История безбрачия и холостяков

Глава 3 СРЕДНЕВЕКОВЫЕ МОДЕЛИ

После падения Западной Римской империи античная модель семьи не исчезла сразу. Но рядом с ней появилась новая, германская, и до поры до времени они не смешивались. В многочисленных государствах, образовавшихся в VI веке, сосуществовало несколько законодательных систем, и разные народы жили на одной территории по разным законам.

Примером может служить Бургундское королевство, где до 517 года король Гундобад издал эдикт, получивший название «закон Гомбетта» и распространявшийся на германских подданных, и затем — «закон Папиана», предназначенный для тех, кто имел римское гражданство. Это, разумеется, случай не единичный: установления, регулирующие брачные отношения, возникали и в других местах. Церковные соборы принимали собственные законы относительно брака, и, хотя кодификация их произошла только в XII веке, они играли существенную роль в эпоху Каролингов. В проблеме признания или непризнания законного брака ставки высоки: ведь речь идет о наследовании, а значит, о богатстве и власти.

Германские законы признавали две формы брака, и мужчина, женатый с точки зрения германского закона, мог считаться неженатым (или сожительствующим с женщиной) с точки зрения церкви. Женщина, разведенная с мужем по римскому закону, не считалась таковой с точки зрения церкви, вообще не признававшей развода. Кетати, по германскому закону право на развод было только у мужчин. Сосуществование разных законодательных систем порождало проблемы.

Унификация законов была необходима, и она постепенно происходила. Сначала выстраивались законодательства внутри разных королевств, а потом, когда вся Европа стала христианской и обрела сильную власть, появилась возможность объявить, что законы, установленные церковью, имеют силу для всех.

Как только франкские короли объединили под своим началом все германские государства, создание единой юридической системы стало возможным, хотя бы в идеале. Ее основы заложил отец Карла Великого Пипин Короткий, сначала майордом, а затем — король франков (740–760). После того как в 747 году его брат Карломан отрекся от престола, он решил опереться на папскую власть, чтобы ослабить власть последнего короля из династии Меровингов и со временем занять его трон. В том же 747 году он отправляет папе Захарию список из 27 вопросов о законе и праве, добрая часть которых касалась брака и семьи (возможность брака для монахов, посвящение девственниц, супружеская измена, развод, степени родства и др.). Полученные им ответы вошли в так называемый Каролингский кодекс и легли в основу каролингского права.[154]

Второй шаг был сделан в 774 году, когда папа Адриан прислал Карлу Великому свод, названный «сводом Дионисия-Адриана». В нем были собраны решения соборов по различным вопросам, и он стал первой попыткой кодификации церковного права. То, что франкское королевство, а впоследствии и созданная Карлом империя приняли церковные законы, означало, что появилась база для единого законодательства, хоть и исходящего от папы, но поддержанного местными церковными собраниями, имперскими капитуляриями и обеспеченного эффективной системой управления.

Определение понятия законного брака и, соответственно, безбрачия занимает в этих установлениях важное место. Сразу после синода в Вере (Уаза), созванного в 755 году Пипином Коротким в его дворце близ Санлиса, король потребовал от всех свободных мужчин, как знатных, так и незнатных, публичного объявления о совершенном браке, в ином случае он не считается законным, а пары, пребывающие в таком браке, считаются пребывающими в незаконном сожительстве.[155] Не будем преувеличивать воздействие синодальных решений на все еще раздробленную Европу, однако именно из этого требования узаконить брак тем или иным способом родилось само понятие безбрачия.

Общество стало приспосабливаться к новым условиям. Церковные писатели, которые в это время имели наибольший авторитет во всех областях общественного устройства, предлагали делить общество не на духовенство, монахов и мирян, как было раньше, а на женатых и пребывающих в безбрачии. И духовенство, и монахи оказываются с одной стороны, а миряне — с другой. Исключения и с той и с другой стороны кажутся весьма подозрительными. Разделение общества по разрядам и орденам носит в идеологии этого времени всеобщий характер. Соответственно, брак становится фундаментом мирского общества в качестве основы ordo conjugatorum — «ордена людей, состоящих в супружестве».[156]

В разнообразных specula conjugatorum — «зерцалах брака», популярных в каролингскую эпоху, мирянин-холостяк предстает изгоем, человеком, которому почему-либо не удалось жениться. Когда епископ Иона Орлеанский в IX веке посылает своему другу Матфреду трактат «Об установлениях в жизни мирян», его цель — снабдить правилами жизни всех тех, кто «связан узами брака».[157] Так как брак был в первую очередь направлен на производство потомства, «установления» временами напоминают религиозный трактат по сексологии. Отождествление слов «мирянин» и «женатый» так же естественно для епископа, как «холостой» и «клирик». И так будет на протяжении всего Средневековья. Не случайно во французском языке для обозначения холостого положения остались слова с латинским корнем «целибат» (célibat, célibataire), а собственно французские слова-синонимы происходят от тех, что обозначали молодого человека по признаку возраста («юноша» — jeune homme) или социального положения («оруженосец, паж» — valet; «тот, кто готовится к посвящению в рыцари» — bachelier; «подмастерье» — garçon), но не по семейному статусу.

Насколько верно отражали положение в обществе все эти зерцала? Разумеется, лишь частично. Процесс реорганизации европейских государств в каролингскую эпоху снабдил историков многочисленными документами и источниками, касающимися семейных отношений IX–X веков. Например, по приказу крупных землевладельцев составлялись так называемые полиптихи — подробные описи владений-доменов с перечислением семей, поселившихся на них. Этими документами, однако, следует пользоваться с осторожностью.

Многие сведения просто не входят в описи, имевшие чисто практическое значение. Так, например, долгое время считалось, что подавляющее большинство иммигрантов были холостыми, и лишь потом выяснилось, что имена их жен просто не фигурируют в документах, если женщины сами не являлись владелицами доменов.[158]

Несмотря на то что сведения, содержащиеся в документах этого типа, дают нам неполное представление о положении дел, из них можно почерпнуть сведения о господствующих тенденциях. Семьи этого времени, как правило, небольшие (в среднем по пять человек) и состоят только из родителей и детей. Дети остаются в семье до вступления в брак (особенно девушки). Семьи более многочисленные обычно образуются или за счет возвращения к родителям вдов и вдовцов, или за счет затянувшегося холостячества. Жизнь в одиночестве, по-видимому, совсем не была распространена, хотя иногда на целом мансе указан лишь один человек. Не указаны и сообщества, основанные не на супружеских парах, такие как фратрии (совместное проживание братьев, независимо от того, женаты ли они), распространенные позже. В теории и на практике супружеская модель доминирует над всеми прочими.

Неточность данных не позволяет представить картину в целом. Дети и жены владельцев упоминаются крайне редко. Мы приведем здесь полиптих с описью доменов в регионе Конде-сюр-Марн. Он составлен около 861 года, сведения, включенные в него, носят приблизительный характер, и мы даем его здесь скорее как иллюстрацию, чем объект анализа.[159]

Из 114 человек, упомянутых в полиптихе, 55 взрослых (30 мужчин и 25 женщин) и 59 детей, они живут приблизительно на 19 мансах, причем большинство мансов разделено пополам между двумя семьями; всего же на этой территории 33 семьи.[160] Нам ничего не известно о том, где находится надел сеньора: ни один из мансов никак не выделен. Население распределяется по мансам неравномерно, но крайности редки. Например, упоминается об одном человеке, занимающем целый манс, и четверых взрослых и пятерых детях на половине манса. Состав семей следующий: большинство населения — это свободные люди, обрабатывающие чужую землю (колоны); половина взрослых (28 из 55) упоминаются вместе с именем супруги; если к ним добавить вдов, очевидно проживающих вместе с детьми, то брачная модель общества остается доминантной. Женщины, упомянутые без имени мужа (вдовы, незамужние?), как правило, живут внутри другой семьи, в то время как мужчины, упомянутые без имени супруги, живут по большей части одни. Ничто не дает нам возможности различить, в каком случае речь идет о вдовцах, а в каком — о холостых или же — случай редкий, но возможный — о тех, кто на момент переписи был разведен с женой. Напомним также, что упоминание или неупоминание жены могло быть связано с той экономической ролью, которую она играла в семье.

Вот несколько примеров. На одном мансе живут два брата, Деэр и Гунтберт, и их сестра Ансиарда. Все трое определены как колоны. На том же мансе живут колон Вульфиад и его жена, рабыня Теудехильда, и двое их детей, рабы по социальному статусу. На половине манса живет Адельмар — один, на другой половине манса — Атильда с сыном; вероятно, она вдова, так же как и Асавия, что живет на половине манса с пятью детьми. Но непонятно, каково положение Вуалеранна, Станигера, Адельфрида, Вюитгара и Аделинды, каждый из которых живет один на целом мансе или на половине манса. Они вдовые или холостые? Молодые люди в ожидании создания семьи или старые холостяки, обреченные на одиночество? Информация о них крайне скудная и не дает возможности ответить на эти вопросы.

Однако мы видим, что доля мужчин, упомянутых без супруг, достаточно значительна. Идеальная брачная модель знает исключения, и это заставляет нас с осторожностью относиться к утверждению, что традиционное аграрное общество основано на крепкой семье, а в современном индустриальном обществе семья распадается. Нюансы существуют, хотя они и трудноразличимы.

Гийом де Марешаль был четвертым сыном Жана де Марешаля, так что едва ли мог рассчитывать на наследство. Его воспитал двоюродный брат отца — Гийом де Танкарвиль, а когда племяннику исполнилось 20 лет, посвятил его в рыцари. После первого турнира сеньор Танкарвиль предупредил молодых людей, воспитанных им, что теперь они «пойдут по свету», а он более не будет их кормить. «И так каждый год по весне сотни молодых людей оказывались выброшены за укрепления родного замка и становились бродилом отваги и бесшабашности».[161]

Гийом возглавил отряд храбрецов, и слава о них разнеслась по владениям английского короля. Он поступил на службу к графу Солсбери, потом к королю Генриху Молодому, делившему трон со своим отцом Генрихом II. Пятнадцать лет Гийом живет жизнью военного и придворного, по-прежнему холостого, по-прежнему в сражениях. Несомненно, у него бывали любовные приключения, рассказывали даже, что он покорил королеву. Было ли это правдой или похвальбой с его стороны? Однако слухи об этой связи привели к тому, что Гийома удалили от двора: «К началу 1183 года, едва достигнув 40 лет, он был удален от сражений и королевского стола и вынужден был, как в ранней молодости, вести жизнь странствующего рыцаря». Будем считать, что он отложил на будущее надежду найти себе в жены богатую наследницу.

Но вот он стал знаменит. Граф Фландрский и герцог Бургундский спорят, к кому из них он пойдет на службу. Поверенный Бетюна хочет выдать за него свою дочь с рентой в тысячу ливров — Гийом отказывается. После крестового похода и смерти Генриха Молодого его призывает к себе в Лондон старый король Генрих II. И вот теперь наступил момент осесть на месте. Отказ от той первой партии вознагражден: Гийом рассчитывает на брак с Изабель де Стригуил, сиротой, богатой наследницей и владелицей 65 с половиной фьефов. После некоторых передряг он ведет ее к алтарю; ему почти 50 лет. «Наконец-то он вышел из юности. В эту ночь, когда он лишил девственности Изабель де Стригуил и постарался зачать с ней ребенка, он перешел в другую часть общества — в разряд „сеньоров“».

Судьба Гийома де Марешаля характерна для нового общественного устройства, установившегося в XI веке вместе с феодальными отношениями и грегорианскими реформами. Реформы эти носят имя папы Григория (1072–1085), который закрепил тенденции и изменения, затронувшие как духовенство, так и мирян. Непреклонность, с какой духовенству начиная от субдиаконов предписывается целибат, лишь одна из составляющих реформирования общества в целом. Брак, который теперь подчиняется каноническому праву, а в 1184 году впервые отнесен к семи таинствам, становится высшим, священным понятием. Сакрализация брака проникает даже в интимную жизнь супружеской четы. Не случайно именно в это время так распространены культы святых, отказавшихся после брака вступать в супружеские отношения: святого Алексия, императора Генриха II, Кунигунды Венгерской. Экзальтированное восприятие целомудрия распространяется не только на супружеские пары, но в еще большей степени — на холостяков.

Разделение общества на три сословия, установившееся к этому времени, связано скорее с тем, какую функцию выполняет каждое сословие, чем с его социальным статусом. Теперь общество делится не на духовенство, живущее в безбрачии, и мирян, живущих в браке, но на тех, кто молится, тех, кто сражается, и тех, кто работает. Само собой разумеется, что тот, кто молится, неженат. Но и рыцарь не обязательно женат, наоборот, постепенно формируется идеал рыцаря-аскета. В XII веке на основе этого идеала родится куртуазная модель: рыцарь блюдет целомудрие, так как предан своей даме, и его преданность не имеет никакого отношения к супружеским узам. А в XIII веке появится образ рыцаря Галахада, девственника, обретшего священный Грааль.

В образах рыцарей, отправившихся на поиски Грааля, отчетливо видна постепенная эволюция идеала. Гавейн, закоренелый соблазнитель, один из старейших персонажей артуровского цикла, терпит поражение в духовном предприятии. Ланселот, раскаявшийся грешник, сумел добраться до замка Грааля, однако не был впущен туда. В замок Грааля попадают только Борс и Персифаль, давшие обет воздержания. А остается там навек только девственник Галахад. Все эти рыцари — холостяки, они совершают свой подвиг не ради женщины, как герои эпических сказаний. На скрещении двух идеалов безбрачия — рыцарского и монашеского — рождается образ тамплиера.

Все эти модели появились не сами по себе, их возникновение отвечало новым потребностям феодального общества. Между тысячным годом и чумой 1348 года население Европы неимоверно выросло. Оно увеличилось вдвое, а на территории Франции и германских стран — даже втрое. Рюссель приводит такие цифры: в Европе к 1000 году было 38,5 миллиона человек, а к 1340 году — 73,5 миллиона; во Франции за то же время население увеличилось с 6 до 19 миллионов.[162] Общественные структуры должны были как-то приспособиться к демографическому взрыву, требовалось также новые модели для жизни и поведения людей.

Для того чтобы избежать бесконечного дробления земельных владений, часто принимается решение женить только старшего сына; сакрализация брака и невозможность развода укрепляют брачные узы, которые заключаются не столько между двумя людьми, сколько между двумя семьями, причем цель брака — передача наследства в надежные руки. Младшие сыновья либо вступают в монашеские ордена, либо посвящают себя истовому рыцарскому служению, либо склоняются к более или менее длительным формам сожительства, пусть и не столь благородным, как заключение брака. Сожительство с любовницей, обращение к проституткам или любовь служанки — вот что насыщает половое влечение, которое не может проявить себя официально, по крайней мере до тех пор, пока не будет подыскана достойная партия в виде богатой наследницы. Холостяк занимает свое место в обществе, будь его безбрачие временное, продолжительное или окончательное.

Как организовать жизнь множества молодых неженатых людей, живущих как вне традиционных рамок церковного целибата, так и вне семейного союза? В знатных семьях идеальной участью для молодого человека без состояния или для младшего сына без надежд на наследство становится военная служба у более могущественного сеньора. Молодого человека отправляют к соседу-сеньору, чтобы он мог овладеть военным искусством, а потом он служит оруженосцем, пока его не посвящают в рыцари и он не занимает своего место в «семье» сеньора, понимаемой достаточно широко.

Такие расширенные «семьи» вписываются в родословную дофеодальных структур и восходят, вероятно, к античным «племенам». В каролингскую эпоху жизнь стала организовываться вокруг «вождя», под защитой и покровительством которого были «люди», «воины-домочадцы»; вождь содержал их независимо от того, были ли они женаты. Такая структура будет существовать и в феодальном обществе, и еще позже, хотя и в несколько другом обличье: молодых людей будут отсылать ко двору Людовика XIV, чтобы именно там они сделали первые шаги на военном поприще. Молодой человек до того, как будет «пристроен», живет при дворе, практически в семье знатного сеньора. «Множество молодых холостых людей объединяются вокруг одного господина; их связывает почти родственная преданность ему».[163] Двоюродные братья, обучающиеся военному делу, равно как и внебрачные дети, также входят в эти группы, свидетельствующие о знатности и могуществе сеньора. Образуется нечто вроде частной армии, клана, куда входят десятки, а то и сотни людей Они не всегда живут в одном доме, но предпочитают селиться поблизости друг от друга.

В конце XV века рождается легенда о вражде кланов Монтекки и Капулетти, легенда о Ромео и Джульетте. В пьесе, созданной Шекспиром, ссора кланов, причина которой давно уже изгладились из памяти потомков, затрагивает по очереди все поколения: стариков, племянников (Бенволио, Тибальт), пока не касается наконец наследников двух родов — Ромео и Джульетты. Князь Вероны не в состоянии прекратить эту распрю и лишь тогда принимает меры, когда гибнет один из членов его дома — Меркуцио. «Ромео и Джульетта» — это история о холостяках; некоторые из них надеются жениться (и Ромео, и Парис добиваются Джульетты), однако жизнь их протекает в рамках «племени»: они защищают его честь и отстаивают его сторону в битвах.

В исторических документах часто говорится о таких расширенных семьях. Так, например, Альберти насчитывал среди своих «людей» 22 молодых человека с 16 до 36 лет, живших без жены и детей.[164] Его очень беспокоило такое положение, и он говорит об упадке семьи, которая больше не является пристанищем для молодого человека.

В средневековых текстах словом «юноша» (jeune) обозначается рыцарь, прошедший посвящение, но еще не женившийся. А иногда так же обозначается и женатый, пока у него не родится первый ребенок и он не станет «главой дома и продолжателем рода».[165] Таким образом, представление о молодости связано не с возрастом и даже не с холостой жизнью, но с отсутствием детей. «Юноши», «холостяки» редко жили поодиночке. Несколько друзей объединялись в компании, чаще всего их всех в один и тот же день посвящали в рыцари. Один из них, тот, кто пользовался наибольшим уважением, или сын сеньора, посвятившего их в рыцари, становился «капитаном», и они пускались на поиски приключений. Для них начиналась веселая жизнь: траты без счета, всяческие удовольствия, извинительные в силу возраста и отсутствия какого-либо наставника… Они участвовали в турнирах, полученные трофеи тут же пускались в оборот, а деньги тратились на пирушки. Старшие сыновья в семье со временем возвращались домой и вступали во владение наследством, младшим доставалась лишь незначительная, а то и убыточная часть наследства.

Единственным шансом преуспеть в жизни была храбрость. Они не отказывались ни от какого приключения — военного или любовного — в надежде, что их заметит могущественный и богатый сеньор или богатая вдова. В романах XII века таковы рыцари короля Артура, бросающие вызов в доказательство своего мужества, или же отдельные герои, ищущие приключений, такие как Гавейн, Ивейн, Эрек, Ланселот. Они летят на помощь прекрасной кастелянше на выданье, надеясь, что их храбрость не останется без награды. Если они поступают на службу к королю или сеньору, то надеются, что рвение их однажды будет вознаграждено и они получат какой-нибудь фьеф, владелец которого скончался, и руку молодой вдовы впридачу. А если они женятся, как Эрек или Ивейн, то считается, что они утратили смелость и отвагу, воплощением которой были до брака. Когда Ивейн женится на госпоже де Ландюк и становится сеньором, король Артур и весь его двор в беспокойстве отправляются на поиски пропавшего рыцаря. Насмешки преследуют Эрека, вступившего в брак с прекрасной Энидой, и, чтобы доказать, что он по-прежнему полон смелости, Эрек снова пускается в путь.

Так обстоит дело у самых храбрых и самых удачливых. А как у других? Компании молодых неженатых людей, оторванных от семьи, небезопасны для замужних дам и незамужних девушек (других статусов нет и не может быть у добродетельных женщин). Вряд ли можно запретить этим юношам вступать в связь с женщиной. Не потому ли в итальянских городах позднего Средневековья, где в браки вступали поздно, а девушки жили под неусыпной опекой, так расцвел гомосексуализм, позволяющий «хотя бы создать видимость собственной частной жизни»?[166]

Что же касается эмоциональной стороны жизни таких холостяков, то она быстро нашла выход в весьма своеобразном явлении — «возвышенной любви» (fin’amor), которую исследователи XIX века назвали «куртуазной любовью». Она естественно вытекала из обстоятельств жизни, из невозможности оскорбить честь девственницы или скомпрометировать замужнюю даму.

Жорж Дюби видит в куртуазной любви форму испытания, своеобразную игру, где, как и на турнире, молодой человек рискует жизнью. В обществе, где оскорбленный муж имел право сам решать, каким образом наказать за адюльтер, спеть о любви к замужней женщине означало подвергнуть себя опасности. «В определенной социальной среде возможности предаться любви были очень ограничены для молодых людей, и, не имея возможности жениться, они завидовали тем, кто женат, кто каждый вечер ложится в постель с женщиной».[167] Однако в этой фрустрации ковался их характер, они учились сдерживать инстинкты и направлять энергию в другое русло, на служение даме или сеньору. И то и другое требовало преданности и верности, вассальной или любовной отваги в военных или любовных испытаниях. И самоотречения, если требовалось оказаться от дамы ради служения сеньору.

Так протекала жизнь любовная. Что же касается сексуальной жизни, то она очень тщательно отделялась от любовной, во всяком случае в тех моделях, которые предлагались молодым людям. Во взаимоотношениях с женщинами ниже по положению — девицами легкого поведения, крестьянками, служанками или горничными — излишняя щепетильность не требовалась. Большой сеньор Гийом Аквитанский в своей пасторели о встрече с пастушкой явно показывает нам, что, даже если рыцарь предан чистой любви, она не охватывает всех сторон его поведения. Разве может знатная дама считать себя оскорбленной связью рыцаря с крестьянкой или служанкой?

Было и нечто среднее между любовными интрижками и преданностью недоступной даме. Если сеньор устраивает турнир как некое подобие военного сражения для молодых людей, его жена устраивает для них такое же подобие любовной жизни, организуя соответствующие развлечения. Когда Ивейн принимает в своем замке в Броселиандском лесу короля Артура и его свиту, он, вернее его молодая жена, госпожа де Ландюк, представляет гостям 90 молодых девушек. Все устремляются к ним, целуются, обнимаются, разговаривают — «и это меньшее из того, что каждый получил». Кретьен де Труа не видит здесь ничего предосудительного: хозяйка выполняет долг гостеприимства.

Понятие вытеснения, разумеется, не исчерпывает ни феномена куртуазной любви, ни расцветшей в ту же эпоху мистики. Однако Жорж Дюби показал нам, что сознание монаха и рыцаря во многом сходно, опирается на одни и те же факторы общественной жизни эпохи. Во времена, когда сакрализация брака, с одной стороны, и рост населения — с другой привели к введению жестких ограничений на возможность вступления в брак, и рыцарь, и монах оказались изгоями матримониальной жизни. «Одни с оружием в руках замещают половое влечение битвами, риском и теми смягченными формами, какие половое влечение принимает в куртуазной любви. Другие, монахи и клирики, ожесточенно набрасываются на все, что есть плотского и радостного в браке, и изнуряют себя в исступленном служении Деве Марии».[168]

Однако как бы долго ни длилось вынужденное безбрачие молодых рыцарей, предполагается, что рано или поздно оно кончится. Целью каждого мужчины, если он не рукоположен в священники, остается произведение на свет детей; к ним перейдет его имя и благодаря им не иссякнет память о его роде. Однако средневековые законы не обладают с этой точки зрения той гибкостью, что была присуща законам античным. Римское право позволяло передавать наследство приемным детям, устанавливая некое подобие отцовства для холостяков. В Средние века такая возможность почти не используется, хотя формально она не исключена даже для клириков.[169] Что же касается незаконнорожденных, то «терпимость по отношению к ним, закрепленная в германских законах, исчезла».[170] Передача наследства возможна только в браке. Старший сын не может уклониться от своих обязанностей, а в случае его преждевременной кончины — младший. Рамиреса Монаха, короля Арагона, отозвали из монастыря после того, как два его брата умерли бездетными. Он правил три года, с 1134 по 1137 год, женился, произвел на свет наследницу и вернулся к монашеству, к обету безбрачия и бедности.

К устоявшимся ассоциациям «священник и безбрачие», «мирянин и брак» добавляется еще одна — «безбрачие и бедность».

Пьер Мори в разные периоды своей жизни мог считаться обеспеченным человеком. В начале XIV века он обладал кругленькой суммой в 2000 су, жил в Сабартесе — крае катарской ереси, в укрепленном городе Арке, и надеялся получить наследство в Монтайу. Однако когда в его края прибыла инквизиция для борьбы с катарами, он бежал и даже не смел заикнуться о полагающемся ему наследстве. Отныне он был слишком беден, чтобы жениться, и стал наниматься пастухом к жителям Экс-ле-Терма и Пюигсерда. Работа позволила ему скопить денег и обзавестись собственным стадом в сотню овец и несколькими ослами. Однако из страха перед инквизицией он продает стадо и отдает вырученные деньги на сохранение своему куму из Ургелла. Новый удар судьбы: тот, кому он доверился, отказался вернуть деньги. Дом его отца трижды разрушен во время борьбы с еретиками, однако Пьер Мори не желает отрекаться от веры предков.

Он вступает в братство людей, называющих себя «добрыми христианами»; они по большей части пастухи и живут в горах, не обременяя себя заботами, подобно морякам. «Мне теперь хорошо, ибо у нас есть обычай, и он — завет божий: если есть у тебя обол, раздели его в нужде с братьями». Он верен этому идеалу. Увы, он верен ему более, чем его новые друзья.

Пьер Мори считает себя слишком бедным, чтобы жениться. Ему не на что содержать семью, он может содержать только себя. Он живет в той социальной среде, где безбрачие почти обязательно. Некоторые пастухи имеют жен, такие как Гийом Раффр из Акса, женившийся в Кодьесе, или Жан Мори, брат Пьера, нашедший себе жену в одной каталанской деревне. Однако это исключения. Пастух все время переходит с места на место, возвращаясь в свое селение лишь изредка, как моряк возвращается в порт. Пастух чувствует себя уверенно лишь среди других пастухов. Маленькая община, где сосуществуют пастухи, катарские проповедники, шпионы, живет во временных пристанищах, где спят по трое-четверо на одной кровати. Ничего бесстыдного: гомосексуализм — это городская выдумка, да и распространен только среди ученых людей.

Пьер живет бедно, но свободно и все свое имущество носит за плечами. Он ночует то у родственников, то у хозяина, то у друга. Одну зиму Пьер и Жан проводят в Кастелдансе, в доме нотариуса Беранже де Сагриа, кума Жана, другую — на пастбищах Тортосы с восемью другими пастухами.

Они независимы, но не одиноки. Пьер хоть и холост, но живет внутри сообщества. Он спускается с гор в деревню, чтобы заработать денег или купить необходимое, и приносит обратно вещи, которые ему заказывают купить. Во время праздников или крестин он обзаводится кумовьями и крестными детьми и навещает их потом время от времени. На праздниках он тратит все, что заработал. Но можно ли его в этом упрекнуть? «Тем, кто меня упрекает, я отвечу, что могу тратить по своей воле то, что сам заработал, и я всегда буду помогать другим, ибо так приобретаются друзья». Друзья не отвечают тем же, но ему это безразлично.

Да и безбрачие его относительно. У него есть любовницы, к которым он ходит, или же они сами поднимаются к нему в хижину. Он знакомится с девушками в тавернах и на выгонах. Он даже упоминает о браке с верующей катаркой Раймондой, однако это тайный брак, не освященный в церкви. Этот брак, едва он был заключен и скреплен плотской связью, не встретил одобрения у друга Пьера, катара Гийома Белибаста. «Он велел нам более не видеться и освободил от брачных обязательств». Это воспоминание не окрашено никаким сожалением, вообще никаким чувством. Следует сказать, что внутри секты Пьер был связан обещанием жениться. «Добрые христиане» поначалу вызвали в нем симпатию, потом он отдалился от них. Тогда один из «добрых христиан», думая, что Пьер «возвращается к глупостям» и хочет жениться, попытался вернуть его, предложив жениться на какой-либо «добромыслящей» девушке, то есть принадлежащей к их секте. Невесте, предназначенной ему, 6 лет (!), однако она достаточно богата, чтобы, женившись на ней, Пьер мог больше не работать. В дальнейшем, однако, вопрос о браке не возникнет, тем более что Пьер Мори стал пасти овец своего тестя Раймона Пейра. К слову сказать, Раймон Пейр с приходом инквизиции раскаялся в ереси и выгнал Пьера Мори из дому!

Он легко заводил друзей и однажды поплатился за свое легкомыслие: его друг Арно Сикр оказался доносчиком, и Пьер предстал перед судом инквизиции, от которого всю жизнь пытался убежать. Приговор, вынесенный 12 августа 1324 года, был жестоким: «заточить и держать на хлебе и воде».[171]

Мы редко можем восстановить с такой точностью обстоятельства жизни простого человека, который не совершил ничего, что позволило бы ему оставить свое имя в истории. Нечасто также мы сталкиваемся с судьбой, где чередуются периоды безбрачия, жизни в сообществе, брака и более или менее постоянных связей. Безбрачие для Пьера Мори и его товарищей не отмечено печатью позора. Мораль катаров достаточно гибка для верующих, если человек еще не достиг «утешения», которое превращает его в «доброго человека». Катары не одобряют ни брака, ни воспроизводства, а сожительство и распутство в их глазах ничуть не более постыдны, чем торжественно скрепленный союз. Однако безбрачие не является обязательным для катаров, наоборот: те два брака, что упоминаются в истории Пьера Мори, заключены внутри «секты», одним из них даже попытались вернуть пастуха обратно. Безбрачие не презирается, но не является образцом для подражания. Только бедность мешает Пьеру Мори жениться. Это традиционное препятствие, на него ссылался еще Эпаминонд. Средневековые проповедники, осуждающие распутников, слышат из их уст слова, подобные тем, что говорит Джон Бромьярд: «Я бы женился, если бы у меня был дом, куда можно поселить жену и детей».[172]

Бывают разные степени бедности; превратности судьбы Пьера Мори — тому свидетельство. Те, кто находится внизу социальной лестницы, от Диогена до Ма Помма, маргиналы, бродяги, разносчики, нищие, как правило, холостые. Последние кочевники в мире, предназначенном для оседлых, где все стремятся утвердиться на своем месте, они не могут найти себя в нем. Мы не будем писать здесь историю бродяжничества, но упомянем о трех бродягах, вынужденных жить холостяками; их истории дошли до нас благодаря судебным архивам.

В 1389 году некий Жан ле Брен, родившийся в Арфлере, арестован за воровство в церкви Святого Креста де ла Бретонри в Париже. Сам он внебрачный ребенок, родившийся от наваррца, осевшего в Шербуре, и женщины из Котантена, «странствующей с ним». Рождение вне брака — плохое начало жизни. Однако незаконнорожденный — это все-таки не брошенный ребенок. Отец привез мальчика в Арфлер и отдал в учение к кузнецу. К 1381 году Жан занимается ремеслом в Руане, живет в доме неподалеку от кузницы. Он мог бы вести достойную жизнь ремесленника в большом городе, неплохо зарабатывать и жениться.

Но его сбил с толку некий оружейник, такой же, как он, внебрачный сын, если судить по его прозвищу — Жаке Бастард. Зачем по крохам копить деньги в кузнице, если можно заполучить богатство на войне? Двое молодых людей отправились за богатством в Лимузен, где нанялись в английскую армию. За 6 лет Жан перебрал множество занятий: был помощником скорняка, солдатом, жил мелкими грабежами и получал выкуп за французских рыцарей, которых помогал брать в плен. Вскоре он решил, что зарабатывает недостаточно, продал коня и отправился в Париж. В Париже он жил без каких-либо занятий, пока «не истратил всех имевшихся у него денег как на игру в кости, так и на таверны и развратных девок». Он даже обещал жениться на одной проститутке, но осмотрительно не уточнил, когда состоится свадьба.

Жан вел жизнь разбойника, то один, то вместе с другими лихими молодцами, то в организованных бандах. В конце концов его арестовали за кражу полушубка из кролика. Служба наемником у англичан оказалась преступлением гораздо более серьезным, чем все его грабежи и убийства. Его осудили за измену, отсекли ему голову, а потом повесили в мешке во славу королевского правосудия.[173]

В 1461 году Франсуа де Монкорбье, взявшему фамилию своего опекуна Вийона, было 30 лет, и он написал «Завещание». Два года спустя он исчезнет из всех исторических документов, пройдя перед этим через два смертных приговора и помилования и через изгнание из Парижа. Наследник клириков без состояния, пытавшихся выжить, сочиняя стишки для богатых сеньоров за кров и еду, он — один из тех студентов, которые не могли продолжать учиться, захваченные разгульной жизнью «в тавернах и по девкам».

Он называет себя «школяром» (студентом) и в одном из своих лэ (лэ XXVII) упоминает о степени, полученной в университете. Действительно, он получил степень бакалавра, лиценциата, а потом и магистра искусств в Парижском университете (1452), и те скудные упоминания, которые остались о нем в документах, рисуют нам жизнь безработного грамотея в Латинском квартале Парижа. Он живет в комнате, где от холода замерзают чернила в чернильнице (лэ XXXIX) и где слышен колокол Сорбонны (лэ XXXV). В той же среде совершены все его преступления: ограбление Наваррского коллежа (1456), убийство священника в монастыре Святого Бенедикта (1455), драка с папским нотариусом.

Студент — это, скорее всего, клирик, по крайней мере потенциальный. Был ли Вийон рукоположенным священником без прихода? В одном месте его «Завещания» упоминается «голова с простой тонзурой», которую он завещает некоему Шаплену (строфа CLXXII). Однако он нередко перечисляет вымышленные завещательные дары, и этот, адресованный сержанту, видимо, навеян игрой слов — сходством его имени с церковной должностью капеллана. Даже если Вийон имел право получить бенефиций с прихода, вполне возможно, что он ни разу не пытался его добиться.[174] Двойственность социального статуса подчеркнута тем, что он попеременно обращается то к «магистру завещаний» (церковному судье), то к Жану де Кале, нотариусу в Шатле, составляющему завещания для мирян. Он играет таким неопределенным статусом, но в обоих случаях это статус, предполагающий безбрачие.

Вийон и «бродячие клирики» Средних веков составляют некую прослойку между бродягами и священниками — двумя типами холостяков, граница между которыми подвижна. Не только бедность препятствует браку — многие социальные группы поставляют холостяков. Долгое время ученость была уделом клириков, любое дело, требовавшее образования, во всяком случае обучения в университете, становилось занятием клириков, так что слова «клирик» и «ученый» стали восприниматься как синонимы. Современное слово «клерк» пришло к нам из того времени.

Богословие, право, медицину изучали в университетах, которые по большей части были религиозными; светские университеты, такие как, например, в Болонье, были редкостью.

Итак, клирик и интеллигент — одно и то же. Были ли интеллигенты холостяками? В теории — да, еще со времен студенчества. В Средние века студентов часто называли «клириками», не случайно район Парижа, некогда принадлежавший студентам, именуется Preaux-Clercs (Луг клириков). Университет в Средние века имел статус сообщества: Universitas magistrorum et scolarium — это ассоциация учителей и учеников, которые выделены из всех прочих по статусу, а не по месту, где они пребывают. И в большинстве случаев университеты, выросшие из школ при соборах, остаются религиозными заведениями, несмотря на все свои привилегии.

И студенты, и магистры пользовались некоторыми преимуществами как клирики, в частности в сфере права (они подлежали только церковному суду) и налогообложения. Они даже могли, хотя на практике это случалось редко, получать бенефиции с приходов и тратить их на образование. Налагались ли на них обязательства клириков? Ответ на этот вроде бы простой вопрос дать сложно. Они должны были носить простую и неброскую одежду, похожую на одежду клириков, иногда темного цвета, как, например, в Лувене, но у них не было тонзуры и они не приносили обет безбрачия. Разумеется, юный возраст и необходимость уделять много времени занятиям не располагали к браку, а те, кто пользовался доходами с бенефициев, женившись, теряли их.[175]

Тонзура была желательна, хотя и не обязательна, и часто делалась кое-как. В 1252 году устав, регулирующий порядок экзамена по искусствам для англичан, уточняет, что, если студент имеет тонзуру, она должна быть аккуратной; это доказывает, что тонзура не была правилом, но отсутствие ее могло раздражать экзаменаторов.[176]

Статус студента остается неясным: права клириков не совмещены с обязанностями этого сословия. В некоторых студенческих сообществах, таких, например, как Базош, объединение стряпчих Парижа, требовалось безбрачие.[177] Оперетта Мессаже «Базош» построена на этой теме: Клеман Маро избран королем Базоша и должен скрывать, что женат, что влечет за собой квипрокво в интриге.

Должны ли были студенты сохранять безбрачие после получения диплома? Все зависело от амбиций. Для того, кто намеревался сделать карьеру на церковной ниве, предпочтительнее было оставаться в безбрачии. Известный ученый и эрудит Жак Амио (1513–1593) делает карьеру вне церкви: сначала он наставник детей философа-гуманиста, потом переводчик у Франциска I, затем наставник детей Генриха II. Ни одна из этих должностей не требует безбрачия, но одновременно с этим он пользуется бенефициями с епископата и шаг за шагом поднимается до чина епископа. Безбрачие оказалось для него мудрой мерой предосторожности.

Но многие склонялись к мирской жизни. Клирики, стоящие на иерархической церковной лестнице ниже иподиакона, имели право жениться. И если каноническим правом не зафиксирован статус «женатого клирика», то в судебных делах они встречаются нередко. Клирики настаивают на своем статусе клирика, чтобы подлежать не светскому, а церковному суду, решения и приговоры которого были мягче. В завещаниях позднего Средневековья достаточно много женатых людей, заявляющих о своем духовном звании. Иногда они занимаются неожиданным для клириков делом, например работают мельниками, или мясниками, или содержат кабачок, что было клирикам запрещено.

Так, например, в Авиньоне во времена правления папы Урбана V (1362–1370) некий отец семейства по имени Занубио, авиньонский гражданин, меняла по профессии, выдал дочь замуж за своего компаньона Франческо д’Ареццо, клирика. Занубио в завещании назначает зятя опекуном над своим сыном Жантилем, тоже клириком. Жантиль собирался жениться, что вывело бы его из-под опеки Франческо. Все было бы прекрасно, если бы невеста Жантиля, Катерина, не принадлежала к семейству Альтовити — тосканских менял и опасных конкурентов в замкнутом мирке этой профессии. Не собирались ли Альтовити прибрать к рукам наследство Занубио? Франческо забеспокоился и направил прошение в папский суд. И он, и Жантиль формально подлежали церковному, а не светскому суду, однако Жантиль предпочел предстать перед последним, так как был в хороших отношениях с местными судейскими. Сменив темную одежду клирика на двуцветную мантию юриста, он вышел из духовного сословия, освободился от обязательств клирика и предстал перед светским судом Авиньона вместе с Франческо. Суд постановил арестовать Франческо, но тот отправил прошение на имя папы. Прошение сохранилось в архивах, и именно из него мы знаем об этой истории.[178] Интересно, что здесь присутствует некоторая расплывчатость между разграничением духовных и светских лиц.

Как только появились профессии, требующие некоторого образовательного минимума, строгое разграничение между образованным клириком, живущим в безбрачии, и женатым мирянином стало стираться. К слову сказать, оно существовало лишь в теории, в идеале, а в реальности до грегорианских реформ женатые клирики и даже священники были не так уж редки. Если профессия, которой они занимаются, не имеет ничего общего со священным служением, зачем нужно безбрачие?

Что это за профессии? Первым приходит на ум ремесло нотариуса, ибо до наших дней дошло понятие «клерк при нотариусе». В текстах XIV–XV веков нотариусы чаще всего принадлежат к духовному сословию, однако постепенное обмирщение профессии налицо, и постепенно появляется все больше упоминаний о женатых нотариусах-мирянах. Потребность в клириках для церковной службы была велика, однако в XII–XIII веках всех охватила тяга к обучению в университетах, и духовная карьера уже не могла рассматриваться как единственное приложение сил для образованного человека. «Основным занятием для образованного человека, не желавшего посвящать себя церкви, стало нотариальное дело».[179]

Нотариус не должен был отказываться от семьи, и, читая завещания клириков-нотариусов, мы видим, что многие из них были женаты и имели детей. Появлялись целые династии клириков-нотариусов. Разумеется, женившись, клирик-нотариус не может более продвигаться по церковной карьерной лестнице и рассчитывать на доход от бенефициев — он должен кормиться только своим ремеслом.

Однако для занятий другими профессиями существовали более жесткие правила. От университетских профессоров также требовалось жить в безбрачии. Это можно было бы понять по отношению к преподавателям духовных дисциплин, таких как богословие или каноническое право. Но к чему целибат для профессора медицины, который преподает анатомию и должен досконально знать строение и мужского, и женского тела? Долгое время при описании строения женских половых органов опирались на их сходство… со свиными, что приводило к некоторым неточностям в описании.[180]

Изначально для профессоров четырех университетских факультетов (искусств, медицины, права, теологии) безбрачие или расставание с законной супругой было обязательным. Так, например, в 1290 году Жан Флори ради сохранения места старшего преподавателя на факультете искусств поклялся, что официально разведен с женой в Руане. Если бы он снова стал жить с ней, ему пришлось бы оставить преподавание.[181]

Обязательное безбрачие преподавателей было связано не только с их статусом клириков, но и с древним, еще дохристианским представлением о том, что занятия науками несовместимы с семейной жизнью. Отчасти это представление было у Платона; не преследовал ли ученых Средневековья все тот же дух Ксантиппы, сварливой жены Сократа? Можно также вспомнить Цицерона, который после расставания со своей женой Теренцией отказался жениться еще раз, чтобы не прерывать ученых занятий, или Феофраста, написавшего трактат о женитьбе, известный нам в пересказе святого Иеронима.[182]

Несомненно, расхожие представления о браке перенесли в Средневековье ученые церковники. Мы найдем эти представления в переписке Элоизы с Абеляром, в «Романе о Розе» Жана де Мена, в трактате «О браке» Гуга де Фульуа, в «Зерцале брака» Эсташа Дешана. Элоиза описывает семейную жизнь как кошмар, где ученые занятия и размышления над Писанием постоянно прерываются плачем младенцев и пением кормилиц. Учение — это духовное обручение со знанием, с книгами; такое мнение, возникшее в античности, хором повторяют многие средневековые авторы.[183] Вместе с тем, как ни живуча оказалась эта традиция в веках, университетские преподаватели стали мало-помалу вырываться из оков безбрачия.

Первым смягчил свои требования медицинский факультет.[184] Изначально «ученая» медицина была по преимуществу религиозной, несмотря на то что в некоторых странах, например в Италии, сохранялись традиции светской медицины, возникшей под влиянием арабской науки. Медицина со времен раннего Средневековья была религиозной в силу обстоятельств, так как знание и образование долго концентрировалось в монастырских школах. Ноткер Целитель из Санкт-Галленского монастыря (умер в 975) и Хильдегарда из аббатства в Бингене (XII век) — самые известные монахи-врачи.

Однако с XII века вместе с расцветом университетов количество монахов-врачей сокращается. С XII по XV век среди известных нам врачей монахи и монахини составляют лишь 1,5 %, а во второй половине XV века врачи с университетским образованием составляют уже 67 % от общего числа. Разумеется, закончивший университет врач мог принять монашеский обет и продолжать врачебную практику с разрешения папы, как это сделал, например, Никола Салицетус, вошедший в цистерцианский орден. Однако это скорее исключение, чем правило.

Медицинский факультет в Болонском университете (1306) — светский, однако в Париже (1213) и в Монпелье (1220) на медицинских факультетах преподают клирики; так же обстоит дело в большинстве европейских университетов. Окончившие университеты становятся младшими церковными чинами, чаще всего диаконами или иподиаконами, и могут получать доходы с бенефициев. Несмотря на существующий запрет, восходящий еще к папе Гонорию III, медики-клирики могут и дальше продвигаться по церковной лестнице, становиться священнослужителями, а Петр Испанский даже был папой в 1276–1277 годах. В Средние века был популярен анонимный медицинский трактат, приписываемый Иоанну XXI; он назывался «Сокровище бедных» и содержал среди прочего некоторые рецепты предохранения от беременности и прерывания беременности.

Соединение духовной карьеры с занятиями медициной вызывало определенные сложности. С того момента, как врач принимает сан, его работа становится делом доброй воли, и в 1293 году папа Целестин V просит священников-медиков не брать денег за свои услуги. Врачи духовного звания постепенно встречаются все реже, однако еще в XV веке был известен Гаспар Торелла, епископ монастыря Святого Юстиния в Сардинии и придворный медик папы Александра VI и Цезаря Борджиа, он же автор одного из первых трактатов о сифилисе (1497).

Врачи, достигшие высших уровней церковной иерархии и подлежащие целибату, лечат и женщин. Так, например, Гийом Буржуа — лиценциат медицины, в 1398 году ставший каноником в храме Сен-Донатьен в Брюгге и рукоположенный в 1404 году, лечил герцогиню Бургундскую и герцогиню Брабантскую, а Никола Танн, священник, магистр медицинского факультета Парижского университета, был с 1376 года врачом графини д’Артуа.

Еще поразительнее упоминание о многочисленных врачах-священниках, приглашенных засвидетельствовать, что Жанна д’Арк — девственница. Среди них — Гийом Дежарден, магистр медицины с 1408 года и кюре храма Сен-Пьер-дю-Марше-Неф в Руане, дважды назначавшийся каноником; Жан Тифен, священник и каноник Сент-Шапель; а также Гийом де ла Шамбр, магистр медицины с 1436 года, декан факультета медицины Парижского университета в 1448–1450 годах — он был послан на процесс Жанны д’Арк, когда был лиценциатом медицины, тщательно обследовал ее и подтвердил, что она девственна. Какой шаг вперед по сравнению с невинностью каролингских священников, которые просили епископа Хинкмара проверить по Священному Писанию, можно ли остаться девственницей после выкидыша! Что же касается представлений о нравственности таких медиков, священников или монахов, то они были достаточно гибкими. Сошлемся на чуть более поздний пример — Франсуа Рабле, имевшего трех внебрачных детей.

Врачи могли не становиться священниками или монахами и жениться, несмотря на то что в университетские годы принадлежали к духовному званию. Даниель Жакар приводит такие цифры: из 4104 медиков, упомянутых в документах между XII и XV веками, 230 женаты, у 191 есть дети, 63 входят в монашеские ордена, 214 принадлежат к белому духовенству.[185] Между тем многие врачи упомянуты без указания на то, женаты ли они, так что окончательные выводы о распространении брака или безбрачия среди средневековых медиков делать нельзя.

Если медик преподает в университете, он должен носить церковную одежду и пребывать в безбрачии. Однако в разное время в зависимости от чинов, а также порядков, принятых в той или иной местности, были возможны послабления, но решение должно было исходить от папы.

Арно де Вильнев, профессор университета в Монпелье (ок. 1285), был женат, в 1305 году он упоминает в завещании жену Агнессу. Правда, в Монпелье порядки были достаточно мягкие, и упоминания о женатых ректорах университета встречаются и в XIV, и в XV веках.

В Парижском университете, наоборот, предъявлялись более жесткие требования. Преподаватели-бакалавры должны были неукоснительно соблюдать целибат, хотя в XIV веке в отношении преподавателей-магистров были сделаны некоторые исключения. Так, в 1331 году Майнинусу де Манерии, женатому клирику из Милана, было разрешено преподавать в Парижском университете, а в 1375 году женатый преподаватель Гийом Карнифисис был оставлен в должности. Оба вступали в брак с девицами — повторный брак все еще рассматривался как двоеженство — и оба получили разрешение от папы.[186] Брак оставался исключением из правил, и каждый случай рассматривался особо.

Ситуация изменилась в 1447 году под угрозой скандала. Шарль де Морегар женился на вдове, был обвинен в двоеженстве и исключен из преподавательского состава Парижского университета. Правда, за ним оставили звание «почетного преподавателя» и все привилегии. Однако он пригрозил, что доведет дело до суда; судебный процесс мог бы вызвать слишком большой и нежелательный шум, и в 1451 году его восстановили в должности.[187] Упорство Морегара дало свои плоды: в 1452 году после реформы университетского образования, проведенной Гийомом д’Эстувилем, обязательное безбрачие для преподавателей-медиков было упразднено. Разумеется, это не касалось тех, кто вступил в тот или иной монашеский орден, но их количество стало стремительно сокращаться, и к 1500 году из 21 медика, имеющего докторскую степень, лишь трое были монахами. Однако имеющие более низкую ученую степень все еще не могли жениться; например, те, кто собирался стать бакалавром, должны были принести торжественную клятву, что не собираются вступать в брак. Это правило было отменено лишь в 1598 году.

На факультете права, где преподавалось каноническое и гражданское право, безбрачие для преподавателей было обязательным. Профессора были клириками, и это привело к тому, что к концу Средневековья стало очень трудно найти преподавателей гражданского права.

В 1534 году профессора — преподаватели юридического факультета потребовали дать им разрешение вступать в брак, подобно коллегам-медикам, получившим такое разрешение еще 60 лет назад. Им было категорически отказано. Они обратились к гражданским властям, в парламент, и в 1552 году парламент впервые разрешил жениться одному из них — профессору Ларивьеру. Однако факультет не подчинился постановлению парламента и выдвинул свой весомый аргумент: женившиеся профессора будут отстранены от высших преподавательских должностей. Преподавателей поставили перед выбором — профессиональная карьера или женитьба. Требования были смягчены лишь в 1556 году — для магистров искусств, а с 1558 года женатым профессорам было разрешено преподавать гражданское право.[188]

Такое положение дел сохранялось недолго. В 1589 году, когда в Париже хозяйничала Лига, и вплоть до воцарения Генриха IV университетские власти снова запретили женатым профессорам занимать начальственные должности на факультете права. Однако 30 лет не прошли бесследно: специалистов духовного звания оказалось слишком мало, и пришлось все же обратиться за помощью к женатым преподавателям. При Лиге было снова запрещено преподавание в Парижском университете гражданского права; запрет был отменен лишь в 1679 году, а до этого парижанам, желающим изучать эту дисциплину, приходилось отправляться в университеты Орлеана или Пуатье.[189]

Официальное разрешение на брак выдавалось в каждом конкретном случае, а появление женатых магистров искусств или правоведов вызывало шум вплоть до скандала. В 1677 году некий Жан Гудуен, женатый преподаватель факультета искусств, отстаивая свое право на брак, предстал перед судом деканата французского землячества. До нас дошли речи адвокатов на этом процессе, причем полемика, судя по всему, завязалась очень оживленная. Один из адвокатов, отстаивая в целом право профессоров жениться, произнес речь о том, что целибат стал не столько обетом для лиц духовного звания, сколько прибежищем для холостяков-мирян, которые ведут на факультете искусств беспечную жизнь, заботясь лишь о своем удобстве и не имея никаких обязательств перед ближними. Затем адвокат перешел к обвинению холостяков в распутстве, а в конце сделал поразительный вывод: «Кому же можно ныне доверять воспитание молодежи, как не женатым людям, ибо холостяки ведут себя так, что рассказ об их поведении заставит содрогнуться всех ярых защитников целибата».[190] Вспомним, насколько стар именно этот аргумент!

Спор выходит за рамки университета. Когда во Франции, как и во всей Европе, начинает формироваться целостная система образования, воспитание и обучение юношества возлагается в основном на религиозные организации, и образование слабо контролируется королевской властью. Светские власти недовольны таким положением дел, и это недовольство накладывается на всплеск национального галльского самосознания, характерный для XVII–XVIII веков. Из коллежа Людовика Великого в Париже изгоняются иезуиты, а Карадек де ла Шалоте, королевский прокурор в Бретани, произносит по этому поводу пламенную речь. По какому праву, возмущается он, люди, получающие приказы из Рима (то есть иезуиты), берутся обучать и воспитывать французов? Все равно как если бы афиняне просили спартанцев обучать их! «Почему хотят убрать из гражданских учреждений всех, кто не дал обета безбрачия? Что за нелепость! Неужели для того, чтобы обучать детей, надо не иметь собственных? Можно подумать, что кто-то специально не желает, чтобы росло народонаселение в государстве, или считает, что во Франции слишком много жителей».[191] Так проблема безбрачия преподавателей приобретает еще и политическое звучание.

В 1790 году возникает еще одна проблема, связанная с духовным статусом Парижского университета. В этом году были принята Гражданская конституция для духовенства, но большинство преподавателей отказались приносить присягу, что было расценено как неподчинение. Начались разного рода репрессии, и в 1792 году факультеты университета были закрыты один за другим. Университет восстановили лишь в 1805 году.

Вопрос о безбрачии преподавателей возникал снова и снова. Закон от 11 флореаля X года (1 мая 1802 года) потребовал назначать на ответственные должности в лицеях женатых или вдовцов и в то же время запретил женщинам появляться в здании лицея. Император в свою очередь настаивает на том, чтобы преподаватели университета соблюдали целибат и жили коммунами в общежитиях (декрет от 17 марта). Профессора не обязаны соблюдать целибат, но должны жить в коммуне, а это возможно только для холостых.[192] Правила эти невыполнимы и поэтому остаются только на бумаге. Обратим, однако, внимание, что император считает себя вправе предъявлять требования к заведению, имеющему религиозный статус.

Вопрос о безбрачии для преподавателей светских школ больше не встанет, однако до XX века школы будут прибежищем для холостяков и особенно для одиноких женщин.

Робер Гискар, нормандский военачальник, завладел обширной территорией на юге Италии и стал герцогом Апулии, Калабрии и Сицилии. Он пользовался поддержкой папы римского и враждовал с Византией. И вот константинопольский император Михаил VII решил заключить с Гискаром долговременный союз и предложил женить своего сына Константина на одной из семи дочерей Гискара. В 1074 году после долгих колебаний Гискар согласился выдать за Константина свою дочь Елену. Ее привезли в Константинополь, она приняла вторичное крещение по греческому обряду и стала жить в покоях дворца, где продолжала образование и ждала совершеннолетия. Но Византийская империя переживала кризис, в 1078 году Михаила свергнул с престола Никифор Вотаниат, причем узурпатор недолго удержался на троне. Разгорелась гражданская война, и в 1081 году императором стал Алексей Комнин. Все это время Елена жила в монастыре, куда ее поместили после падения Михаила VII, лишь изредка выходя оттуда, чтобы прислуживать императору. Алексей Комнин, как пишут историки, любил Елену как родную дочь; обязанности ее сводились к тому, чтобы подавать императору салфетку, если он запачкается, и ухаживать за его бородой.[193] Она ни в чем не нуждалась и была окружена почетом.

И вдруг рассерженный Робер Гискар затеял поход против Византии. Предлогом послужили оскорбленные отцовские чувства, но это был лишь предлог: если бы его действительно беспокоила участь Елены, он уже давно изыскал бы способ вернуть ее домой. Робер Гискар пошел на Комнина потому, что, изгнав византийцев из своих владений, он стал вынашивать честолюбивые планы и обратил взоры на саму Восточную империю. Поход оказался успешным, однако Гискар внезапно повернул вспять, пришел на помощь папе римскому, сражающемуся с германским императорами, и погиб в 1081 году. Все это время Елена по-прежнему расчесывала императору бороду.

Если верить Ордерику Виталию, служба Елены при императорской бороде длилась 20 лет, как вдруг Алексей Комнин решил вернуть сироту домой, и, как пишет хронист, «мы не знаем, вышла ли она замуж, так как шансы ее на вступление в брак были весьма малы».[194]

Девушки из знатных семей часто служили ставкой в матримониальной и политической игре, причем их мнение никого не интересовало. Новая концепция брака, поддержанная церковью, во многом облегчила положение женщины, так как впервые в центр представления о брачном союзе была поставлена любовь — разумеется, речь шла о любви, возникшей уже после заключения брака. Однако церковь не видела ничего зазорного в том, что брак служил политическим целям, а супружеские союзы между детьми закрепляли политические и военные союзы, заключенные их родителями.

В XII веке Петр Ломбардский составил своего рода пособие по законодательству, долгое время бывшее весьма популярным; там он говорит, в частности, о том, что брак служит примирению врагов и установлению мира. При этом традиционные блага, вытекающие из брака и сформулированные еще Августином, такие как приумножение богатства и возможность любить красивую женщину или красивого мужчину, кажутся ему не столь важными.[195]

Если виды на брак срывались, как это произошло с Еленой, невесту просто-напросто держали как заложницу до старости, пока она не становилась непригодной для другого брачного союза, который мог оказаться на руку противникам. Вот цинизм, достойный Макиавелли, но появившийся задолго до него. Безбрачие знатных девушек стало такой же ставкой в игре, как и брак. У Карла Великого не было недостатка в наследниках мужского пола, однако он не желал, чтобы после его смерти право сыновей на престол кем-то оспаривалось, и предусмотрительно не выдал замуж ни одну из дочерей. Некоторые из них вступили в «законное сожительство» (Friedelehe — торжественно скрепленный брачный союз, не признаваемый, однако, церковью), но дети, родившиеся от такого брака, то есть внуки Карла, не могли бы претендовать на корону.[196]

Большое наследство для знатной девушки, оставшейся без родных, часто становилось не благом, а проклятием и вместо того, чтобы обеспечить ей хорошую партию, обрекало на вечное безбрачие. Так, например, Альенора Бретанская после смерти отца в 1186 году и брата Артура Бретанского в 1202 году стала наследницей герцогства, на которое претендовали как французы, так и англичане. Более того, у нее было больше прав на английский престол, чем у ее дяди Иоанна Безземельного. Нечего и говорить, что с самого ее рождения многие положили глаз на завидную невесту. Альеноре был всего год, когда она осталась сиротой, и Филипп Август стал — впрочем, безуспешно — добиваться права опеки над девочкой. В 7 лет ее руку обещали сыну Леопольда Австрийского как выкуп за освобождение Ричарда Львиное Сердце, дяди Альеноры. Она уже отправилась в путь к будущему жениху, но герцог Австрийский умер, и Альенору вернули домой. Когда ей исполнилось 10 лет, король Франции стал добиваться ее руки для сына — будущего короля Людовика VIII, но император возражал против этого брака, и обручение не состоялось. Затем, когда один за другим умерли ее мать (1201) и брат (1202), девушка стала представлять серьезную опасность для Иоанна Безземельного, и с 1203 года до самой своей смерти в 1241 году она жила у него в плену.[197]

Для женщины, не имеющей на кого опереться, будь то вдова или сирота, оставался один путь — обратиться к могущественному сеньору, а то и к королю с просьбой выдать ее замуж. В эпических сказаниях говорится, как женщина пришла во дворец Карла Великого со словами: «Мой отец умер два месяца назад. Я прошу вас дать мне мужа». Обычай признавал за сеньорами право контроля над богатыми наследницами, не возражал против такого порядка и сам папа, который, в принципе, должен был гарантировать, что брак будет совершен по взаимному согласию.[198]

Богатая девушка иногда была обречена на безбрачие, но бедная девушка, к сожалению, имела еще меньше возможностей выйти замуж: для нее это было труднее, чем для бедного мужчины найти себе богатую жену.

В тех странах, где в Средние века еще действовало римское право (по преимуществу на юге Европы), женщина должна была приносить в брак приданое. Если она не может его собрать, ей приходится очень долго ждать своего прекрасного принца. Легенда рассказывает, как святой Николай оделил приданым трех бедных девушек, которых отец хотел продать в проститутки, и в память об этом деянии многие благотворительные организации стали поддерживать неимущих девушек.

Самой известной из таких организаций было братство Благовещения, созданное в 1460 году испанским доминиканцем кардиналом Хулио де Торквемадой (дядей инквизитора). Центром братства стала доминиканская церковь Санта-Мария-сопра-Минерва в Риме. Вокруг нее поначалу объединились 200 римских граждан, и в первый год существования братства они снабдили приданым около 400 молодых девушек. Все они, разумеется, были девственницами, родившимися в Риме от законных родителей, и репутация их была безупречной. Начинание заинтересовало папу и в дальнейшем приняло необычайно большой размах; иногда приданое получали 10 тысяч девушек в год!

Монтень описывает, как проходил подобный церемониал в 1581 году: «церемония подаяния девственницам» была приурочена к празднику Благовещения (25 марта).[199] Папа направлялся в церковь Санта-Мария-сопра-Минерва, причем процессия была пышнее, чем обычно: 25 лошадей в расшитых золотом попонах, 10–12 мулов в темно-красном бархате и, для полного счета, все папские кардиналы. На мессе присутствовали 107 девушек в белых вуалях с прорезью для глаз; их сопровождали престарелые родственницы. По окончании службы девушки одна за другой поднимаются на хоры, где восседает папа, и целуют его туфлю. Он благословляет каждую и вручает кошелек из белого дамасского шелка, в котором лежат не деньги, а письмо, подтверждающее, что приданое будет получено, как только девушка найдет себе жениха. Размер приданого колебался в это время от 25 до 100 экю — столько стоило белое платье. Целью этого действа было устройство молодых девушек, а если они решали пойти в монахини, приданое увеличивалось.[200]

Постепенно по всей Европе римское право возобладало над обычным правом варварских государств. Тогда та же проблема приданого возникла во всех странах, и появилось множество организаций, помогающих бедным девушкам выйти замуж. Во второй половине XVIII века во Франции каждая знатная дама считала необходимым раз в год снабдить приданым бедную и добродетельную девушку.

Одна христианская благотворительность не могла решить проблемы всех незамужних девушек. Что ожидало тех, кто не вышел замуж к 25 годам, а в 30 лет уже считались старухами? Какая участь ожидала одинокую женщину — вдову или незамужнюю — в мире, которым правили мужчины?

Редкие статистические данные того времени весьма красноречивы. Во Флоренции в 1427 году возраст вступления в брак для мужчин колеблется от 14 до 50 лет; что же касается женщин, то 97 % замужних вступают в брак до 25 лет, а те, кто переходит 30-летний рубеж, рискуют остаться в девушках навсегда.[201] Те, кто к 20 годам не вышел замуж, вызывают сочувствие; иногда беспокоиться о замужестве начинают задолго до этого возраста. Церковь разрешает выдавать девочек замуж с 12 лет; 25-летние незамужние празднуют день святой Екатерины, и все окружающие их жалеют.

Франческо да Барберино рассказывает о бедняжке Фелисии, одинокой девушке из Санлиса. Ее отец умер, семья пыталась выдать ее замуж, но безуспешно, и к 20 годам она все еще была в девушках. Все жалели ее, но она кротко отвечала женщинам, сочувствующим ее судьбе: «Почему вы так огорчаетесь из-за того, что ничуть не огорчает меня саму?» Терпение или, вернее, самоотверженность Фелисии были вознаграждены: король дал ей приданое, и она вышла замуж за доблестного рыцаря.

Сходное вознаграждение получила и Жанна, девушка, которую отец хотел выдать замуж в 12 лет, — раньше, чем ее старшую сестру, — ссылаясь на то, что она добродетельнее старшей, но менее красива. Однако старшая, Маргарита, с высоты своих 14 лет обиделась и решила, что ее совсем не хотят выдавать замуж, во всяком случае выдадут очень не скоро, так как потребуется время для того, чтобы приготовить второе приданое. Она прибегла к жалобам и угрозам: если ее не выдадут замуж раньше младшей, она выйдет за первого встречного. Отец сдался и отложил замужество младшей. В одном Маргарита оказалась права: и через 10 лет второе приданое, но теперь уже для младшей, не было собрано. Отец совсем отчаялся выдать ее замуж… Надо ли говорить, что в конце концов младшая, Жанна, стала герцогиней?[202]

Увы, жизнь не всегда походила на сказку, и прекрасные принцы не встречались на каждом шагу. Если девушка без приданого не идет в монахини и почему-либо не может жить с семьей, ей остается искать покровителя со стороны. Знатные девушки вручают себя под покровительство сюзерена или короля. В романах Кретьена де Труа нередко описывается, как девушка пытается отстаивать свои права на наследство и охранять его от жадных соседей, рассчитывая при этом, что ее защитит какой-нибудь заезжий рыцарь и затем женится на ней. Заплаканная владелица замка, встретившаяся рыцарю в пути, — образ, который очень часто появляется в куртуазной литературе.

Вместе с тем были случаи, когда женщине с твердым характером удавалось удержать свои владения при себе. Однажды незамужняя дама правила Византией, и о ее правлении отзывались весьма благосклонно, но какие препятствия пришлось ей преодолеть по дороге к трону? В 1028 году, после смерти императора Константина VII, не оставившего сыновей, на трон взошли две его дочери — обе незамужние, несмотря на вполне зрелый возраст. Старшей, Зое, было 50 лет, она вскоре вышла замуж и отослала младшую сестру, Феодору, в монастырь. Зоя выходила замуж трижды, причем между ее вторым и третьим замужеством сенат призвал на престол Феодору, но после нескольких недель правления она опять была отослана сестрой в монастырь. В 1055 году Зоя умерла, и Феодора стала наконец править единолично и по закону. Правила она разумно, но недолго и в 1056 году умерла.[203]

Если женщина бралась самостоятельно распоряжаться своим имуществом в том мире, где право почти всегда было на стороне сильного, на ее долю выпадали многие невзгоды, и происходило это не только в Византии.

Так, например, Людовик Святой получал многочисленные жалобы на своеволие королевских уполномоченных, и по его приказу было проведено расследование, в ходе которого выяснилось, что даже те, кто был призван следить за соблюдением прав наследования и владения фьефами, не гнушались брать поборы, а то и полностью разорять женщин, не имеющих покровителя-мужчины. В 1224 году Мария де Лепиньян жалуется, что после смерти отца она была изгнана из принадлежащего им замка. Предлогом послужило то, что отец Марии сражался вместе с графом Тулузским и впоследствии был несправедливо обвинен в ереси. Мать Марии даже не получила полагающуюся ей вдовью пенсию, им было не на что есть и пить, и никакой рыцарь короля Артура не пришел на помощь![204]

Эммелина де Бретевиль-сюр-Див в Кальвадосе требует вернуть ей надел земли в полтора акра, который держал ее отец и платил за владение три каплуна, три курицы и три хлеба. Неподалеку, в Меле, некая Аэлис приносит подобную жалобу от своего имени и от имени своих пяти сестер. Оделина, дама из Шавенье, измученная враждебными выходками сеньоров-соседей, поместила свои земли и имущество под королевскую опеку и вручила сто су королевскому судье — байи. Но соседи продолжали понемногу обкрадывать ее: отнимали у нее то 30 су, то несколько мер овса, то несколько мер пшеницы; дошло до того, что у одного из ее людей отобрали лошадь стоимостью в сто ливров![205] Множество жалоб подобного рода говорят о том, сколько незамужних женщин и вдов было среди мелких землевладельцев XIII века и как тяжело приходилось им отстаивать свои законные права.

Если незамужние женщины или вдовы не находили покровителя и не имели наследства, они должны были сами зарабатывать на жизнь. В перечне парижан 1292 года упоминается немало женщин, занимающихся разнообразными ремеслами: прачки, горничные, пергаментщицы, шляпницы, швеи, бельевщицы, знахарки, повитухи, свечницы… Однако не всегда можно сказать, замужем или одиноки женщины, указанные в перечне. Те, кто называется по фамилии брата, а не мужа, скорее всего одиноки (не замужем или вдовы), как, например, «Мабиль Пирожница, сестра покойного Жака де л’Эстеля», или «Пьеретта, сестра Шапьо-Сека», или «Жаннетта, сестра Жана», что живет с братом и матерью.[206]

Некоторые преуспевают в своем деле и открывают небольшие предприятия. Так, например, во второй половине XV века сестры Фижен и Севис ван Берхем вдвоем владели несколькими мастерскими по изготовлению шелковых чулок в Кельне и его окрестностях; про Севис доподлинно известно, что она была незамужней. Она умерла в 1489 году, и к этому времени в ее мастерских работало 19 подмастерьев![207]

Каким бы почтенным ремеслом ни занималась одинокая женщина, о ней ходят недобрые слухи. Холостяк, что волочится за каждой юбкой, — это удалой парень; незамужняя женщина, что снимает порчу и врачует, — потаскуха. Ее подозревают в самом худшем. Раймонда, парикмахерша в Бокере, мыла голову клиенту. Через некоторое время он был обвинен на основе ложных слухов в том, что вступил в связь с замужней женщиной, и приговорен к штрафу.[208] А Раймонда должна была подтвердить, что у нее нет мужа и что только профессиональные обязанности заставили ее дотрагиваться до головы мужчины.

Раймонда была всего лишь парикмахершей. Но если женщина обращалась к книгам, причем не к священным, а к светским, ее репутация подвергалась опасности. Изотта Ногарола (1418–1466), гуманистка из Вероны, получила утонченное образование, так же как ее сестра Джиневра, и занялась писательским трудом. В небольшом кружке итальянских гуманистов она быстро нашла единомышленников. Один из них, Гварино Веронезе, посоветовал ей ради забавы взять мужской псевдоним. Однако злые языки были тут как тут: ее обвинили в любовной связи со своим братом и сестрой. В одном из писем она жалуется Гварино: «В мире так много женщин, зачем же и я тоже родилась женщиной, почему меня презирают за мои дела и мои поступки?»

Ее обвинили в нечестии, так как она занимается мужским делом, и в конце концов она бросила перо. После поездки в Венецию в 1438–1441 годах, после замужества Джиневры, потребовавшей, чтобы сестра оставила ученые занятия, Изотта отказалась от карьеры гуманистки и решила посвятить себя изучению священных книг. Она жила с матерью, а после ее смерти — в одиночестве, уединенно и очень скромно, ела простую пищу и одевалась в неброскую одежду, хотя и обладала приличным состоянием. Она почти не выходила из комнаты, более похожей на келью… Только так могла она избежать общественного порицания. Она отказалась от замужества ради учения? Пусть тогда останется девственницей и живет как монахиня. Она не захотела уйти в монастырь? Пусть живет в миру, но по монашеским правилам. Изотта подчинилась общественному мнению, так как была женщиной. Под конец жизни она ведет дружескую, почти любовную переписку со знатным венецианцем Людовико Фоскарини. Она призывает его уйти от дел и жить, как она, в полуотшельническом уединении. Он отказался. Будучи мужчиной, он был не обязан доказывать свою безгрешность.[209]

Как защититься одинокой женщине от тяжких обвинений или, по крайней мере, подозрений в том, что она ведет неподобающий образ жизни? Некоторые из одиноких женщин селятся вместе. Так, например, Бланш Марти, дочь кузнеца из Жюссака, поселилась в Монтайу вместе с престарелой Эспертой Сервель, вдовой тарасконского кузнеца. «Они жили втроем с дочерью Эсперты Матеной в доме, расположенном на мосту в Лерида».[210] На севере Европы к концу XII века возникла организованная система женских сообществ-бегинажей. Особенно актуальной проблема одиноких женщин была для больших городов, где не так часто, как в деревне, одинокие члены семьи могут жить вместе с родственниками.[211]

Причины возникновения сообществ бегинок разнообразны, у исследователей нет единого мнения на этот счет. Говорят и о том, что после крестовых походов количество мужчин значительно сократилось и женщин стало заметно больше, и о том, что городское население все больше беднело; следует принять во внимание и желание многих одиноких женщин жить в благочестии и сообща с другими, не принося при этом окончательных монашеских обетов. Некоторые монашеские ордена, такие как норбертинцы, а потом цистерцианцы, берутся помочь этому новому движению и ввести его в нужное русло. Некоторые священники, например Ламбер Заика в Льеже или Гидон, зять Марии д’Оньи, в Нивеле, помогают новым сообществам решить многие организационные проблемы. В 1216 году папа римский официально признает новую форму духовного общежития, и после этого организации бегинок растут как грибы по всему христианскому миру.

Особенность движения бегинок была в том, что одинокие женщины не были отторгнуты от мирской жизни и могли в любой момент вернуться к ней. Иногда они становятся бегинками, продолжая жить в семье, во всяком случае, на первом этапе становления движения бегинки — это образ жизни, а не орден. Затем они селятся в отдельных домах, а с середины XIII века в Нидерландах появляются сообщества бегинок в той форме, в какой они существуют до сих пор. Эти сообщества представляют небольшие огороженные поселения внутри большого города. Бегинки селятся по двое в небольших домах, стоящих вокруг церкви; у них есть свое отдельное кладбище и лечебница. Движение мужчин-бегинов (или бегаров) было не таким многочисленным, мы знаем об их существовании лишь потому, что из них выросли некоторые секты. Сообщества мужчин-бегинов не пошли дальше стадии дома-общежития. В 1311 году бегинаж был осужден папой, и на юге Европе движение прекратилось, однако на севере продолжало распространяться.

Самый ранний устав бегинок относится к 1246 году, он утвержден князем-епископом Льежа Робером де Торотом. Он говорит о девушках и вдовах, которые не смогли «пойти по пути послушания» (один из трех монашеских обетов), но желают блюсти чистоту в достойном общежитии. Устав общества приоткрывает нам материальные причины возникновения бегинок: бедность или невозможность найти мужа, равного по положению. Молодые женщины не дают окончательных обетов. Они обязуются хранить целомудрие, пока живут среди бегинок, и исполнять принятые в сообществе правила. Они обязуются вести скромную жизнь, но не приносят обета бедности, и их имущество может быть им возвращено, если они пожелают оставить бегинок.

Наряду с «бедными бегинками», живущими только своим трудом и на пожертвования, существуют и более обеспеченные «бегинки-рантье», живущие на проценты со своего имущества. Так, например, Катрин Вандер Нотиа, богатая анверская бегинка, имела служанку, тоже бегинку. Свидетельство тому — документ 1596 года, когда по смерти служанки, «богатой невинностью, но бедной доходами», возник вопрос о необходимости положить ее рядом с хозяйкой, умершей за 7 лет до этого и похороненной в церкви перед алтарем.[212] Жизнь Катрин Вандер Нотиа ничем не отличалась от жизни состоятельной одинокой женщины со служанкой, но положение затворницы за оградой бегинок спасало ее от недоброй молвы, неизбежно сопровождавшей каждую одинокую женщину.

Так понемногу определяется образ жизни вдовы или молодой женщины в ожидании замужества. Бегинка могла в любой момент отказаться от целомудрия и выйти замуж. Такое положение дел раздражало многих в Средние века, когда брак и священное безбрачие мыслились как два совершенно разных жизненных пути, и выбор одного означал отказ от другого. Вернуться в мир после того, как отказался от него, было так же немыслимо, как развестись с мужем.

Благодаря организации бегинок молодые девушки могут вести достойную жизнь в ожидании замужества, пусть и без поддержки семьи, не разрывая при этом связей с миром. Бегинки живут своим трудом: переписывают книги, работают на маленьких текстильных предприятиях, зарабатывают шитьем или плетением кружев… Некоторые служат горничными или сиделками, открывают школы для бедных детей.

Однако постепенно жизнь бегинок все более напоминает монастырскую; их одежда и нравы становятся все строже, а обеты даются на все более продолжительное время. Теперь они могут жить в одиночестве только по окончании послушничества, длившегося многие годы, и эти долгие годы они живут в общежитии. Им запрещено посещать какие-либо светские собрания, а посещения мужчин, даже священников, ограничены и проходят под строгим надзором.

Итак, в Средние века женское безбрачие представляет достаточно сложное явление, охватывающее богатый социальный диапазон, от императрицы до бедной бегинки. И если деревенская жизнь почти никак не отражена в цифрах, то города, где все чаще организуются переписи населения, представляют нам более или менее конкретные свидетельства.