тогда разразился скандал, о котором Доливье поведал сам в речи, произнесенной перед прихожанами, а затем и изданной. «Мысль о том, что кюре может быть женат, кажется людям отвратительной», — жалуется он. Загадка человеческой природы: образ кюре-прелюбодея вызывает больше снисхождения. Новый закон непривычнее, чем извинительная слабость плоти.

Вопрос в предвзятом отношении. И кюре видит только один способ исправить положение дел: узаконить браки священников, увеличить их жалованье и наоборот, уменьшить жалованье священникам-холостякам старше 60 лет. Идея была интересная, но не встретила поддержки. Хотя избирательное собрание, членом которого он был, и поддержало его, скандал попытались замять другим образом. Пьера Доливье назначают судьей — должность, подходящая женатому человеку. Он соглашается на нее, а потом ему предлагают выбирать между саном и судом. Пьер Доливье возмущен, он пишет жалобу в Конвент: разве где-нибудь сказано, что нельзя быть одновременно и кюре, и судьей? С ним соглашаются, но через некоторое время Конвент принимает новый закон специально для него: отныне кюре не имеют право занимать общественные должности. Растерянный Доливье решает, что останется кюре. На этом кончается изданная им книжечка.[140]

С 1789 года появилось множество прошений, привлекающих внимание властей к участи священнослужителей, приговоренных к целибату, и особенно деревенских кюре, живущих в изоляции: служанки совращают их, а потом шантажируют.[141] Просители вспоминают и о Декларации прав человека, и о пресловутом изначальном всеобщем равенстве: «Люди рождаются свободными, остаются свободными. И ничто не должно ограничивать их свободу […] Справедливо ли, что одно из общественных сословий лишено тех прав, коими пользуются все другие?»[142] Целибат, церковное право, таким образом, противоречит высшему закону, закону прав человека и закону Господа, заповедовавшему каждому быть женатым. Здесь противопоставлены великие принципы. Нижние церковные чины, особенно в деревнях, благосклонно встречают новые мысли, но главным образом вдохновлены ими миряне, так как видят в реформе возможность залучить кюре в национальную гвардию.

Но что могут сделать просители от народа — разве что принести прошение «к подножью трона» в надежде, что королевское вмешательство сломит папскую волю? Некоторые пробуют вынудить к решению в свою пользу Национальное собрание, как поступил, например, Реми Веншон, кюре Эрбиссы в приходе Труа. 11 мая 1790 года он заключил «временный контракт» с любимой женщиной и ее родителями в ожидании декрета Национального собрания, разрешающего священникам жениться. По его словам, такой декрет должен был вот-вот выйти, но не вышел и через год. В деревне разразился скандал. Мэр пришел, чтобы разрешить ситуацию, но ему был представлен заключенный годом ранее контракт, и мэр, составив протокол своего визита, отослал его и сам контракт в Национальное собрание.[143]

Так мало-помалу возникает мысль, что вопрос о целибате — это вопрос не вероучения, а права, и Национальное собрание как «Совет нации» вполне компетентно решать эти вопросы. Целибат — установление человеческое, он «противоречит законам природы, чистоте нравов, благу общества» и может быть отменен решением нации.[144]

По-видимому, возможность такого решения была предложена во время недолгого председательствования в Собрании Рабо Сент-Этьена, протестантского служителя и женатого человека. Католические памфлеты обвиняли его в намерении разрушить церковь, дискредитируя ее.[145] Однако закон об общественном статусе духовенства был принят уже по истечении его полномочий, а отмена торжественных обетов произошла до его вступления на пост.

Разрешение вступать в брак монахам и духовенству не было закреплено декретом, однако Национальное собрание признает за ними все обычные для остальных граждан права. Декретом от 13 февраля 1790 года монахи освобождаются от принесенных торжественных обетов. Правда, они не могут полностью воспользоваться свободой, так как пока брак заключается в церкви. Но по Конституции 3 сентября 1791 года брак рассматривается как один из общественных договоров.[146] Серия законов и декретов осуждает тех, кто будет препятствовать заключению таких браков, вплоть до указа о депортации недовольных епископов (декрет от 19 июля 1793 года). Разумеется, французское законодательство распространяется только на Францию: в Риме священники, нарушившие обет целомудрия, автоматически отлучаются от церкви.

После конкордата 1801 года, когда Франция восстановила отношения с Римской церковью, отлучение было снято, но женатым священникам не позволили отправлять службы. Правда, они не составляли большинства в духовном сословии. Среди делегатов от духовенства, собравшихся между 1789 и 1791 годами обсудить реформу церкви, женатыми были только 15 из 331 (4,53 %), а ведь там должны были присутствовать самые активные сторонники реформ.[147] Самый известный из женатых священников — Шарль-Морис де Талейран-Перигор (1754–1838), принявший сан вместо военной карьеры. Он был епископом Отенским и сыграл выдающуюся роль в политике Директории, империи и Реставрации.

Однако ни конкордат, ни Гражданский кодекс (1804) не пересмотрели революционные законы. В начале XIX века во французском праве ни рукоположение в сан, ни монашеские обеты не считаются препятствием для заключения гражданского брака. Теоретически духовенству разрешено жениться по гражданскому праву, но запрещено каноническим правом. Однако, следуя обычаям и представлениям эпохи, были попытки запретить торжественное празднование гражданского брака священников, которое могло вызвать дипломатические осложнения во взаимоотношениях с Римом.

Поскольку государство в это время считалось охранителем культа, оно обязано было рассматривать и «устранять все возможные посягательства на отправление культа». Разрешить сочетаться браком священнику, принявшему сан, означало бы посягательство на высокий принцип рукоположения, которое связано с принесением обетов безбрачия и целомудрия. Кроме того, если священник хочет жениться, он нарушает данные обеты и подпадает под санкции канонического права, к которым гражданские установления не имеют никакого отношения. В мэрию для гражданского бракосочетания он приходит как обычный гражданин. Разумеется, невеста должна знать о том, что ее жених ранее давал обеты, так как они составляют «существенное свойство личности того, кто вступает в брак». По установлениям 1811 года даже чрезмерная религиозность бывшего священника может рассматриваться как «введение в заблуждение будущей супруги» и привести к аннулированию брака.[148]

В конце XIX века дискуссии обострились. С одной стороны, в 1860-е годы во Франции разразился демографический кризис, усиленный поражением в войне 1870 года. Реваншистские настроения и растущий антиклерикализм объединились по вопросу последствий целибата для государства. Лефор в 1867 году подсчитал, что во Франции на то время существовало около 204 477 безбрачных священников, от которых не может быть детей, что способно привести к резкому снижению роста населения, как это произошло, например, в Испании.[149] Кроме того, в христианских кругах возникли новые идеи социального христианства, выдвинутые Львом XIII (1878–1903). Эти идеи открыли новые горизонты для осмысления религиозной доктрины и пересмотра старых проблем без груза старых традиций.

Стало возможным открыто говорить о том, что обет целомудрия противен законам природы. Гарнье упоминает о кюре, который умер в 32 года от сатириаза, вызванного длительным воздержанием, или о мучениях монаха 33 лет, который пытался медицинскими способами бороться с ночными поллюциями. Он приводит впечатляющий список болезней, вызванных воздержанием, как физиологических (болезнь семявыводящих путей, простаты, мочевого пузыря), так и психических (безумие, бред, галлюцинации; к ним же можно отнести и мистический экстаз). Гарнье считает целибат священников антиобщественным, порочным явлением, вопиющим нарушением здравого смысла. Разумеется, существует много старых священников, довольных тем, что они жили в целибате. Однако Гарнье приводит статистику смертности среди молодых священников, которая гораздо выше, чем среди мирян того же возраста. Правда, те, кто перешагнул возрастной порог, когда воздержание мучительно, оказываются гораздо крепче и здоровее, чем их пожилые сверстники-миряне: сказывается отсутствие семейных забот и огорчений.[150] Здесь опять мелькает тень Ксантиппы.

Смертоносный целибат представляет еще и угрозу обществу. Монашеские ордена, как представляется Гарнье, таят в себе особую опасность, так как в них рождается «социализм без брака, без семьи, без собственности. Появляется нечто вроде коммунизма среди разделенных полов, разрушается понятие собственности, так как она принадлежит не кому-либо в отдельности, но сообществу, представленному людьми под вымышленными именами». Он осмелился уподобить монастырь фаланстеру! Гарнье не верит, что церковь когда-либо полностью отменит целибат священников и монахов. Он хочет, чтобы были приняты хотя бы половинчатые меры, налоговые или социальные, например воинская обязанность. Пусть у священников будет право брать приемных детей, чтобы они, по крайней мере, могли жить в окружении детей.[151] Другие времена, другие нравы… и другие представления о невинности.

В христианских кругах разразился и исторический спор: восходит ли целибат к апостольскому наказу, как считает Густав Бикелл (1878), или к законодательству IV века, как утверждает Франц Функ (1897)? А за этим вопросом уже вырисовывается представление о том, что целибат не является изначальным принципом.

Брешь пробита, и в нее бросаются беглецы. В 1910 году аббат Долонн пишет книгу «Современное духовенство и целибат», а аббат Клара в 1911 году — «Брак у священников». Эти книги направлены против целибата и в 1912 году включены в Индекс запрещенных книг.

Приходится резать по живому. Вопрос целибата священников урегулирован каноническим правом в кодексе 1917 года. Этот кодекс канонического права был первым систематизированным сводом после сборника Грациана XII века. Впервые брак рассматривается как препятствие к рукоположению, а это означает, что женатый человек не может войти в духовное сословие. Отныне существование женатых священников невозможно, так как запрещены равным образом и бракосочетание священника (разрешенное с 1139 года), и рукоположение женатого (только с 1917 года). Последняя мера лишь закрепила существующее положение дел: после создания семинарий сан принимают только юноши, привыкшие к мысли о том, что им сужден целибат. Вопрос шестнадцати веков христианства закрыт, но надолго ли?

Новый кодекс канонического права, предложенный Иоанном Павлом II, составлен в том же духе. Он подтверждает «обязательство блюсти постоянное и вечное воздержание из-за Царствия Небесного», следствием которого становится целибат для духовенства (канон 277, § 1) и для всех, кто вошел в религиозные установления (монахи, каноники) и публично принес три евангельских обета, один из которых — обет целомудрия (канон 654), и подпадает под действие канона 277, регулирующего жизнь духовенства (канон 672). Выход из духовного сословия не влечет за собой отмены обета безбрачия — оно допустимо только по личному разрешению папы римского или по юридическому решению, выявившему несостоятельность проведенного рукоположения (канон 290, § 1).

Действенность закона проверяется по тому, как разработаны меры его соблюдения. При старом режиме существовала церковная юрисдикция, отличная от гражданской, и нарушения канонического права, в том числе закона о целибате, влекли за собой тяжелые последствия. Религиозное призвание рассматривалось как настоящее супружество, даже если оно было притворным. Так, например, в 1389 году некий уголовник, который сделал тонзуру, чтобы избежать суда, а годом ранее обещал сочетаться браком с проституткой, был осужден и казнен, причем перед казнью ему обрили голову как двоеженцу. Считалось, что он дважды дал обещание жениться, причем оба обещания были лживыми.[152]

Можно вспомнить также «Монахиню» Дидро: героиня романа страдала, потому что не могла избежать принесения монашеского обета против своей воли — этот случай не выдумка писателя.

С 1870 года церковь потеряла политическую силу, в западных демократических странах санкции, наложенные церковными властями, не влекут за собой гражданских наказаний, они касаются жизни христианина. К ним относятся отлучение, вывод из духовного сословия, запрет в служении. Это серьезные санкции для тех, кто придает большое значение вере, но они не могут повлечь за собой ни наложения штрафа, ни заключения под стражу.

Итак, нарушение целибата возможно, но оно сразу же влечет за собой выход из духовного или монашеского звания. Разрешение на выход дает папа или епископ в зависимости от обстоятельств, и оно означает освобождение от обетов (каноны 691–692). Заключение брака влечет за собой отставку (канон 694) или наложение интердикта (канон 1394). Нарушение обета целомудрия без заключения брака может повлечь отставку с должности, если уличенный продолжает упорствовать в нарушении обета.

Сторонники и противники целибата опираются на разные системы доводов, несовместимые друг с другом. Идея целибата родилась в ту эпоху, когда девственность и целомудрие ценились весьма высоко. После возникновения психоанализа с его теорией замещения и сексуальной революции система ценностей перевернулась. Павел говорил повсюду о том, что он девственник, но в наши дни это вряд ли вызвало бы восхищение и уважение. Священник должен вызывать у верующего абсолютное восхищение, но возможно ли это, если он лишен того, что в сегодняшней иерархии ценностей занимает важное место? В повести Камю «Посторонний» священник приходит в тюремную камеру к главному герою Мерсо, чтобы ободрить его перед казнью. С каким яростным презрением говорит о нем герой: «Как он уверен в своих небесах! Скажите на милость! А ведь все небесные блаженства не стоят одного-единственного волоска женщины. Он даже не может считать себя живым, потому что он живой мертвец»[153] (пер. Н. Немчиновой). Многие сегодня смотрят на священников, добровольно отказавшихся от радостей плоти, не с восхищением, а с жалостью, и эта жалость снижает их социальный статус. Эпидемия СПИДа заново вызвала к жизни требования целомудрия. Однако теперь речь идет о выборе образа жизни, который никак не связан с церковными обетами, но и не порождает, как это было некогда, сочувственных пересудов.

И наконец, следует принять во внимание, что в современной общественной жизни установилось негласное требование открытости и искренности. Внимание привлечено не к половому акту как таковому, если он не нарушает ничьих прав, а к признанию в том, что он совершается. Сейчас никакой образ жизни не порицается, лишь бы тот, кто его исповедует, признавался в нем открыто. Незаконное сожительство и гомосексуализм, не говоря о педофилии, по отношению к которой закон наиболее строг, — можно ли сказать, что они более всего распространены в среде, вынужденной придерживаться целибата? Утверждать подобное было бы слишком смело. Но несомненно то, что проблемы, которые раньше не обсуждались, так как считались деликатными, которые предпочтительнее было скрывать и с ними мириться, сейчас выходят на свет. Скандал, разразившийся в США, когда американские священники были обвинены в том, что они покрывают священников-педофилов, свидетельствует, что современный менталитет существенно изменился. С другой стороны, женщины, сожительствующие со священниками, больше не хотят делать это втайне. Связь позорна не сама по себе, а лишь тогда, когда выясняется, что до определенного момента она скрывалась, хотя и существовала. Терпимость вырастает перед лицом искренности, и признаться в незаконной связи, как это ни парадоксально, почти равнозначно тому, чтобы снять с нее обвинение в греховности.

Проблема целибата монахов и священников остается актуальной, так как в каждую эпоху она поворачивается другими гранями. Это явление существует уже семнадцать веков, и в нем, как ни в каком другом, проявилась изменчивость самой Истории.