История безбрачия и холостяков

Глава 4 НОВОЕ ВРЕМЯ

В XVI веке отношение к семье и проблеме народонаселения во Франции существенно изменилось. Повсеместно составлялись реестры прихожан, в которых систематически записывались даты крещений, браков и смертей, что говорит о внимании властей к демографической стороне жизни страны, а историки, опираясь на эти реестры, могут составить довольно точную картину статистики брака и рождаемости. Эдикт о тайных браках, изданный Генрихом II в 1556 году, стал первым фактом вторжения светской власти в область, до сих пор целиком принадлежавшую церкви; гражданские парламенты рассматривали вопрос о возможности взять на себя законодательную регистрацию браков.

Римское право, до сих пор действовавшее лишь в южных областях Франции, стало распространяться и на север, что способствовало изменению взглядов на женщину и ее место в обществе.

До недавнего времени считалось, что в XIX веке в Европе произошла резкая смена представлений о семье. Однако современные исследователи вносят поправки в эти концепции, считая, что эволюция семьи происходила плавно, что такие явления, как нуклеарная семья, то есть состоящая из супружеской пары и детей, появляется уже в Средневековье, хотя несомненно, что путь от большой семьи — рода к семье, опирающейся лишь на супружескую пару, был долгим и занял не менее трех столетий. Другой тенденцией в эволюции семьи стало более позднее вступление в брак — для юношей средний возраст первой женитьбы 25 лет или больше, — соответственно более продолжительным стал период холостой жизни. В XVII веке слово «подросток» (adolescent), существовавшее еще с XIII века, стало обозначать, как это утверждает Робер Мюшембле, «человека на определенной психологической и социальной стадии развития». К XVII веку относится и появление во французском языке понятия «личность» (слово individu впервые зафиксировано в 1680 году). Рука об руку с этими явлениями идет и все возрастающая роль холостой жизни в обществе.

19 сентября 1552 года, в воскресенье — выходной день — Пьер Креспель с пятью друзьями, «парнями-женихами» (слова «холостяк» пока еще не существует), зашел пропустить стаканчик в таверну Сен-Венан в Дуэ. В церквях уже отслужили вечерню, наступала ночь, по праву принадлежащая молодым людям. В таверне они наткнулись на другую группу молодежи. Между ними вспыхнула перепалка, связанная с тем, что одни задолжали другим денег, но она быстро затихла, так как кругом были люди.

Чуть позже, к 9 часам вечера, две группы молодых людей встретились снова у рынка; на этот раз они вооружены, да и хмель от выпитого в таверне ударил в голову. Они бросают вызов друг другу, один спрашивает, чего хотят противники — «ссоры или спора», выбрана ссора, и очень быстро некий Женне, тот самый, что не отдал вовремя долг, падает, пронзенный двумя ударами шпаги. Стражи порядка обвиняют Пьера Креспеля в том, что он нанес удар, и он пишет объяснительную записку, которая и сохранила для нас память об этой стычке.[213]

Архивы кишат документами такого рода. Холостяки, собравшись в компании, ведут себя агрессивно. Молодые самцы должны утвердить свою мужественность на «брачном рынке» и покорить тех, кто дает себя покорить. И если насилие не отведено в русло ритуализированной бравады перед самкой, оно может дойти до убийства. В Средние века агрессия, рожденная духом соперничества, выплескивалась на турнирах, в которых сражались «молодцы». С XVI века образ рыцаря постепенно вытесняется образом придворного, и мужское соперничество находит иные выходы: в словесном поединке, в изысканном ухаживании за женщиной.

Однако в простонародных кругах, как городских, так и деревенских, новые формы не прививаются, и долго еще основной формой проявления удали будет «банда молодцов». Примерно к концу XIV века — точнее определить невозможно — в городах и деревнях появляются организованные группы неженатых молодых людей. Они называются «аббатства молодых», «аббатства Могувера», «принципаты любви», «королевства зари» и т. п., создаются поверх социальных рамок, объединяя молодых и неженатых мужчин, и во многом напоминают «банды рыцарей» былых времен.

Для юноши от 14 до 17 лет примкнуть к одной из таких групп становится необходимостью, иначе он не найдет себе места в обществе, враждебном к любому проявлению индивидуальности. Вступив в группировку, юноша 10–12 лет от подросткового возраста и до вступления в брак обретал социальные рамки и модель поведения. Общество благожелательно относилось к этой модели поведения и этим рамкам, так как они давали выход агрессивности холостяков и направляли ее в определенное русло, иначе молодой человек слишком увлекался драками и насилием, вместо того чтобы постигать нормы и законы взрослой жизни. Власти видели в «аббатствах молодых» структуры, способные «умиротворять ссоры, смягчать крайности, направлять молодежь в достойных развлечениях, оберегая покой населения».[214]

Действительно, некоторые проявления агрессии молодежи стали смягчаться. Так, например, на свадьбах, особенно на свадьбах тех, кто женился вторично, молодежь устраивала разного рода бесчинства, особенно часто это были шаривари — «кошачьи концерты» под окнами новобрачных. После того как «аббатства молодых» вошли в жизнь, достаточно было внести определенную мзду главе аббатства, чтобы откупиться от «кошачьего концерта».

Сообщества молодых различались по структуре и составу членов. Иногда под началом одних и тех же лиц в сообществе объединялись члены двух ранее противостоявших друг другу группировок. Были сообщества, где сосуществовали бок о бок неженатые и женатые, но были и «холостячества», куда входили только неженатые. К примеру, в Кадруссе часто сливали в одно братство maridas (женатых) и jocunditas (холостых). По-видимому, в деревнях были более распространены сообщества холостяков, а в городах — женатых. Несколько по-разному обстояло дело в различных регионах. Так, на юго-востоке Франции, как это следует из скрупулезного исследования Жака Россьо, чаще всего собирались вместе и холостяки, и женатые; в центре и на западе, как показала Николь Пелегрин, были особенно распространены «холостячества», предназначенные для юношей «на выданье». Изменения в региональных особенностях появляются не раньше XVII века.

В XV–XVI веках молодежные содружества играли значительную роль в жизни общества. Например, содружество «Безумной Матушки» в Дижоне насчитывало около 200 членов, а в Лилле было 89 сообществ, строго разграничивших между собой участки, на которых каждое их них действовало. В 1559 году король одного из сообществ, Каркок, свергнул герцога Дюлака и стал властвовать на улице Никез и части улицы Малад.[215] Жесткое разделение территории характерно и для сегодняшних бандитских группировок; оно отразилось и в некоторых фольклорных карнавалах, в частности в сиенских палио.

В сообщество вступали примерно в 12 лет (четко обозначенного возраста не существовало), причем прием новых членов всегда носил торжественный характер, а новичок обязан был «прописаться» (чаще всего он ставил всем в таверне выпивку в неограниченном количестве); кроме того, существовали разные «испытания» и розыгрыши новичка. В тех холостячествах, членство в которых оканчивалось с женитьбой, существовали разного рода обычаи и «церемонии», которые должен был пройти покидающий сообщество; эти обычаи, возможно, восходили к более древним обрядам «похорон» холостяцкой жизни. Так, новобрачный должен был откупаться, причем откуп часто носил провокационное название («налог на яйца»). Надо сказать, что иногда молодожены оставались членами холостых сообществ довольно долго, вплоть до рождения первенца.

Члены сообществ в основном занимались тем, что устраивали кавалькады, карнавальные шествия, кошачьи концерты, а также состязались в различных играх и упражнениях. Во время праздников в течение года проводились комические испытания и обряды, часто носившие скрытый сексуальный смысл:[216] разбить с закрытыми глазами горшок или надеть кольцо на копье, поймать птицу, подбросить и заставить перевернуться овцу.

Некоторые из этих испытаний были призваны демонстрировать удаль и, соответственно, мужскую силу на глазах у девушек, в других присутствовал скрытый сексуальный смысл (разбить горшок, надеть кольцо на копье); кроме того, они приносили известный доход в кассу сообщества, так как новобрачные должны были вносить плату «за разбитые горшки», откуда, возможно, происходит французское идиоматическое выражение payer les pots cassés — «расхлебывать кашу» (дословно: «платить за разбитые горшки»).

Объединения молодых не имели юридического статуса; чаще всего они существовали под покровительством семьи кого-либо из членов, и гражданские и религиозные власти иногда протестовали против учиненных молодыми беспорядков. «Холостяки занимали подчиненное место в обществе, над ними всегда стояла какая-либо семейная или социальная власть».[217] Ночные бесчинства в большой степени связаны были с желанием компенсировать социальную фрустрацию, которой холостяки подвергались днем. Членство в «аббатстве» давало им определенный общественный статус и признание. «Аббатства призваны были дать своим членам ощущение принадлежности к некоей общности, в рамках которых реализовывалась потребность в социальном самоопределении и собственной значимости — всего этого они, живущие под опекой старших родственников, были за рамками сообщества лишены».[218]

Кроме обычных развлечений, характерных для всякой молодежной компании: спорт, разгул, стычки с другими группировками, «королевства молодых» занимались тем, что сами они называли «исправлением нравов». Группы молодых жили в вынужденном строгом ограничении сексуальных потребностей, и их агрессия и накопившаяся молодая энергия зачастую находили выход в ожесточении против тех, кто вышел за рамки подобных ограничений.

Особенно ярко непримиримость молодых проявлялась на свадьбах. «Брачный рынок» был относительно невелик, и молодые холостяки ожесточались против тех, кто, как им казалось, злоупотребил своими правами и отдалил для них самих возможность вступить в брак. Тогда на свадьбах устраивались шаривари — кошачьи концерты; это были свадьбы вторично женившихся вдовцов (они уводили с брачного рынка девушку, которая могла бы составить партию для кого-либо из молодых), пришлых людей, пришедших «охотиться» в края, по праву принадлежащие местным группировкам; не избегали порицания и девушки, совратившие женатого мужчину или вставшие на путь проституции: и те и другие как бы теряли возможность стать достойной женой для одного из молодых холостяков. Шаривари устраивались и для женатых мужчин, уличенных в адюльтере, и для оказавшихся под каблуком у жены: и те и другие увели с брачного рынка жену, не будучи достойными мужчинами, в то время как она могла выйти замуж за более достойного.

Шаривари состояли не только из безобразного шума, устроенного под окнами новобрачных, но и из оскорбительных действий: на дом, где проходила свадьба, мочились, устраивались глумливые процессии и пр. Кроме того, на жениха иногда налагался «штраф»: он должен был всем поставить выпивку в таверне, и это, как ни странно, тоже могло смягчить оскорбленное мужское самолюбие молодых холостяков.

Членство в сообществах оказывало своего рода воспитательное воздействие на молодых: они видели, что кроме писаных законов существуют и неписаные, регулирующие брачные отношения, и их следует защищать и охранять. Подросток, вступив в сообщество, постигал правила, по которым жили те, с кого он хотел брать пример, и правила общества в целом. Участвуя в спортивных играх и состязаниях, юноша мог быть замечен будущей женой или ее отцом. Когда один из членов сообщества женился, другие становились его шаферами.

Постепенно структура сообществ менялась, в них оказывалось все больше «закоренелых холостяков», то есть неженатых мужчин, стремившихся не к тому, чтобы обрести социальный статус в ожидании брака, а к приключениям и разгулу. Кроме того, шаривари становились все более вызывающими, и к концу XVIII века сообщества молодых исчезли. В некоторых деревнях холостяцкие сообщества существовали и в XX веке, но в них можно найти лишь отдаленные черты сообществ, существовавших при старом режиме.

В эпоху Средневековья и Возрождения сообщества холостяков сыграли заметную роль в создании общественного равновесия. В результате их постепенного исчезновения в XVII–XVIII веках отношения между отцами и сыновьями ухудшились, что заметно, например, в комедиях Мольера, где отцы и дети постоянно ссорятся. Но к этому моменту само общество изменилось, и старые проблемы уже нельзя было решать методами прошлых веков.

Изменения в социальной структуре XVII–XVIII веков были вызваны множеством причин. Продажа должностей за деньги привела к тому, что молодым людям стало еще сложнее обрести устойчивое положение, а число богатых наследниц среди девиц на выданье значительно уменьшилось. Увеличение населения и продолжительности жизни привело к тому, что брачный рынок для мужчин переполнился, и средний возраст вступления молодых мужчин в брак достиг 30 лет.

С другой стороны, движение Контрреформации привело к ужесточению нравственных норм и усилению борьбы с разного рода разгулом. Проституция и адюльтер теперь наказывались самым жестоким образом. Следствием этого стало заметное сокращение незаконнорожденных детей и детей, зачатых до брака, что можно проследить, в частности, по данным регистрационных приходских книг во Фландрии с 1670–1680-х годов по 1770–1780-е годы.[219]

С ростом и развитием городов организованные группировки молодежи сменились на другие, построенные по корпоративному принципу (гильдии, корпорации, братства) или же объединяющие тех, кто имел одинаковое социальное происхождение. Кроме того, развитие системы образования для юношей, в частности распространение коллежей, и, с другой стороны, новый обычай отдавать девочек на воспитание в монастырь приводят к тому, что период между подростковым возрастом и взрослой жизнью проходит в изоляции от общества.

Некоторые исследователи считают, что именно в это время появляется феномен подросткового сознания как тяжелого разрыва между детством и взрослой жизнью.[220] В этом есть доля истины, во всяком случае, именно в это время молодые неженатые юноши утратили возможность социальной самоидентификации, что приводило к растерянности и потере ориентиров.

Заметим, что, по утверждениям некоторых медиков, привычка к мастурбации резко возрастает именно в это время; не связана ли она с удлинением добрачного периода жизни, с одной стороны, и ужесточением норм поведения в половой сфере — с другой? Такая точка зрения основана на том, что именно в XVII–XVIII веках этой проблеме уделяется пристальное внимание. Беккер, автор книги «Онания», вышедшей в 1710 году, обеспокоен всевозрастающим количеством онанистов, однако еще в позднем Средневековье проповедники осуждают то, что они называют «грех рукоблудия», а медики XVII века, говоря о том, как вреден онанизм, напоминают старинный обычай, благодаря которому обеспечивалась чистота юношей: на половой член надевалось кольцо, и любая эрекция становилась болезненной.[221]

Несомненно, мастурбация появилась не в XVII веке, и маловероятно, что она получила особое распространение в XVIII веке. Но пристальное внимание к этому феномену со стороны врачей и проповедников не случайно возникает именно тогда, когда общество задумывается над последствиями холостой жизни.

В 1757 году некий молодой человек вышел из родного города Парижа и отправился странствовать по Франции. Его имя — Жак-Луи Менетра, он стекольщик и рассчитывает по пути присоединиться к Союзу Подмастерьев Долга («Компаньон де Девуар»), но уверен, что и до этого сможет найти выгодные заказы в больших городах королевства.

Надо сказать, что прошлое у него богатое. Он остался без матери в два года, его поочередно воспитывали суровый отец, няньки, бабушка, мачеха. Он прославился как «первый озорник в своем квартале». Однажды женщина высокого звания, у которой он работал, «посвятила его в тайны любви» — за деньги, и то, что он узнал, ему понравилось. Голова его с этих пор была занята новыми любовными победами, а насмешки он сносил все тяжелее и однажды решил бежать в Орлеан. Там он на некоторое время пристроился к королевскому вербовщику, и путешествие по Франции началось.

После Орлеана он отправился в Тур, а по дороге встретил Подмастерьев Долга и был принят ими в сообщество под именем «Парижанин, Добро Пожаловать!». Его странствие наполнено любовными приключениями: фермерша, встреченная по пути, жена седельщика, пастушка — всех их он называет «моя добыча». «Молодость проходит, и надо пользоваться всеми возможностями. Я пройдусь по женам хозяев и по сестрам хозяев; в каждом добропорядочном доме меня ждет искушение».

Быть может, ему следовало жениться и обзавестись собственным домом, но конфрерия, в которую он входил, предъявляла строгие правила к своим членам. Подмастерье Долга должен был быть холостым. Однажды Менетра сошелся с вдовой и мог бы стать хозяином лавки, но вместо этого бежал, не попрощавшись с возлюбленной. «Мне все время хотелось чего-то нового, и я бежал с места на место». В Лионе он отказался от брака с дочкой «буржуа», на которого работал и который предлагал передать ему свою лавку сразу после брака.

Странствие по Франции закончилось, и Менетра потянуло в родной Париж. Там любовных приключений стало еще больше, и мемуары Менетра этого периода превращаются в некий сексуальный дневник, иногда с нотками грусти. Он подумывал о том, чтобы жениться на вдове из Нима, но поссорился с ней из-за ее чрезмерной набожности и ушел не без сожаления. «Я познал лишь ту любовь, что дают наслаждения, но не ту, что дает истинная привязанность» — так пишет он с грустью, собирая вещи, чтобы уйти от вдовы.

Друзья упрекают его за беспутное поведение. Он уже стал «мастером Парижа», почему не положить конец скитаниям и не осесть на одном месте? Его познакомили с милой девушкой. «Она мне понравилась, я согласился посвататься, и вскоре мы пришли к взаимному согласию». Согласие могло быть скреплено капиталом в виде лавочки, но у него не было средств, чтобы ее приобрести. Нареченная ссудила денег, и Менетра женился на ней.

Повествуя о своем браке, Менетра упоминает и о мелких любовных приключениях, к которым отнюдь не потерял вкуса. «Если случай предоставлял мне побаловаться с хорошенькой курочкой, я не упускал возможности украдкой немного подпортить свой брачный контракт». Был ли он счастлив в браке? Любил ли жену? Во всяком случае, он обрел семейный уют, искренне любил своих детей и даже простил своего недостойного отца. Что же до остального… «И мужчине, и женщине следовало бы пожить некоторое время совместно до брака, чтобы понять, могут ли они слиться друг с другом».[222]

Среди группировок холостяков, объединенных по профессиональному принципу, одна пережила века: компаньонаж, или союз подмастерьев. Это сообщество организовалось в конце XV века и призвано было защищать права работников и ремесленников, окончивших обучение, но еще не утвердившихся в статусе мастера. Члены «Долга», как называлось изначально сообщество, могли быстро перемещаться из одного региона в другой («странствующие подмастерья»), что в сочетании со строгой дисциплиной внутри сообщества привело к установлению его монополии на многие виды деятельности в больших городах, а это означало, что плотники, сапожники, гранильщики камня — члены сообщества могли устраивать забастовки и добиваться от хозяев многочисленных уступок.

Пока подмастерье перемещался по всей стране, он обязан был не жениться. Безбрачие было временным, и, как правило, подмастерье женился, как только устраивался на одном месте. Но странствующие подмастерья жили коммуной, а эта жизнь требовала строгого безбрачия.

Сообщество подмастерьев было изначально мужским, и сам принцип быстрого перемещения по стране естественно предполагал необремененность семьей. Обычно подмастерья жили на постоялом дворе под опекой «матушки»-хозяйки (с XVI века появляются упоминания о «папашах»). Однако четкое требование безбрачия было сформулировано лишь в XVIII веке (именно к этому времени относятся более или менее подробные сведения о жизни подмастерьев), и оно было настолько строгим, что многочисленные кратковременные любовные связи вызывали меньше нареканий, чем сколько-нибудь постоянная связь. Считалось, что верность сообществу и верность одной женщине несовместимы между собой, даже если это верность не жене, а сожительнице. В 1770 году кузнецы обязывают уйти из города того, кто поселится «на долгое время» с женщиной, ибо «мастеру Жаку это не нравится, и он говорит, что тот, кто живет с женщиной, думает только о ней и что женщины — погибель для его детей». Но если подмастерья проводят лишь по две ночи в неделю с одной и той же подругой, они не подвергаются взысканиям.[223]

На картинках и в песнях часто изображается уход подмастерьев из города, и всегда при этом присутствует заплаканная «добрая подружка». А веселые и скабрезные прозвища, которые дают друг другу подмастерья, позволяют судить, насколько «странствование по Франции» было и любовным странствием, в котором молодые люди, не позволяющие себе иных привязанностей, кроме преданности делу, познавали и Францию, и жизнь. Конец странствования означал, как правило, конец холостой жизни: молодой человек утверждался в ремесле, женился и платил «благодарность» Союзу Подмастерьев Долга — больше он среди его членов не числился.

По тому же образцу, что союз подмастерьев, и в соперничестве с ним в 1643 году была образована Конфрерия Благочестивых Сапожников. Основателем конфрерии стал бельгиец Генрих Буш по прозвищу Добрый Генрих. На создание сообщества его, несомненно, вдохновил опыт Братства Святых Даров. Братья-сапожники давали клятву, что будут сочетать работу с молитвой и благочестивыми размышлениями. Ремесленники, не будучи монахами, приносили монашеские обеты целибата, бедности и послушания «собрату мастеру». Конфрерия распространилась по другим городам Франции, но движение это быстро заглохло, и к 1670 году подобное сообщество осталось только в Тулузе, где просуществовало вплоть до революции.

У девушек тоже были сообщества под покровительством святой Екатерины. Легенда рассказывает о том, что Екатерина, дочь правителя Александрии Костоса, была ученой и набожной девушкой и могла ответить на любые вопросы самых известных мудрецов. Она решила посвятить свою жизнь наукам, но понимала, что вряд ли сможет заниматься ими в замужестве. И тогда она, подобно принцессе Турандот, провозгласила, что выйдет замуж лишь за того мужчину, кто будет так же прекрасен и умен, как она. Претендентов на ее руку не нашлось, но отшельник Анания открыл девушке, что Дева Мария может послать ей идеального мужа. И действительно, Дева Мария явилась ей с женихом — ребенком Иисусом. Екатерина согласилась выйти за него замуж, но сам младенец Иисус отверг ее, сказав, что она слишком уродлива. После этого Екатерина приняла крещение, постигла суть христианского смирения и стала монахиней, то есть невестой Христовой, и покровительницей безнадежно умных и благочестивых девственниц.[224]

В том, что именно святая Екатерина стала считаться покровительницей девственниц, возможно, сказались отзвуки и другой легенды — о святой Екатерине Сиенской (1347–1380), дочери красильщика, которая отказалась выйти замуж и постриглась в монахини доминиканского ордена. Те, кто поклонялся святой Екатерине, называли себя «катеринаты», и, возможно, из этого слова и родилось более позднее «катеринки», обозначающее незамужних девушек от 25 лет.

Во многих народных обычаях, относящихся к более позднему времени, сохранились следы некогда существовавших содружеств молодых девушек. В различных областях Франции Катеринами называли девушек от 15 лет и до замужества. Катерины могли ходить на специальные балы в особенном головном уборе, но они теряли это право, как только выходили замуж. В день святой Екатерины — 25 ноября — самая старшая из Катерин «надевала чепец на Святую», то есть на статую святой Екатерины. «Песнь о мученичестве святой Екатерины», восходящая, очевидно, к XVIII веку, постепенно превратилась в народную песню-просьбу послать достойного жениха.

В XIX веке среди парижских модисток было принято называть «катеринетками» (слово зафиксировано в 1882 году) девушек, не нашедших к 25 годам мужа; они надевали причудливые чепцы, которые сами себе шили.

На балу в день святой Екатерины девушки могли приглашать на танец юношей, но те предавались более жестоким развлечениям и порой могли устроить шаривари старой деве, сжигая у нее под окном чучело.

Может быть, праздник святой Екатерины был еще и праздником освобождения? По эдикту Генриха II (1556) именно по достижении дочерью 25 лет с родителей снималась обязанность найти ей мужа, и девушка имела право сама искать себе жениха. Может быть, катеринки праздновали наступающую свободу? Подобным образом молодые неженатые мужчины в 30 лет праздновали день святого Николая — покровителя юношей, и именно с 30 лет по эдикту Генриха II молодой мужчина мог вступать в брак по собственному, а не родительскому выбору. Разумеется, в XIX веке простонародье не думало об эдикте Генриха II, но, может быть, именно оттуда пришло представление о 25 и 30 годах как о возрасте, когда можно выйти из-под родительской опеки.

День святой Екатерины отмечается 25 ноября, то есть за месяц до прихода зимы; иногда в этот день выпадает первый снег. Символика зимы связана со старостью, которая для катеринок еще не наступила, но близка, а снег — и символ зимы, и символ «белого покрывала», окутывающего невесту. Отсюда многочисленные пословицы и поговорки, сближающие снег и брачную символику святой Екатерины: «Святая Екатерина приходит всегда в белом»; «Святая Екатерина, в белом покрывале приди, снег с собой приведи»; «Святая Екатерина в белом покрывале, приведи снега и воды вволю». Святая в поговорках приходит, одетая как невеста, и это никого не смущает. С другой стороны, в день святой Екатерины можно было обеспечить себе продолжение жизни и весенний расцвет, пусть и несколько запоздалый: «На Святую Екатерину любое полено пускает корни».[226] Не подумайте дурного!

Сообщества со строгой структурой не были единственными способами совместного существования и общения холостяков. Как тут не вспомнить об английских клубах, мода на которые пришла во Францию в XVIII веке? В Англии первые заведения такого рода возникли в 1588 году, но особое распространение получили во время гражданской войны и при Кромвеле. Именно в Англии, как нигде в Европе, разрешалось свободно обсуждать политические новости, а интерес британцев к политическим дискуссиям способствовал появлению мест, где можно было этим дискуссиям предаваться. Первое заведение, получившее название «клуб», открылось в кафе «Голова турка» (Turk’s Head) и называлось «Рота-клуб». Разумеется, никто не требовал от членов клуба безбрачия, однако компания, собирающаяся в клубе, была исключительно мужской, и женатый человек, попавший туда, мог на время ощутить себя холостяком, со всеми атрибутами холостяцкого времяпрепровождения: выпивкой, грубыми шутками и распеванием непристойных песен. Очень редко появлялись женские клубы — в 1803–1804 годах они составляют 5 % от общего числа заведений. И совсем уж редки были клубы смешанные, но внутри них женские и мужские компании все равно разделялись.

Однако существовали и такие клубы, куда женатым мужчинам вход был запрещен. Например, «Агли Фейс клуб» в Ливерпуле принимал в свои члены холостяков всех возрастов, лишь бы в их внешности было что-то «нелепое, выделяющееся, заметное, выходящее за общепринятые рамки». Быть может, из-за уродства им как раз и не удалось жениться? Так не лучше ли пойти в клуб, чем пытаться привлечь девушек косыми глазами, длинным носом или впалыми щеками?[227] Клуб в Эдинбурге, основанный в 1712 году, также предназначался для молодых людей «21 года, или на несколько месяцев больше, или на несколько месяцев меньше, неженатых, но готовых ввязаться в то предприятие, о котором ни один человек, как бы изощрен он ни был в знании, не может с уверенностью сказать, обретет ли он свое счастье или нет».[228] Этот клуб, таким образом, превращался в своеобразный трамплин для семейной жизни.

В одних клубах принимали женатых, в других им отказывалось в членстве, но и в тех и в других холостяки всегда преобладали. Это было связано с тем, что возраст вступления в брак еще более увеличился. Завсегдатаями клубов были, как правило, 20–30-летние мужчины, которые могли завязать в клубе необходимые знакомства и облегчить себе вступление во взрослую жизнь, однако в некоторые клубы принимались и подростки 15–16 лет. Провинциалы, недавно приехавшие в город, составляли немалую часть посетителей клуба: им также следовало завести нужные знакомства и связи. Историк Питер Кларк считает, что клубы как формы сообщества молодых людей пришли на смену гильдиям и корпорациям. К концу XVII века исчез обычай селить поденщиков и учеников в доме у хозяев, и молодые ремесленники должны были сами адаптироваться к городской жизни.[229]

С появлением клубов создается новая форма социальных отношений, промежуточная между холостой и семейной жизнью, существованием в замкнутом пространстве и в открытом мире, и эта форма оказалась особенно необходимой для молодых людей, чья жизнь протекала в тавернах или меблированных комнатах. В тавернах или в недавно появившихся кафе существовала необходимость вынужденного общения разных людей, которая в лучшем случае могла быть преодолена за счет отбора собеседников по каким-то общим интересам (шахматы, профессиональные темы, разговоры о политике); клубы помогали решить эту проблему, и это же их свойство стало причиной недовольства моралистов XIX века.

Наконец, клубы играли важную роль и в жизни одиноких мужчин в возрасте, вдовцов или старых холостяков, и это также явилось одной из причин того, что клубы стали важным элементом жизни англосаксонского общества от Кромвеля до наших дней.

В 1631 году в городке Семюр-ан-Оксуа родилась Габриэль Сюшон, женщина, чей жизненный путь вызвал много споров. Она яростно отстаивала право жить не в браке, и это в то время, когда для женщины существовало лишь два пути: выйти замуж или уйти в монахини. В «Смешных жеманницах» Мольера разгневанный отец говорит дочери и племяннице: «Или вы обе выйдете замуж как можно скорее, или, клянусь, я отдам вас в монахини!»; здесь альтернатива ясная, не оставляющая никаких лазеек.

И в это время Габриэль Сюшон пишет книгу — страстную речь в защиту безбрачия женщины как «третьего пути»; книгу, которая блеснула одиноким метеором в истории развития феминизма.

Габриэль родилась в добропорядочной и древней семье Семюра. Для нее не нашлось жениха, и родители отдали ее в монастырь. Монашеские обеты не могут быть принесены по принуждению, но ее принудили к ним хитростью местные церковные власти. Каким же надо было обладать характером, чтобы восстать против принесенных обетов, ускользнуть из-под постоянного монастырского надзора и приехать в Рим, чтобы положить прошение к ногам папы! Папа признал, что она права, и освободил от обетов, вручив соответствующий рескрипт.

Однако в то время во Франции сильны были настроения, противостоящие воле папы и Рима, и родители Габриэль знали об этом. Они оспорили рескрипт папы в парламенте Дижона, и местные власти, для которых мир в семьях горожан значил гораздо больше, чем отношения с Римом, приговорили девушку к возвращению в монастырь. Но Габриэль не подчинилась приказу. Она сумела избежать насильственного водворения в монастырь и стала жить вместе с матерью, отказавшись и от небесного, и от земного замужества.

Она требовала третьего пути для женщины, но это ни в коей мере не означало, что она вела рассеянный образ жизни. Габриэль постоянно ходила с покрывалом на голове и отдавала все свое время наукам и преподаванию. Она умерла в 72 года, окруженная почетом и незамужняя.[230]

Габриэль не была похожа на комичную Арманду из пьесы Мольера «Ученые женщины». В 1700 году она написала «Трактат о добровольном безбрачии, или Жизнь без принуждения», в котором подвела итог своему жизненному опыту. Для нее безбрачие — это прежде всего свобода («драгоценное золото свободной воли»), но жизнь в безбрачии не должна быть развратной. Монастырское воспитание, несмотря ни на что, чувствуется в Габриэль: она все время доказывает, что путь, который она избрала, выше и чище того, что она отвергла. Она считает, что незамужняя жизнь может стать школой святости скорее, чем жизнь в монастыре, так как она предполагает свободу… в выборе духовника и возможность выбрать другого, если первый не подходит. Кроме того, незамужняя женщина сама распоряжается своим имуществом, а значит, может помогать близким и делать пожертвования. Таким образом, третий путь оказывается выше, чем путь монахини.

Заметим, что для Габриэль безбрачие — это состояние любой женщины, живущей без мужа, в том числе вдовы. Более того, когда она приводит примеры особенно благочестивых одиноких женщин, то называет почти исключительно вдов.

В том мире, где женщина всегда оказывается в подчинении у кого-то: родителей, мужа, духовника, безбрачие ценно прежде всего потому, что оно предоставляет женщине свободу выбора того или иного образа жизни. «Наилучшим образом можно было бы определить Безбрачие как состояние без обременяющих обязательств, каковое открывает путь ко всем иным состояниям, пусть женщина и не пользуется этой возможностью выбора».[231]

Но еще более ценной для Габриэль представляется возможность найти в безбрачии убежище: «Оно — благодеяние Божественного Провидения, подобное существовавшим в древности Городам-Убежищам, где тот, кто по несчастью совершил ошибку и теперь подлежал наказанию, мог найти защиту от преследователей».

Мирское безбрачие, стоящее как бы между двумя твердынями нравственности — браком и монашеством, — было делом нелегким. Считалось, что женщина-немонахиня, не вышедшая замуж, ведет беспорядочную и развратную жизнь, и, чтобы отвести от себя подобные подозрения, Габриэль должна была соблюдать жесткие нравственные ограничения. В конечном счете, избирая свой «третий путь», она давала обет такой же непреложный, как брачный или монашеский, пусть принесение его и не обставлялось так же торжественно. Она осуждает тех, кто живет в безбрачии «более из прихоти, чем по зрелому размышлению, и более из стремления к распутству, чем к добродетели».

Жизнь Габриэль Сюшон стала значимой вехой в истории феминизма: она попыталась найти для одинокой женщины место в мире мужчин. Однако некоторые аспекты ее жизни выдают замешательство перед повседневной реальностью и попытки скрыться от нее. Габриэль жила с матерью, то есть не сталкивалась с необходимостью управлять собственным домом. Среди преимуществ незамужней жизни она отмечает то, что можно обходиться без слуг или очень малым их количеством, а значит, можно избежать неприятностей и огорчений, связанных с воровством, клеветой, злословием слуг. Она обладала сильным характером, позволившим победить волю родителей, монастырь, парламент, но некоторые житейские проблемы были ей не по силам.

На излете Средневековья миру явился новый образец женского безбрачия — Жанна д’Арк. Ее история стала поразительным примером того, как можно волевым действием изменить социальный статус (от пастушки к воину), половую принадлежность (она носила мужскую одежду и вела себя как мужчина) и, наконец, саму политическую ситуацию, которая была крайне неблагоприятна для Франции до вмешательства Жанны д’Арк. Это было исключительное явление, и мы не будем подробно останавливаться на нем. Тем не менее, быть может, пример Жанны д’Арк во многом изменил сознание общества: впервые женщине была предложена героическая модель поведения, сопоставимого с поведением мужчины. Не случайно после смерти Девственницы появилось множество «лже-Жанн д’Арк», подражавших ей и взявших, по примеру своего кумира, оружие в руки.[232]

До появления Орлеанской Девственницы женщины-воительницы были или вдовами (Юдифь, Семирамида), или амазонками. Последние жили без мужчин, но все же рожали детей, сойдясь со случайными путниками. Девственницы довольствовались статусом святых и в крайнем случае сражались с чудовищами. Иногда они бывали проглочены чудищем и лишь потом сражались с ним изнутри (святая Марта, святая Маргарита); так управлять пищеварением чудища и вызывать несварение желудка было им сподручнее, чем разить копьем. На этом фоне девственница-воительница представлялась разящим ангелом, ее образ завораживал слиянием крайностей и становился образцом для подражания для экзальтированных незамужних девушек.

В это же время расцветает и антиматримониальная литература. С одной стороны, продолжается уже отмеченная нами линия от Цицерона и святого Иеронима. Старые демоны все еще завораживают сознание, и новые произведения, такие как «Пятнадцать радостей брака» (XV век) или «Спор неженатого мужчины с влюбленным, жалующимся на свою судьбу» (XVI век), вписываются в традиционные рамки обличения женского непостоянства и неурядиц семейной жизни.

Но появляется и другая литература, где слово берут сами женщины. В народных песнях XV–XVIII веков часто звучит тема «несчастного замужества» — жалоба на то, что отец отдал девушку замуж за недостойного человека.[233] В XVI веке женщины пишут книги о своей незадавшейся семейной жизни. Таковы, например, «Мучительные тревоги, из любви происходящие» (1538), где Элисенна де Крен описывает запретную любовь, вспыхнувшую у нее из-за несчастной жизни в браке, в который ее принудили вступить в 11 лет, причем до этого она ни разу не видела своего жениха. Николь Лебо в книге «Тяготы замужней женщины» (1587) восстает против мужей-тиранов.

В мужских жалобах на брак по-прежнему преобладает страх стать рогатым, однако тон их меняется. Третья книга романа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» посвящена тому, как Панург ищет ответ на вопрос, будет ли он рогат в браке. Среди ответов, противоречивых и разнообразных, примечателен ответ богослова, который воздает хвалу браку, в котором нет опасности, что жена изменит мужу. Для этого следует найти себе такую супругу, которая была бы добродетельна, набожна, хорошо воспитана, не стремилась бы к светским удовольствиям и чтила божественный закон, «который строго воспрещает прелюбодеяние и повелевает прилепиться к мужу своему, его единого ублажать, ему единому служить и, после Бога, его единого любить» (пер. Н. Любимова). При этом и муж должен «обходиться с нею дружески».[234] Среди персонажей Мольера измены боятся лишь старики, ухаживающие за молодыми красавицами (Сганарель, Арнольф). Традиционная аргументация против брака принципиально изменилась: теперь уже не жена ответственна за разрушение брака, она больше не выступает как коварная обольстительница и совратительница. Жена теперь скорее жертва, лишенная знаков внимания со стороны мужа, которых она вправе ожидать в браке. Если она смиренна, она ограничивается жалобами, если более активна — мстит мужу за его спиной.

Новая аргументация, к которой стали прибегать в полемике противники брака, свидетельствует о серьезных изменениях в его концепции. Теперь считается, что, если женщина жалуется на судьбу, она это делает не из каприза, а потому, что у нее есть на то причины.

При этом к XVI веку во Франции повсеместно распространяется римское право, которое еще более чем раньше, ограничивает свободу женщины, передавая ее из подчинения родителям непосредственно в подчинение мужу. Процесс ограничения свободы женщины наметился еще в XIV веке, но в XVI–XVII веках были приняты и сформулированы соответствующие законы. «Наши обычаи поставили женщину в такую зависимость от мужа, что она не может участвовать в сколько-нибудь значимом и общественно полезном деле без его согласия» — такой итог подводит юрисконсульт Потье (1699–1772). Дело доходит до того, что несовершеннолетний муж может распоряжаться совершеннолетней женой![235]

Разумеется, и в Средние века участь женщины была незавидной, и положение обычного права «муж господин над своей женой» действовало вплоть до революции.[236] Однако юридически средневековая женщина обладала некоторой свободой. Перелом произошел в XVI веке, когда были, в частности, переработаны старые законодательные сборники. Так, свод законов Парижа подвергся переработке в 1510 и 1580 годах, и в этих переработках ощутимо заметно как влияние римского права, так и постепенное ограничение прав женщин. Статья 105 (в переработке 233), запрещающая женщине распоряжаться собственным имуществом без согласия мужа, была дополнена в 1580 году положением о том, что любой договор, подписанный женщиной, недействителен. Однако женщина все еще обладала юридическими правами, если ее муж отсутствовал или был признан недееспособным, то есть речь не шла о невозможности женщины как таковой управлять имуществом. Именно это провозгласила классическая эпоха, когда при отсутствии или недееспособности мужа управление имуществом передавалось общественным органам, то есть предполагалось, что женщина от природы «слишком неопытна, слаба и капризна», чтобы распоряжаться имуществом.[237]

Что касается родительской власти, которой подчиняются молодые люди обоего пола, то до переработки законов она прекращалась с наступлением 25-летнего возраста или раньше — при вступлении в брак: «Замужние женщины и женатые мужчины считаются вышедшими из-под родительской опеки».[238] Пересмотр законов продлевает родительскую власть за совершеннолетие. Как считали юристы, законодательно закрепленная родительская власть обеспечивает два разных права: право распоряжаться имуществом и личностью детей до их совершеннолетия, с одной стороны, а с другой стороны, право получать «поддержку и почтение от детей». Это право весьма расплывчато, и действие его прекращается только со смертью родителей.[239] Таким образом, отец мог оказывать моральное давление на дочь, даже если она не зависела от него как потенциальная наследница.

Франция — страна, где не существует общего для всех закона, и местные обычаи могли еще больше ограничить свободу незамужней женщины. На юге власть отца над дочерью признавалась пожизненной. В Нормандии имуществом одинокой девушки распоряжался сеньор, в Брабанте и Льеже муниципальный совет решал, кто именно — муж или отец — будет опекуном вышедшей замуж девушки.[240] Отсюда следовал вывод: если женщина, вступая в брак, не обретает свободу, зачем выходить замуж?

В эпоху Возрождения участь женщины стала более тяжкой, и не только из-за введения романского права. Так, медики Возрождения открыли, что не существует «женского семени», которое, как считалось в Средние века, необходимо, так же как и мужское, для зачатия ребенка. Соответственно, все дискуссии на тему, должна ли женщина испытывать удовольствие от полового акта, прекратились. При этом чуть ранее, к XV веку, церковь смягчилась и перестала видеть в супружестве одно лишь исполнение долга, признав за супругами право испытывать удовольствие в совместной любви.[241] И вот через два поколения тон разговора о половом акте кардинально меняется. В катехизисе Канизия (1565), основанном на решениях Тридентского собора, говорится, что супружеские отношения ни в коей мере не могут быть средством развлечься или выразить любовь супругов друг к другу. Монтень выражается еще яснее: он предпочитает, чтобы жена получала удовольствие любви не от него, а от любовника. Вывод: женщина выходит замуж не для того, чтобы получать удовольствие. Тогда зачем выходить замуж?

Не будем упрощать представление о браке и его развитие от Средневековья к XVII веку. Положение женщины и в Средние века было не слишком завидным, хотя именно в XVI веке возникло устойчивое мнение, что муж совершенно не обязан сделать жену счастливой. Однако безбрачие не виделось выходом, и многие женщины выходили замуж, чтобы избежать более обременительной отеческой опеки. Смена одного тирана на другого — тоже выход. В пьесе Мольера «Брак поневоле» (1668) Доримена надеется найти в будущем муже сочувствие: «…отец был со мной неизменно суров и до последнего времени держал меня в невыносимой строгости. Меня уже давно бесит, что он стесняет мою свободу, и я часто мечтала выйти замуж для того, чтобы не подчиняться больше родительской воле и жить по-своему» (сцена II, пер. Н. Любимова). Вскоре читатель узнает, что она рассчитывает быстро овдоветь и получить от мужа наследство, чтобы сойтись со своим любовником.

Зато и отцы в комедиях Мольера мечтают поскорее избавиться от строптивых дочерей. В «Браке поневоле» Алькантор радуется, что сбыл дочь с рук: «Ну, слава богу! Я от дочки избавился, теперь уж вам придется следить за ее поведением» (сцена X, пер. Н. Любимова). В «Смешных жеманницах» Горжибюс жалуется: «Мне надоело с вами возиться: нянчить двух взрослых девиц — непосильное бремя для человека моих лет» (сцена IV, пер. Н. Яковлевой).

Если умирал отец, забота о девушках на выданье ложилась на старшего мужчину в семье. В 1737 году умер зять Вольтера Миньо, и Вольтер вместе со своим братом Арманом должен был заняться судьбой племянниц. Арман хотел отдать их в монастырь, а Вольтер дал приданое, чтобы они могли найти себе жениха по вкусу; правда, потом муж одной из племянниц навсегда рассорился с ним.

Брак может стать ловушкой: желание освободиться и от опеки отца, и от опеки мужа сильно, но не стоит слишком рассчитывать на скорое вдовство…

Одна из «смешных жеманниц» Мольера, Мадлон, надеется в Париже «хоть немного подышать» перед замужеством, но другая — Като — решительно настроена против брака: «Можно ли свыкнуться с мыслью о том, чтобы лечь спать рядом с неодетым мужчиной?» (сцена IV, пер. Н. Яковлевой).

К концу XVI и особенно в XVII веке женщины осмелились восстать против грустной альтернативы, предлагающей рабскую зависимость в любом случае. Один из самых красноречивых и, вместе с тем, заслуживающих сострадания примеров — Мари де Жар де Гурне (1565–1645), называвшая себя «сводной дочерью» Монтеня. Девушка родом из Пикардии прочла в 18–19 лет «Опыты» Монтеня; они потрясли ее, она познакомилась с автором и стала поверенной тайн старого Монтеня, а после его смерти — издательницей его наследия. Отец Мари умер, когда ей было 12 лет, мать — когда ей было 26, на нее легла ответственность за младших братьев и сестер, причем материальное положение семьи было плачевным. Одна из старших сестер уже была замужем, другая ушла в монахини. Мари удалось пристроить младших детей в семью друзей, сама же она так и осталась незамужней.

Она целиком посвятила себя творчеству великого человека — своего кумира. В 1594 году она получила от вдовы Монтеня его бумаги, а в следующем году появилось первое переиздание «Опытов». Вплоть до смерти Мари выйдет не меньше дюжины изданий, не считая тех, что печатались в провинции и за границей. Она сама занималась всем: вычитывала текст, писала комментарии, переводила цитаты с греческого и латинского языков, договаривалась с книгопродавцами.

Разумеется, ею кроме прочего двигало желание войти в литературные парижские круги. Ее приняли, но над ней смеялись и потешались, как над синим чулком, устраивая недостойные розыгрыши. Она сама распоряжалась собственным имуществом, и дела шли плохо, особенно когда после смуты, связанной с Лигой, пропала ее рента. С невероятным трудом ей удалось добиться королевской пенсии, позволявшей вести скромную жизнь — более скромную, чем ей подобало по социальному положению. Все говорили, что стол у нее скудный. Она могла позволить себе держать только двух лакеев, одну служанку и горничную, прислуживавшую ей с самого детства. Неизрасходованная нежность Мари выливалась на кошечек: Донзель, Пиалу и Минету.

Если то, что она не вышла замуж, могло быть объяснено семейными обстоятельствами, то на ее жалкое материальное положение, преданность творчеству Монтеня и желание проявить себя на поприще словесности, равно неприемлемое как для монашенки, так и для замужней женщины, в обществе смотрели косо, она же принимала все с гордо поднятой головой и требовала того, что ей причиталось. Мари де Гурне стала первой женщиной, яростно отстаивавшей равенство мужчины и женщины, которое невозможно было реализовать в браке.

Покой в семье основывается на подчинении одного супруга другому, ибо одних лишь разумных доводов недостаточно, чтобы прийти к согласию, а «мужское упорство» мешает тому, чтобы «уступал он». Именно поэтому святой Павел провозгласил главенство мужа над женщиной.[242] Незачем и говорить, что только незамужние одинокие женщины понимают, что женщина изначально не слабее мужчины, и знают, какова цена той свободы, от которой другие отказываются ради мира в семье.

Писатели XVII века не впадали в такие крайности, как провозглашение безбрачия единственной формой свободы для женщины, однако вопрос о произволе отцов и мужей поднимался неоднократно. Мольер не раз обращается к этой теме: «Не в Турции же мы, где под замками жены» («Школа мужей», акт I, сцена 2, пер. В. Гиппиуса). В «Школе жен» та же тема затронута иначе: запереть девушек — это значит заставить их рваться на свободу. Напрасно Сганарель в «Школе мужей» обличает «современную распущенность нравов» — чрезмерная строгость лишь усиливает тягу к свободе: «Итак, обдумайте мой искренний совет, Что запирать жену для мужа смысла нет» (акт I, сцена 3, пер. В. Гиппиуса).

В «Буржуазном романе» Фюретьера слышны отзвуки тех же жалоб. Жавотта отказывается от жениха, предложенного ей отцом — Волишоном, и тот говорит: «Нынче век впал в разврат. Только посмотрите, господа, насколько распутна стала молодежь и как мало значит теперь отцовская воля!» Далее Волишон вспоминает собственного отца, воспитавшего семерых детей, и даже тогда, когда «все они уже были с бородами», ни один не смел ни чихнуть, ни сплюнуть в присутствии отца. А что касается дочерей, то «самая смелая из них не решалась поднять глаз на мужчину».

Однако отказаться от партии, предложенной отцом, — это только начало. Что будет с девушкой, если она решила стать хозяйкой своей судьбы, но не желает быть навсегда запертой в монастыре? Или она настоит на том, чтобы выйти замуж за того, за кого хочет, или же останется незамужней. В романе Фюретьера Жавотта предлагает такую, новую альтернативу: она «благодарит родителей за тот труд, с коим они подыскивали ей супруга, но хочет, чтобы впредь эту заботу предоставили ей самой». Она хочет сама сделать выбор, но она хочет вдобавок иного социального положения. Ей сватают адвоката, а она мечтает о «знатном мужчине с перьями на шляпе». Далее ей видится карета, лакеи, платье из бархата. Она даже не против на время остаться незамужней, ибо она, «в конце концов, еще молода и согласна некоторое время побыть в девушках и посмотреть, насколько благосклонна к ней судьба».[243] Но отец прибегает к старой альтернативе — брак или монастырь. В конце концов возлюбленный похищает Жавотту и бежит вместе с ней.

В этом романе нас интересует тема перемены во взглядах молодой девушки, которая начинает посещать кружок прециозниц-мещанок. Романист смеется над ними, так как они лишь пародия на «прециозниц высшего ранга», то есть аристократок. Все прециозницы незамужние и окружены поклонниками. Филиппота, поменявшая имя на Ипполиту, берет уроки латыни, итальянского языка, хиромантии, стихосложения у разных любовников. У нее репутация девушки, которую невозможно выдать замуж — она образованна, как доктор наук, но не умеет вдеть нитку в иголку, и женихи отказываются от нее.

В XVII веке отказ от брака и незамужняя жизнь обычно рассматривались вместе с движением прециозниц. Следует, однако, уточнить, что прециозниц можно приписать к истории феминизма только с существенными оговорками. Не стоит слишком полагаться на насмешливые творения Мольера или де Пюра, не стоит буквально воспринимать выражение «янсенистки любви», как называли прециозниц Скаррон и Сент-Эвримон. Исследователи неоднократно подчеркивали, что реальные, исторические прециозницы, как правило, были замужем. Если некоторые из них и мечтали о безбрачии, в реальности оно не считалось достойным положением для женщины.

В «Прециознице» аббата Мишеля де Пюра наиболее четко представлена эта тема. Описывая кружок прециозниц, собравшихся в салоне, он извиняет отсутствие одной из них тем, что она замужем, а муж не разрешает ей выходить в свет: «Головы ее родственников все еще набиты дурацкими представлениями предков, что удел женщины — домашний очаг; они считают, что красота ценна лишь тогда, когда она приносит какую-то пользу, они предпочитают лохмотья домохозяйки украшениям и изяществу кокетки».[244] В замужестве для прециозниц самым неприятным оказывается лишение свободы. Но насколько предпочтительнее жить незамужней? Острословы эпохи не заходят так далеко: «Страшно не слово „замужество“, страшен сам муж».

Так что же — да здравствует замужество без мужа? А почему бы и нет? Настоящая прециозница «замужем, но так, что не замечает этого». Партеноида, самая красноречивая из всех, боится, как бы все то, что говорят о браке плохого, не ввело в моду безбрачие, «этот ужасный способ жизни, который не избавляет от атаки смерти и с преступной небрежностью позволяет старости и возрасту наносить свои опустошения под предлогом того, что чувства ничего не значат, а надо жить высокими и духовными ценностями».

Далее рассказывается история «ложной прециозницы», которая отказывалась от замужества и осталась старой девой, потому что хотела выйти замуж за ученого человека и по своему выбору. Разумеется, здесь речь идет не об аристократке, а о бывшей служанке, которой хозяйка выплатила пенсион; затем она была камеристкой в доме у дамы с положением, и хозяин хотел жениться на ней в благодарность за службу. Она отказалась, чем несказанно всех удивила. Но она заявила, что «никогда не думала о замужестве и решила провести свою жизнь не под ярмом и не в рабстве». Если однажды ей захочется подчиниться какому-либо тирану, то пусть это будет ученый человек. Насмешка становится совсем очевидной, когда говорится, что старая дева не стареет, потому что «прециозность» несет в себе источник молодости: «Седой волос не посмеет появиться на ее голове».[245]

В «Смешных жеманницах» Мольера Като и Мадлон — мещанки, как и прециозницы из «Буржуазного романа» Фюретьера. Над ними можно смеяться, не задевая высший свет. Однако следует отдавать себе отчет в том, что для служанки-прециозницы аббата де Пюра или для Жавотты Фюретьера условия брака были несколько другими, чем для знатных дам, увлекшихся прециозностью. В высшем свете возникла чуть ли не мода состоять в браке, но жить как бы незамужней, не разделяя с мужем жилище, то есть особняк или замок. Долгое время мадам де Лафайетт считалась вдовой, а она была замужем и просто жила при дворе, в то время как ее муж — в своем поместье. В таких условиях легко жить как «свободная девушка», то есть незамужняя. Однако для тех прециозниц, которые располагали не слишком большим состоянием, опека мужа имела значение. Таким образом, насмешки над мещанками, которые подражают знатным прециозницам, немного лицемерны.

И вот появляется Габриэль Сюшон с ее концепцией «третьего пути». Нельзя сказать, что у нее совсем не было предшественников. В 1644 году вышла книга отца Косена, озаглавленная «Жизнь благочестивых девушек, не желающих ни выйти замуж, ни уйти в монастырь» (книга до нас не дошла). Спустя 13 лет появилось сочинение анонимного автора «Школа дочек». В одном из вошедших в это сочинение диалогов, названном «Необиза, или Девушка, которая не хотела выйти замуж», речь, несомненно, идет о «третьем пути», хотя героиня отказывается не от замужества, а от ухаживаний соблазнителя. Ее подруга Теобиза дает ей понять, что так можно остаться на всю жизнь в девушках.

В 1650-е годы среди настоящих прециозниц распространяется идея, что можно выбрать безбрачие, чтобы посвятить жизнь дружбе, серьезным визитам и беседам, словесности.[246] Для молодых образованных прециозниц отказ от замужества означал преданность высокой и чистой любви, как в романах, а также желание, чтобы их ценили не за приданое, не за состояние отца или титул мужа, а за их собственные достоинства, ум, образование, которое они смогли получить вопреки всем мужским предрассудкам.

Но такой выбор был нелегок, и «Школа дочек» перечисляет опасности, стоящие на пути подобной девушки. Во-первых, ей не следует быть слишком красивой, в противном случае не избежать пересудов, и независимости придет конец. Красивая девушка обречена проводить «всю жизнь под опекой» — матери, сестры или другой родственницы. И ни одного мужчины не должно быть на горизонте. Если девушка живет в доме отца, сплетни неизбежно возникнут, разве что она закроется в доме, как затворница в монастыре. Во-вторых, нельзя быть дурочкой, иначе чем заняться той, кто не желает проводить по три часа перед зеркалом? Однако не надо слишком беспокоиться о девушках — «белых воронах». Их не так уж и много: некоторые девушки от рождения созданы для брака, и им легко найти мужа.

Только ум позволяет девушке в 20 лет подготовиться к жизни в 40. Она презирает всякие безделушки и мелкие ухищрения, она не привлекает мужчин (к сожалению, разумных мужчин очень мало), она не переживает из-за того, что ей, быть может, придется состариться в одиночестве. «Итак, по моему разумению, в девушках могут оставаться лишь те, кто недостаточно красивы, но добродетельны и обладают острым умом»,[247] — то есть прециозницы. К этому анонимный автор добавляет несколько советов: надо много читать, не ходить на балы, целью которых является поиск мужа, и найти себе несколько незамужних подруг. И следует остерегаться того, чтобы стать «ложной прециозницей».

Как раз в это время — и это не случайно — во Франции появляется система обращения к женщинам, позволяющая отделить замужних от незамужних. Изначально обращения «мадам» и «мадмуазель» применялись только по отношению к знатным женщинам. «Дама» в слове «мадам» происходит от domina — «госпожа» и означает владелицу поместий или жену владельца. «Мадмуазель» — уменьшительное от этого слова, и постепенно его начинают применять к знатной женщине, вышедшей замуж за мещанина. Жорж Данден — герой комедии Мольера, крестьянин, решивший повысить свой социальный статус, женится на дочери мелкого землевладельца. С первой реплики он жалуется: «До чего же непростое это дело, жена — мадмуазель». Однако во времена Мольера слово «мадмуазель» могло обозначать и знатную женщину без титула, и жену мещанина. В театральных программках жена Мольера значится как «мадмуазель Мольер». В XVII веке это слово еще никак не связано с замужеством, оно определяет сословную принадлежность. Расин в письмах к сестре называет ее «мадам» до замужества и «мадмуазель» после того, как она вышла замуж за простолюдина Антуана Ривьера.[248]

До XIX века слово «мадмуазель» могло обозначать молодую девушку из почтенной семьи, дворянку или мещанку, вне зависимости от того, замужем она или нет. Однако с XVII века параллельно появляется и другое словоупотребление, отличающее замужнюю «мадам» от незамужней «мадмуазель», зафиксированное, в частности, в 1690 году в словаре Фюретьера: «„Мадмуазель“ говорится сейчас о любых девушках, если они не замужем». Однако сословный привкус слова все еще ощущается, и Фюретьер добавляет к приведенному выше: «…если они не крестьянки и не дочери ремесленников».

Дальнейшая эволюция понятия весьма красноречива: мало-помалу некогда лестное для незамужней девушки обращение превратилось в оскорбительное по отношению к незамужним женщинам в возрасте. Его не используют перед обозначением звания или должности, и еще недавно двойное лицемерие предписывало обращаться к незамужней женщине-преподавателю «мадам учитель». Как только девушки достигают определенного возраста, к ним обращаются «мадам», если только они не требуют обратного.[249] Актриса Арлетти прославилась тем, что до преклонных лет требовала называть ее «мадмуазель».

Даже бумага не любит слова «мадмуазель»: по правилам в письмах обращение «мадмуазель» к незамужней женщине возможно лишь в том случае, если она старшая или единственная дочь в семье. К младшей из нескольких дочерей принято обращаться просто по имени.[250]

Она вошла в историю Великого Столетия под именем Нинон де Ланкло. Ее настоящее имя Анна де Ланкло, родилась она скорее всего в 1623 году.[251] Отцом ее был мелкий дворянин Анри де Ланкло, бретер и развратник; когда девочке исполнилось 9 лет, он, совершив преступление, бежал из Франции. Она выросла в кругу вольнодумцев, ни в чем не ограниченная воспитанием, и в 13 лет обнаружила, что «все религиозные наставления лишь плод воображения, и в них нет ничего серьезного». XVIII век пытался увидеть в ней философа, проникнутого идеями Просвещения; думать так было бы преувеличением. Однако когда Нинон взяла в руки бразды правления собственной жизнью, она решила «взглянуть на жизнь философски» и читать только Монтеня. Возможно, ее ожидала участь, подобная участи Мари де Гурне.

Однако Нинон была бедной девушкой. Мать воспитывала ее одна и умерла, не оставив завещания, а значит, и хоть какого-то имущества, какое можно было наследовать. У Нинон был некоторый музыкальный талант, она стала танцевать и играть на лютне для дам-соседок.

Поскольку отец ее был дворянином, ее попытались выдать замуж. Был найден жених — Шарль-Клод де Бомон, сьер Сент-Этьен. Казалось, что брак состоится непременно, и мадам де Ланкло позволила жениху свободно проводить время с невестой. Дело кончилось тем, что девушка оказалась «испорченной». Такое случалось нередко, девушка «потеряла честь», даже не заметив этого. Но ситуация усугубилась, когда мать стала торговать обесчещенной дочерью. Советник Жан Кулон, женатый человек, по выражению Таллемана де Рео, «заключил с матерью договор». Когда жена советника узнала об измене мужа, разразился скандал. Скрыть очевидное было невозможно, и советник открыто взял Нинон на содержание. Так началась для нее жизнь куртизанки.

Она ни в чем не нуждалась, ее осыпали льстивыми речами, ее уважали, что случается нечасто. Она умела правильно распорядиться своими сердечными делами. «Нинон зарабатывала на жизнь, ложась в постель, но она не ложилась ради заработка».[252] Ее мужчины делились на «плательщиков», с которыми она не слишком церемонилась, «мучеников»-воздыхателей, которым она не собиралась дарить любовь, и «любимчиков», от которых она даже не требовала денег: к ним принадлежал, например, Анри де Севинье, муж «божественной маркизы» де Севинье. Если Нинон отказывала поклоннику в любви, она могла вернуть ему дом, который он перед этим ей подарил. Такое бескорыстие вызывало уважение к ней.

Нинон хотела быть «свободной девушкой». Очень рано она «решила, что будет отдаваться лишь тем, кто предоставит ей достаточно свободы. Когда она уходила от кого-либо, она просто говорила ему об этом или писала записку». Женщина, которая сама решает, с кем завязывать отношения, а с кем разрывать, — достаточно редкое явление в то время. Уже одно это вызывало к ней интерес. Кроме прочего, она жила сдержанно и скромно и «остерегалась слишком часто беременеть».

Стремление Нинон к свободе доходило до того, что она предпочитала жить не в одном доме со своими любовниками, а рядом. До 1654 года она жила на улице Ришелье в доме Буаробера со своим любовником Вилларсо. Вилларсо был женат, и ему удобно было жить с Нинон в доме у своего снисходительного друга. Однако в конце концов он купил особняк, и это все изменило — Нинон не захотела жить в его доме. Она наняла дом напротив, чтобы быть рядом с любовником и вместе с тем оставаться свободной. Вилларсо наблюдал за ней из окна, и, когда в неурочный час у Нинон зажигалась свеча, он страдал от ревности.[253] Однажды он так расстроился, что заболел, и тут Нинон воспылала к нему настоящей любовью и прислала прядь своих волос. Любовь настигла ее в 31 год, но, увы, ненадолго, всего на два года.

В 1656 году за нее взялись строгие ревнители нравственности и поместили ее в монастырь Мадлонетт («магдалинок»), созданный в 1620 году для раскаявшихся девушек легкого поведения. Один из современников Нинон писал с насмешкой: «Как тяжело было находиться в монастыре старой высокомерной куртизанке, привыкшей во всем потакать своим удовольствиям».[254] «Старой куртизанке» было в это время чуть за 30. Даже если слово «старая» было употреблено в значении «опытная», оно прозвучало грубо. Через год после заточения в монастырь Нинон была освобождена по настоянию королевы Швеции Кристины.

По возвращении из Мадлонетта Нинон поселилась на улице Турнель, где и прожила до самой смерти. Она держала салон, «что-то вроде маленького отеля Рамбуйе», как сказал Вольтер, и в этом салоне было принято свободно обсуждать философские проблемы. «В 34 года она оставила ремесло куртизанки и стала жить на свои сбережения».[255] Состарившись, куртизанка начала жить как добропорядочная дама — «мадмуазель де Ланкло». Во всяком случае, внешне она соблюдала приличия, хотя ее и окружали поклонники, среди которых был Шарль де Севинье, сын «божественной маркизы». Она сохранила свою красоту до старости; рассказывали, что, когда ей исполнилось 80 лет, некий советник парламента пытался ухаживать за ней, но был отвергнут.

Когда вольнодумство и безбожие вышли из моды, Нинон сохранила верность убеждениям и теперь воспринималась как покровительница философов. Эстафета была передана следующему поколению из рук в руки: в 1705 году 10-летний мальчик, еще не взявший псевдонима Вольтер, посетил 92-летнюю Нинон. Она была подругой его отца, нотариуса Аруэ, и подпись Аруэ стоит на акте о смерти Нинон. По свидетельству Вольтера, она умерла вскоре после их визита и завещала будущему философу 2 тысячи франков на покупку книг.

Если девушка не выходила замуж и не становилась монахиней, то есть выбирала «третий путь», прославленный Габриэль Сюшон, жизнь ее была не слишком завидной. Если у нее появлялся любовник, ее обвиняли в распутстве, если она жила без любовника, говорили, что она «засохшая груша». Если она хоть немного задерживалась вечером на улице, ее могли обвинить в проституции.[256]

Душевная жизнь женщины была возможна только под прикрытием замужества. Мольер в «Мизантропе» изображает неисправимую кокетку, 20-летнюю вдову Селимену. Брак освободил ее от подчинения родителям, а смерть мужа — от подчинения ему. Ее кокетство отчасти извинительно — она хочет радоваться своей молодости, но не желает стать куртизанкой. К сожалению, ей не удается убить двух зайцев сразу: все поклонники оставляют ее, и она соглашается принять предложение Альцеста. Однако ненадолго, потому что он хочет увести ее к себе «в пустынный уголок» и отказывается жениться, если она собирается остаться в Париже. Можно представить, каков был тот выход, что представлялся самой Селимене: она хотела выйти замуж и тем самым исправить репутацию легкомысленной девушки, а потом, прикрываясь статусом замужней дамы, вести все ту же рассеянную жизнь кокетки.

Если образ жизни незамужней девушки нельзя прикрыть солидным статусом замужества, то остается одно: жить у какого-нибудь родственника, желательно — мужчины, рассчитывая, что он не будет слишком придирчиво следить за ее поведением. Клод де Салльнов, благородная девушка из Шампани, осталась сиротой. Она слишком разборчиво относилась к женихам и долго не могла выйти замуж. В 1643 году ее похищает поклонник, господин Сент-Этьен, но отец отказывается платить ему содержание, и поэтому брак не может быть заключен. Через некоторое время Клод начинает тяготиться своим сожителем, «который был не слишком здоров и не отличался отвагой ни в войне, ни в любви».

И вот она возвращается в семью. Брат, дядя, кузены в затруднении — как ее пристроить? Дядя предлагает до поры до времени отправить ее в монастырь кордельерок в Реймсе. Брат, вообразив, что Сент-Этьен бросил его сестру (на самом деле она оставила его сама), вызывает «обидчика» на дуэль, потом сражается с ним еще раз и на этой второй дуэли погибает. Для Клод остается один выход — монастырь. Она томится у кордельерок, но вскоре ее кузен, виконт д’Этож, забирает ее и позволяет поселиться в своем поместье. К ней сватаются, но она всех «холодно» отвергает. «Она горда как черт, маленького роста, но не уродлива, неглупа, и есть особая живость в ее глазах». Отказав второму претенденту, она добровольно уходит в монастырь, но через некоторое время монастырь «впадает в нужду», и ее опять отправляют к родным.

На этот раз непокорную девушку берет на свое попечение дядя. Новое поколение — новые нравы. Ее держат в строгости, позволяя встречаться лишь с дальними кузенами. Один лишь виконт д’Этож все еще надеется выдать мадмуазель де Салльнов замуж. «Устав от ее причуд», он вместе с племянником, которому предназначает ее в жены, устраивает похищение. Племянник, о котором шла речь, был небогат, и она однажды уже отказала ему. Она негодует, возмущается, грозится возбудить судебный иск против похитителя. «Но когда она поняла, что ведет себя как ребенок, она утихомирилась». Это следует понять так — согласилась выйти замуж за похитителя, иначе репутация ее была бы навсегда испорчена, и не было бы никакой возможности когда-либо все-таки выйти замуж.[257]

Клод де Салльнов познала все этапы жизни одинокой женщины: осторожное сожительство (ей удалось не забеременеть от Сент-Этьена), насильственное водворение в монастырь и добровольный уход в него, свободную жизнь на попечении кузена, жизнь затворницы на попечении дяди и, наконец, брак с похитителем. Ее репутация не слишком испорчена, потому что на каждом этапе своей жизни она находится под покровительством мужчины; скомпрометировать ее мог бы только внебрачный ребенок.

Риск рождения ребенка представлял основную опасность в любовных внебрачных связях. Сейчас мы понимаем, какую роль в истории безбрачия играют надежные противозачаточные средства. Появление ребенка не только угрожало репутации девушки, но и грозило смертью мужчине, поскольку за совращение полагалась смертная казнь. Именно поэтому распутники старались избегать связи с девушкой, так как если она беременела, то следовало или жениться на ней, или дать ей приданое. Богатые любовники предпочитали сначала выдать возлюбленных замуж, а потом уже соблазнять их. Так, например, Генрих IV сначала выдал Шарлотту де Монморанси за принца Конде, «более склонного к охоте, чем к женщинам», а потом уже обольщал ее. Некий Патрю, влюбленный в дочь прокурора, «белокурую и белую, с самой обворожительной на свете фигурой», лишь тогда сумел склонить ее на свою сторону, когда нашел ей достойного мужа. После замужества, когда появление ребенка не вызвало бы никаких пересудов, она спокойно сошлась с Патрю. Однако муж вскоре умер, и Патрю не стал более ходить к ней, ибо «связь с вдовой не менее опасна, чем связь с девушкой».[258] При связи с куртизанкой таких проблем не было: ее репутация давно испорчена, и она ничего не будет требовать, если вдруг забеременеет.

Не будем удивляться, что короли все еще занимаются замужеством благородных девушек. Нинон де Ланкло могла бы обратиться к королю, если бы поклонник не «испортил» ее, не предложив обычного выхода. Сходная, но более завидная судьба у Марион Делорм, конкурентки Нинон при дворе. Родители подыскивали ей выгодную партию, как вдруг ею увлекся де Барро, прозванный Великолепным Развратником. Вскоре красавица Марион заблистала в свете, и у де Барро появились соперники — кардинал Ришелье и Сен-Мар. Кардинал-министр не мог жениться, а молодой и обольстительный Сен-Мар предложил Марион руку.

Марион приняла предложение: ей было 27 лет, и, несмотря на ослепительную красоту, она уже миновала возраст, в котором девушки обычно выходят замуж. Де Барро счел себя оскорбленным, кричал о поругании чести, о неверности, как если бы продолжительная любовная связь была равнозначна браку. Все знают, что последовало дальше: родители не дали согласия на брак юного Сен-Мара (ему было всего 19 лет). Он сочетался браком тайно, но брак был аннулирован по настоянию матери молодого человека, мадам д’Эффиа. Брак не пришелся по душе ни королю, обидевшемуся на Сен-Мара за предательство их дружбы, ни Ришелье, влюбленному в Марион. Расторжение брака вызвало большой шум, следствием которого, в частности, стал королевский указ от 26 ноября 1636 года, запрещающий тайные браки. Для Сен-Мара это явилось началом королевской немилости; через три года он был обезглавлен. Для Марион со скандалом рухнули надежды на брак в будущем.

В мире, где общество признает право на сексуальную свободу за мужчиной и отказывает в том же женщине, самым страшным бедствием для сладострастной девушки оказывается встреча с себе подобным мужчиной, например таким как Линьер, который умело манипулировал девушками, обещая жениться, то есть заключить брачный контракт, а потом бросал их. Он цинично признавал, что «честность» его заключалась в том, чтобы не заводить больше трех любовниц одновременно.[259]

Если женщина оставалась до старости незамужней, это означало, что ее никто не захотел или что ее хотели все. Если она не куртизанка, то она убогая. И выражения того времени подчеркивают это достаточно жестоко. Искать мужа — это «заколоть за ухо букет», подобно тому, как украшают быка, когда его ведут продавать. Для мадам де Севинье мужа «ловят на крючок», как рыбу, или на него «кладут подушечку», как на стул, чтобы удобней было сидеть. Та, кто возвращается с «рыбалки» ни с чем, выглядит жалко. Ее называют «перезревшей», как овощ. Сен-Симон, например, так пишет о старшей дочери Круасси: «Она уже совсем перезрела и очень уродлива». Жан Ришар (1638–1719) дает неожиданное сравнение: «Она пьянит, как слишком спелый финик». Если девушка отказала многим достойным женихам, но так и не нашла хорошую партию, на нее «снизились расценки». Именно такую разборчивую невесту имел в виду Лафонтен в басне о цапле, которая отвергла самую лучшую рыбу, а теперь довольствуется червяком.

В этой басне, которая называется иногда «Цапля», а иногда «Девушка», муж представляется такой же насущной потребностью, как рыба для цапли. Надо ли говорить, что эта потребность, сравнимая с голодом, носит чисто сексуальный характер? Концепция женской ненасытности восходит к средневековым медицинским представлениям об организме женщины: внутри ее тела расположена матка, подобная маленькому зверьку, и она кричит от голода всякий раз, как не получает своей порции мужской жидкости. Баснописец, как и большинство его современников, не представляет, что женщина способна обходиться без мужчины: природа обделила женщину в том, что ей может дать мужчина. Теория недостатка и восполняемости долго будет ведущей в размышлениях о женском безбрачии. Что же касается червяка, то психоаналитик несомненно увидит здесь соответствующий символ.

Червяк может даже и не принимать человеческую форму. Аббат Рео, брат Таллемана де Рео, рассказывает, как некая старая дева призналась ему со смущением: «Я думаю, что выйду замуж лишь на небесах». «Не знаю, кого из святых вы выберете себе в мужья, — сказал аббат, — быть может, святого Аливерго». Таллеман де Рео уточняет, что именем этого святого, умершего «с напряженным членом», с XV века называли жезл фаллической формы.[260]

В добропорядочном обществе не девушка выходила замуж, а родители выдавали ее замуж. Оказавшись без покровителя, она как бы впадала в немилость у судьбы и не могла ни на что надеяться. Сестра барона Прессена, дворянина из Дофине, была «хромой и плохо сложенной». Она долго надеялась выйти замуж, но через три месяца после смерти брата решила «выйти замуж за Господа, так как он не столь придирчиво ее осматривает».[261] Иногда девушку толкает к замужеству «некоторое желание», как пишет Лафонтен. Фюретьер дает неприглядный портрет старой девы, поклявшейся, что выйдет замуж лишь за того, кто овладеет ею перед судом. Старая дева всегда «сухая и тощая от непрестанной заботы о своем бедственном положении», и она проявляет активность, необычную для своего пола. «Ее целомудрие — часто вынужденная добродетель, ибо она никогда не могла прийти с кем-либо к согласию».[262] От ужаса стать старой девой многие становились куртизанками.

Мы в Париже 1670 года в кабачке на Медвежьей улице. Здесь собрались несколько знатных молодых людей и «напиваются как свиньи». Из окна виден рынок подержанных вещей. Среди молодых людей — Гастон-Жан-Батист-Антуан де Роклор, маркиз де Биран. Они предаются непристойным забавам, и тут раздается крик — это некий молодой человек очнулся и увидел, что ему отрезали мужские органы и положили в корзинку рядом с ним. Таким было кровавое завершение дебоша молодых распутников, проведших день, по выражению Франсуа Вийона, «в тавернах и девках».

Однако на этот раз они зашли слишком далеко. Слух о происшествии может дойти до ушей короля, который и так считает, что поведение этих молодых людей позорит их громкие имена. Для того чтобы избежать судебного разбирательства, они и собираются для тайных дебошей в маленьких невзрачных кабачках вроде того, что стоит на Медвежьей улице. Но как воспрепятствовать слухам? «Для того чтобы не навлечь гнев короля, они решили принести присягу и потребовать подобной присяги от всех, кто вступит в их братство, — не иметь более дела с женщинами. Они считали, что король узнал об их проделках от некой дамы, с которой был близок один из них, — он-то и разболтал ей свои секреты».

Любопытный ход мысли, в духе классического женоненавистничества. Одним из аргументов за безбрачие священников было то, что их жены могут разболтать тайну исповеди. И вот, подобно священникам, распутники тоже хотят оградить свои тайны от женщин. Однако об их «секте» заговорили еще больше, чем об их выходках. Среди них был кавалер Мальтийского ордена Тилладе. Не он ли предложил построить сообщество по образцу монашеского ордена с четырьмя приорами во главе? Маникан, Граммон, герцог и пэр Франции, и сам Тилладе стали тремя приорами как наиболее «нашумевшие» и предложили место четвертого приора Бирану; он хоть и был слишком молод, но обладал острым умом. Приоры тут же выработали девять правил сообщества, главным из которых стал «обет целомудрия по отношению к женщинам, под угрозой быть исключенным из сообщества». Вскоре их стали называть «петиметрами» — «маленькими магистрами», в отличие от «великих магистров» Мальтийского ордена. Слово «петиметр» дожило до XVIII века, но уже не связывалось с сектой женофобов.

Не будем абсолютизировать требование целомудрия. Речь не шла о безбрачии как о социальном состоянии. Граммон был женат, и Тилладе упрекал его, что тот слишком любит жену. Если собрат вступал в брак, это не являлось поводом для исключения его из содружества. Он просто должен был «поклясться, что женился из-за денег, или по настоянию родителей, или для того, чтобы родить наследника. Также он должен был поклясться, что не будет любить жену, не будет спать с ней после того, как родится наследник. Он испрашивал позволения спать с женой и получал его при условии, что будет делать это не чаще раза в неделю».

Здесь речь идет скорее о карикатурном женоненавистничестве, чем о серьезном обете безбрачия. Примером тому служит знак, который позволял собратьям узнавать друг друга: они носили между рубашкой и камзолом крест, «подобный кресту святого Михаила», на котором вылеплено было изображение мужчины, повергающего к своим ногам женщину. До нас дошел памфлет, обличающий их беспутства, но ему следует доверять с осторожностью. Памфлет называется «Франция стала Италией». В нем рассказывается, как молодые люди в своем «монастыре» (загородном доме) предаются мужеложству — пороку, завезенному из Италии.[263]

Несмотря на то что «сектанты» постарались оградиться от женской болтовни, слух о них дошел до короля. Герцог де Граммон был приговорен к наказанию кнутом, а большинство «братьев» были высланы в отдаленные от двора города.

Отец Бирана, герцог де Роклор, из предосторожности решил срочно женить сына и выбрал для него невесту — дочь герцога д’Омона, племянницу Лувуа. Но сын оставался верен содружеству и попросил отсрочки на две недели, чтобы, как это было записано в уставе, испросить у собратьев разрешение на женитьбу. Он получил его, при условии что будет обращаться с женой сурово и не забудет о братстве. Теперь оставалось только добиться согласия на брак от отца невесты. Но герцог д’Омон колебался. С одной стороны, он не хотел ссориться с герцогом де Роклором, с другой — не решался отдать дочь за известного развратника. Он не дал согласия, и «маркиз де Биран, не видевший разницы между браком и рабством, почувствовал невероятное облегчение». Он отпраздновал отказ герцога разгульным праздником, где «было в изобилии все, кроме женщин».

В марте 1683 года герцог де Роклор умер, Биран стал богатым наследником и завидным женихом. Сам король берется за сватовство и предлагает ему в жены мадмуазель де Лаваль, фрейлину дофины, и право на герцогский титул. Биран привередничает. Он знает, в чем секрет: его величество хочет отдать ему свою бывшую любовницу. Вмешивается семья. Дядя Бирана грозит лишить его наследства, если он не женится. Свадьба состоялась 20 мая, но Биран позволил себе еще одну проделку в духе былых выходок. Наутро после свадьбы он вместо жены принимал свадебные визиты дам, лежа в постели и одетый как женщина, в чепчике и кружевах. В спальне был полумрак, и женщины действительно принимали Бирана за его жену, пока он не доказывал обратное каким-либо непристойным жестом.

Женившись, Биран остепенился, стал губернатором Лектура, затем королевским лейтенантом армии, главнокомандующим Лангедока, и наконец в 1724 году — маршалом Франции.

Обвинения «сектантов» в гомосексуализме следует отнести скорее на счет преувеличений и клеветы. Но очевидно, что, предаваясь разгулу и удовольствиям и отказываясь от женщин, молодые люди из знатных семейств в конце концов обретали такую репутацию, что отцам трудно было найти им достойную невесту. Не для всех, как для Бирана, находились королевские любовницы!

Можно предположить, что к концу XVII века брак становится непопулярен. Мужчины соглашаются жениться, следуя своим социальным обязательствам и для того, чтобы было кому оставить наследство, но они пытаются в браке жить холостой жизнью. Как утверждает жена Лафонтена, он мечтал «однажды три недели снова пожить холостяком».[264]

Ключевым словом остается «свобода». Свобода мысли, вольнодумство, освобождает человека от пут религиозной морали и предполагает свободу нравов и свободу сердца. На языке эпохи «холостяк» — это тот, кто «свободен». Шамфор передает слова некоего человека, который уже вышел из возраста, когда волочатся за женщинами, но отказывается от выгодной партии: «Всю мою жизнь я любил до безумия две вещи: женщин и холостую жизнь. Первое мне больше недоступно, но это не причина, чтобы отказываться от второго».[265]

Свобода… Ее понимают по-разному. Для многих свобода — это отсутствие ограничений. Таков был Блестящий Гуляка Жак Валле, сеньор де Барро, ученик Теофиля де Вио. Для современников он оставался образцом убежденного вольнодумца до самой старости — таким его изображает Паскаль в «Мыслях». Однако свобода де Барро — это скорее страх перед обязательствами. Он, по-видимому, был человеком слабовольным, не умел противостоять искушениям, но быстро пугался последствий своих поступков. Он был верен идеям Теофиля де Вио и издавал его сочинения, но как только нападки на «короля либертинажа» усилились, де Барро отказался от дружбы с ним и сблизился опять только после того, как шум затих. Он готов был обратиться к вере, как только узнал, что серьезно болен. Он был государственным советником, но избегал парламента. Вряд ли де Барро может служить примером стойкости в убеждениях. Он помнил, что его дед, Жоффруа де Валле, был осужден за атеизм и сожжен в 1574 году и, быть может, поэтому был очень осторожен.

Большинство его стихотворений до нас не дошло; возможно, среди них были наиболее смелые. В тех стихотворениях, что мы можем прочесть, де Барро предстает философом-эпикурейцем, предпочитающим невозмутимость духа и мирное счастье без особых привязанностей и страстей, которые могли бы нарушить его душевное спокойствие. И, разумеется, он предпочитает быть холостым. Холостая жизнь для него — это жизнь без обязанностей: семейных, духовных (в отличие от безбрачия священников, которое предполагает, что, освободившись от груза семейных забот, священник сможет полностью отдаться работе духа), общественных. Его отказ от семейной жизни скорее похож на бегство, чем на осознанный выбор. Не случайно в дальнейшем, осуждая холостяков, моралисты будут говорить об их эгоизме.

Фрэнсис Бэкон (1561–1626) осуждает «алчных богачей», которые отказываются от семейных уз, чтобы все нажитое состояние оставалось с ними. В ту эпоху, когда еще не сложился культ свободы, стремление к ней могло вызывать нарекания. «Чаще всего причиной холостой жизни является стремление к свободе, особенно свойственное тем привередливым и эгоистичным умам, что даже пояс и подвязки приравнивают к цепям и кандалам».[266] Для королей холостяки — опасные подданные: «Они всегда склонны к бегству: все перебежчики холосты». На повороте от Ренессанса к современному мышлению английский философ стал первым, кто вложил в безбрачие политическое содержание. В мире, где жизнь и поведение личности все еще жестко детерминированы самыми разными социальными факторами, свобода предстает не как смелость, но как нелепое требование, разрушительное по своей природе.

Однако есть и другой тип свободы, не разрушительный, а созидательный, что демонстрирует Габриэль Сюшон. Для нее остаться незамужней — это, в терминах Аристотеля, отказаться от выбора одной возможности, чтобы быть открытой всем прочим возможностям. На обвинения в эгоизме тех, кто остается холостым, она возражает, что в будущем холостяки, не обремененные семьей, могут стать покровителями ассоциаций добровольно соединившихся людей. «Конечной и всеобщей целью безбрачия является общественная польза».[267] Расширяя церковное представление о безбрачии, Габриэль Сюшон считает, что оно должно быть поставлено на службу другим людям.

Итак, безбрачие или заставляет человека замкнуться только на самом себе, в эгоизме, или предполагает открытость сразу всем. Эти два пути безбрачия не так противоречивы, как это может показаться. Прагматик Бэкон видит в эгоизме некоторую пользу, так как истинное милосердие всегда совершается ради себя самого: «Безбрачие подходит для служителей церкви, ибо милосердие не может оросить землю там, где надо сначала наполнить лужу». Холостяки — лучшие друзья, учителя и слуги. Если они и представляют известную политическую опасность для монархии, они все же не так асоциальны, как закоренелые холостяки XIX века. Заметим, что, хотя Бэкон говорит о безбрачии вообще, он все же считает его наиболее уместным для священников.

Среди преимуществ свободы от обязательств, если она не оборачивается распутством, Бэкон видит то, о чем писал еще Цицерон: «Тот, у кого есть жена и дети, становится заложником судьбы, ибо он не может безрассудно пускаться в рискованные начинания, будь они добрые или злые. Несомненно, что лучшие творения произведены холостяками или бездетными людьми, ибо они сочетались браком со всей своей нацией и всю ее оплодотворили мыслью и чувством». Далее он сравнивает потомство одних людей, представленное «творениями и благородными учреждениями, созданными ими», с тем потомством, что другие оставляют в браке, как если бы «они хотели запечатлеть образ своей души сквозь телесную оболочку своих детей».[268] Мысль не слишком оригинальная и отсылает нас к Платону и другим античным мыслителям.

С этих пор история безбрачия прочно вписывается в историю свободы, которую в XVIII веке только еще предстоит написать. После взрыва 1789 года во Франции наступит долгое и постепенное завоевание свободы в западном обществе, но и за два столетия до этого мыслители готовили общество к пониманию свободы, частью которой стало светское безбрачие.

Кристоф-Филипп 1738 года рождения и Фридрих-Стефан 1740 года рождения были сыновьями баварского красильщика из Визенбаха, близ Ансбаха. Старший отправился искать удачи в Мульхаус, нанялся гравировщиком на мануфактурную фабрику в Лотарингии, а затем перебрался в Париж и стал работать красильщиком на мануфактуре Арсенала. Однако в 21 год он решил завести собственное дело и в 1759 году вместе с несколькими компаньонами открыл небольшое заведение. Он вызвал в Париж и младшего брата, которому еще не исполнилось 20 лет.

В дальнейшем Фредерик (теперь его звали на французский манер) живет как бы в тени старшего Кристофа, а тот ставит дело на ноги, защищает свои интересы на судебном процессе, отправляет брата в командировки и тщательно изучает отчеты, которые Фредерик ему присылает. Мануфактура по производству набивных тканей, принадлежащая братьям, постепенно превращается в процветающее предприятие, и в 1770 году они становятся гражданами Франции. Обоим перевалило за тридцать, и оба не женаты.

По счастью, жена одного из компаньонов братьев, мадам Марез, занимается сватовством. В 1774 году она предложила в жены Фредерику, дочь виноторговца-протестанта. Но старший решил, что невеста больше подходит ему. Он написал родителям: «Мне она подошла больше, чем Фредерику, и, по моей просьбе и к моему удовлетворению, он уступил мне ее». В ответ отец, зная характеры своих отпрысков, попросил старшего подыскать жену младшему — «ведь в свои мужские годы он застенчив, как послушник».

Сказано — сделано. Через два года для «послушника» подыскали подходящую партию: «полнотелая мамаша с приятным лицом, лет тридцати; великолепно ведет хозяйство и может управлять торговым заведением». С ней познакомили сначала старшего брата, тот передал младшему, какую для него нашли невесту, и предложил начать обычные в таком случае визиты. Разумеется, речь шла о визитах к родителям нареченной, а через неделю младший брат попросил «неделю на размышление, так как он должен принять на себя очень серьезные обязательства». Он обещал дать ответ после декабрьского подведения баланса. Но прошла Троица, а Фредерик все не заговаривал о женитьбе. Была ли тому виной робость? Или он слишком погрузился в работу? Или не желал расставаться со свободой? Через 10 лет его, закоренелого холостяка, навестила сваха, но он отказался пообедать с ней, «потому что у него были более важные и более интересные дела».[269]

Застенчивый человек, закоренелый холостяк, Фредерик остался в тени Кристофа, который стал известен потомкам как г-н Оберкампф — богатый, женатый, знаменитый промышленник, которому Людовик XVI пожаловал дворянство, а Наполеон дал орден. Его именем названы улица и станция метро в Париже.

Пример Фредерика Оберкампфа в истории французской промышленности не единственный. В холостяках остались также его современники Жан-Батист Декрето (1743–1817), директор семейной суконной мануфактуры, которую он продал в 1710 году, Франсуа-Жозеф Жари (1739–1805), управляющий рудниками в Нор-сюр-Эрдр.

Распутство или скромность, эгоизм или любовь к светской жизни, урбанизация и распространение таких характерных для холостяков профессий, как клирик, слуга, матрос, солдат… В XVIII веке казалось, что холостяков развелось так много, что французская демография под угрозой. Стало ли безбрачие модой? Свидетельствовало ли оно о том, что институт брака изжил себя? Во всяком случае, об этом тогда говорили повсюду. Шамфор подвел итог различным мнениям о браке и безбрачии, высказанным в XVIII веке, и сформулировал это так: «И брак, и безбрачие создают множество неудобств; надо выбирать те неудобства, с которыми проще примириться».[270]

Насколько обоснованным было беспокойство о распространение безбрачия? Мы можем опираться лишь на сведения о жизни высших классов, так как они более или менее подкреплены документами. В разных странах Европы и в разных областях этих стран ситуация в конце XVII — начале XVIII века неоднородная, но можно отметить, что все продолжающееся повышение возраста вступления в брак ведет к увеличению числа временных холостяков. В городах увеличивается и число окончательных холостяков, в частности за счет малоимущих дворян: не имея возможности содержать семью на уровне, достойном их ранга, они предпочитают оставаться холостыми и ищут развлечений, компенсируя отсутствие супружеских радостей.[271]

Однако следует учесть и существенные изменения в экономике, произошедшие в XVII–XVIII веках. В частности, изменился способ приобретения состояния. Доход с наследственных поместий — основа состояния аристократии — стал менее значимым, чем доход от непосредственной коммерческой деятельности. Если наследственное состояние передается от отца к сыну или приобретается путем женитьбы, то богатство, приобретенное в процессе коммерческой деятельности, есть результат работы личности. Вспомним Оберкампфов: старший женился в 36 лет, когда его дело упрочилось, а младший остался холостяком. Однако могло быть и наоборот, если бы Фредерик женился сразу на той девушке, что перехватил у него Кристоф. Так или иначе, молодые годы братьев были посвящены тому, чтобы обустроить свое дело, сколотить состояние, и лишь потом они стали думать о собственном жизненном обустройстве. Эта схема постепенно становится самой распространенной: годы наивысшей активности в начале взрослой жизни посвящаются делу и социальному самоутверждению. Те, кто преуспел, начинают поиски жены и, как правило, преуспевают и в этом. Те, кто не смог ни разбогатеть, ни утвердиться в обществе, стареют в одиночестве.

Таким образом, в XVII–XVIII веках женятся поздно. Исключение составляют, пожалуй, только дети герцогов и пэров, которых отцы спешат женить до того, как они влюбятся каким-либо неподходящим образом. В литературе также частенько встречаются поздние браки. Волишон, отец из «Буржуазного романа» Фюретьера, женился в 40 лет. Персонажи Мольера Арист и Сганарель собираются жениться соответственно в 40 и 60 лет («Школа мужей»), Сганарель — персонаж комедии «Брак поневоле» — женится в 52.

Насколько общий характер носят эти примеры? Луи Анри считает, что представления о большом количестве холостяков в XVII–XVIII веках преувеличены, так как основаны лишь на сведениях о положении дел в высших классах и в городе, тогда как в деревне численность окончательных холостяков все же остается очень низкой.

Однако Людовик XIV, вернее его министр Кольбер, забил тревогу. В ноябре 1666 года вышел указ о многодетных семьях. До этого времени матримониальная политика не стояла в центре внимания властей, и реакция на проект Кольбера оказалась очень бурной.

Весь 1666 год Кольбер проводил консультации с интендантами различных провинций, чтобы выяснить, каковы налоговые возможности каждой из них. Его внимание привлек опыт Бургундии, где семьи, имеющие 10–12 детей, получали значительные налоговые послабления. Кроме того, Кольбер увидел, что положение холостяков не одинаково в разных провинциях. Налог, которым облагались простолюдины и их имущество, распространялся крайне неравномерно. В Лангедоке налог платили все без исключения — и семейные, и холостые. В Нормандии налог платили только мужчины третьего сословия, а женщины до замужества от него освобождались. В Париже налог платили только женатые, но не холостяки. Такое положение дел встревожило Кольбера, так как налог мыслился как эгалитарный, во всяком случае для третьего сословия.

Эдикт 1666 года призван был унифицировать распределение налога и переложить большую часть его бремени на плечи холостяков. По первоначальному проекту предполагалось не только освободить от налога отцов многодетных семей, но и обложить дополнительно холостяков старше 20 лет. Молодые люди, женившиеся до 20 лет, освобождались от налога до достижения 25 лет вне зависимости от того, сколько у них рождалось детей, а те, кто женился в 20 лет, освобождались от налога до 24 лет. Очевидно, что речь шла не столько о поощрении рождаемости, сколько о поощрении брака. Добавим, что отцы 10 детей, оставшихся в живых и не ушедших в монастырь, освобождались от всех видов податей и назначения в дозор и охрану. Эдикт протягивал руку третьему сословию, а не безбрачному духовенству. Жены дворян, воспитавшие 10–12 детей, должны были получать пенсию в 1000 или 2000 ливров.[272] Таким образом, в проекте, поощрявшем брак и многодетные семьи, никто не был забыт. Заметим, что освобождение от налога не только давало материальную выгоду, но и становилось своего рода отличием. Налогом облагалось только третье сословие, его не платили ни дворянство, ни духовенство, поэтому освобождение от него рассматривалось как привилегия.

Итак, проект был составлен и разослан по провинциям. Встретили его сдержанно, что говорило о том, насколько велика в обществе роль холостяков. Интендант Кана, например, выражал опасение, как бы ранние браки не отвратили юношей от службы в армии и флоте, «ибо и то и другое дело сопряжено с разгульной жизнью, приличной холостякам, но не женатым людям». Его беспокоит также, не стоит ли за проектом «презрение к священникам, монахам и монахиням». Интендант Алансона, наоборот, предлагает облагать налогом не только неженатых мужчин, но и незамужних девушек старше 20 лет, если они имеют свое дело. Интендант Клермон-Феррана беспокоится, что освобождение от налога побудит молодых людей поспешно жениться, что увеличит число бедняков и отвратит мужчин от службы в королевской армии. Проект представляется ему совершенно бессмысленным для перенаселенных провинций, где отцы почти не огорчаются, потеряв кого-либо из детей. Важность борьбы с безбрачием осознавали далеко не все, поскольку солдаты и моряки как раз и набирались из молодых людей, не обремененных семьей. И наоборот, тот, кто женился рано, мог впасть в нищету.

Несмотря на сдержанный прием, эдикт «Об уступках, послаблениях и освобождении от налогов лиц, женившихся до 20 лет или на 20-м году жизни, до достижения ими 25 лет, и отцов семейства, имеющих от 10 до 12 детей» был издан королем в ноябре 1666 года. В нем Людовик сетовал на «нынешнюю распущенность нравов», из-за которой так упал авторитет брака, и заявлял, что не желает, чтобы «те подданные, кто живет не в браке, оказались в более выгодном положении, чем те, кто принял на себя брачные обязательства». К первоначальному проекту Кольбера в эдикте добавилось положение о «взимании налога со всех налогооблагаемых подданных, не вступивших в брак до 21-го года жизни, соответственно их доходам и имуществу».[273] Речь не шла о налоге на холостяков в чистом виде, но о том, чтобы не дать им ускользать от налога, как это было прежде, и о том, чтобы предоставить налоговые льготы молодоженам. Что касается дворян и жителей вольных городов, не плативших налогов, то их также поощряли к браку. По настоянию Кольбера им предполагалось выплачивать пенсии, правда, для вольных горожан они были вполовину меньше, чем для дворян.

Была также разработана система взысканий. Так, например, в эдикте, поощрявшем заключение браков в Канаде (тогда она была французской провинцией), отцы, не женившие сыновей до 20 лет и не выдавшие своих дочерей замуж до 16 лет, обязаны были уплатить штраф в пользу больниц. Возраст определен вполне разумно для того времени, а ответственность родителей в деле устройства детей прописана четко. Те, кто вступал в брак в оговоренные сроки, имели право получить «королевский подарок» в размере 20 ливров.[274]

Парламенты многих провинций отказались подписать эдикт 1666 года — без их подписи он не мог вступить в силу на территории провинций. Однако на большой части королевства он был принят. Гораздо труднее было проследить за его исполнением. Например, со смертью ребенка налоговые льготы прекращались, поэтому родители подчас не торопились оповестить о смерти налоговые службы. Эти и подобные злоупотребления, особенно часто зафиксированные в многодетных семьях, привели к тому, что 23 января 1683 года эдикт был отозван.

Об этом эдикте впоследствии неоднократно вспоминали. Он свидетельствует о том, что демографическая ситуация во Франции стала предметом размышлений. В XVIII веке размышления о браке и безбрачии войдут в моду. Монтескье в знаменитом трактате «О духе законов», опубликованном в 1748 году, среди прочих доказательств того, что все законы должны опираться на естественные законы природы, говорит и о браке. Он признает разницу в положении юношей, пользующихся известной свободой, и девушек из добропорядочных семей, находящихся до брака под неусыпным надзором, и утверждает, что девушки и так «достаточно расположены» к браку, поскольку брак открывает им доступ к свободе и удовольствиям, «но юношей надо к браку поощрять».

Монтескье устанавливает взаимосвязь между безбрачием и развитием цивилизации: «Народы, которые еще только рождаются, заинтересованы в том, чтобы плодиться и размножаться. Для них жизнь без семьи немыслима и немыслимо не иметь множества детей. Иное положение дел возникает, когда нация уже сформировалась». Желание сохранить имя или владения побуждает отцов женить лишь часть детей, а дух независимости личности, возрастающий с развитием цивилизации, заставляет смотреть на брак как на обузу. Монтескье понимает, что его могут обвинить в нападках на религиозные учреждения, поэтому осторожно добавляет: «Видит Бог, я ничего не имею против того безбрачия, что избрали для себя служители церкви. Но как молчать, глядя на то, как распутная жизнь среди обоих полов извращает естественную природу чувств, заставляя бежать от союза, который сделал бы миллионы людей лучше, чем они есть, и обращая их к тому образу жизни, что делает их хуже, чем они есть».[275]

В Англии моралисты тоже были обеспокоены демографическим спадом. Доктор Томас Шорт (ок. 1690–1772), шотландский врач, предлагает вернуться к древнеримской системе и накладывать на холостяков налоги, которые могут быть использованы в пользу бедняков, вступающих в брак, «так как могущество и слава короля зависят от многочисленности подданных, а процветание торговли и сельского хозяйства основано на деятельности граждан, в то время как безбрачие, разгул, адюльтер, склонность к бесстыдным удовольствиям должны быть порицаемы во всех классах общества. Холостяки должны быть обложены налогом (деньги от налога могут быть использованы, чтобы облегчить жизнь нуждающимся семейным парам). Развратники должны быть призваны в армию, если в этом есть нужда, или же сосланы на плантации. Наказание за адюльтер должно быть очень строгим, вплоть до смертной казни, как это принято в некоторых языческих или христианских странах».[276]

Сходные идеи высказывал и Джозеф Таунсенд (1739–1810), геолог и пастор, который в 1787 году предложил, чтобы при каждом приходе в обязательном порядке создавались общества благотворительности и холостяки были бы обязаны делать гораздо большие, чем отцы семейств, взносы в кассу общества. Он предлагал взимать с холостяков на благотворительные цели четвертую часть их доходов, а с родителей четырех детей — только тридцатую часть.[277]

Во Франции в 1765 году аббат Тома-Жан Пишон (1731–1812), каноник церкви Сен-Шапель в Мане, предлагает ввести подобный дифференцированный налог на холостяков и видит в нем «дань терпимости». По его мнению, налог для высших классов должен быть выше, чем для простолюдинов, так как холостяки из высших сословий более виноваты перед государством, которое они лишают возможности обрести новых граждан: «Сын лакея составляет меньшую ценность для государства, чем сын знаменитого офицера или умелого государственного деятеля». Далее он предлагает разделить население на шесть групп по доходам и составляет соответствующую таблицу. По его расчетам, собранный налог должен составлять около 5 миллионов ливров, и эти деньги можно было бы использовать в виде помощи многодетным матерям и отцам.[278]

Жан-Доминик Картуш (1693–1721), сын бочара с улицы Понт-о-Шу в Париже, не чувствовал призвания к ремеслу отца. В 17 лет в Руане он соблазнил цыганку и последовал за ее семьей. Потом он вернулся к отцу в Париж, но слишком очевидно предпочитал ремеслу бочара ремесло карманника. Отец донес на него, и Жан-Доминик снова бежал из дома.

Он прошел через все занятия холостяка: служил в армии, потом лакеем у знатного сеньора, был бродягой. Он обзавелся собственным лакеем, который быстро перенял его привычки и стал таким же беззаботным любителем вина и женщин, как и его хозяин. Картуш столкнулся с бандой разбойников, пошел с ними, соблазнил дочь главаря и вскоре сам стал главарем. К этому моменту ему было 24 года, он обрел известность, и четыре года имя его гремело по всей Франции.

Банда Картуша стала первой бандой во Франции, где дело было организовано так хорошо, поставлено на такую широкую ногу. В ней состояли около 800 воров, сообщников и перекупщиков краденого; затем 362 человека были арестованы и осуждены, а Картуш ушел в подполье. За его голову была обещана награда; разумеется, он не мог жениться, да и не желал, так как привык искать удовольствий там, куда его забросит судьба. Он не успел сменить свои взгляды на жизнь, поскольку в 28 лет его жизненный путь окончился. Его арестовали, пытали и колесовали на Гревской площади в Париже. Имя Картуша быстро обросло легендами, в нем видели принца воров и принца разбитых сердец, и молва приписывала ему различные галантные похождения.[279]

«Чем больше у вас женатых людей, тем меньше преступников. Посмотрите в уголовных делах: на сотню повешенных или колесованных холостяков приходится только один казненный отец семейства».

«Брак делает человека благоразумным и добродетельным. Подчас отца семейства, решившегося на преступление, останавливает жена, ибо ее кровь не так разгорячена, как у него, она мягче и нежнее мужа, она страшится грабежей и убийств, она более набожна».

«Отец семейства не хочет краснеть перед детьми. Он боится оставить им в наследство позор на имени».

Эти мнения приведены Вольтером — знаменитым холостяком — в его «Философском словаре» (1764) в статье «Брак». Они вложены в уста анонимного «рассудительного человека». Для второй половины XVIII века стала характерна перемена причины и следствия: холостая жизнь не рождается из порока, а сама порождает порок. Теперь уже холостяк — это не просто эгоист, который хочет бежать от семейных обязательств и предаваться собственным удовольствиям. Холостая жизнь превратилась в знак испорченной натуры, холостяк создает беспорядок в обществе, ячейкой которого является семья. Холостяк — это что-то вроде вредоносной клетки в организме, способной, говоря современным языком, вызвать рак в обществе.

Такой взгляд на брак вписывается в сложившееся к этому времени понимание «Природы», лежащей в основе «Духа законов», как это уже определил Монтескье. В Природе соприкасаются Истина и Добродетель. Не будем удивляться, что «рассудительный человек» Вольтера высказывает те же мысли, что и Жан Жак Руссо, еще один знаменитый холостяк, опубликовавший в 1761 году роман «Юлия, или Новая Элоиза». Героиня романа Юлия, вышедшая замуж и ставшая госпожой де Вольмар, советует Сен-Пре жениться на г-же д’Орб из страха, как бы вынужденное воздержание не ввело их обоих в искушение: «Мужчина не создан для безбрачия, и трудно удержаться от того, чтобы столь противное природе состояние не стало причиной тайного или явного проступка».[280] В этой фразе сказано все: безбрачие противно природе, безбрачие порождает порок.

Почти все философы того времени придерживаются сходных воззрений. Дидро, составивший для «Энциклопедии» статью «Безбрачие», смотрит на человеческую природу чуть более благосклонно. Совершенный человек, живущий в полной изоляции от окружающих, может оставаться в безбрачии и считаться «„хорошим“ человеком», но того, кто находится в обществе и живет в безбрачии, нельзя так назвать, «ибо как можно назвать так человека, кто по бездействию остается в одиночестве и способствует разрушению своего вида?»

Демографические аргументы заменены здесь ссылкой на природу. Если речь идет только об одном человеке, то он может и не воспроизводить себе подобных, но коль скоро он живет в обществе, отказ от воспроизводства становится дурным действием и, следовательно, признаком дурной природы.

В подкрепление своих убеждений Дидро разворачивает образ безбрачия, порожденного «неосмотрительностью, мизантропией, легкомыслием, распутством». Вот люди, которые бегут от союза, «способного сделать их лучше», в уединение или же, перефразируя Монтескье, в «союзы, что делают их хуже». Таким образом, брак — ячейка общества — несет здесь воспитательную функцию, облагораживая людей и улучшая общество в целом. И наоборот, случайные связи и разврат обедняют общественное сознание. Безбрачие — за исключением безбрачия церковного — выступает как вредное для общества установление и с демографической, и с нравственной стороны.[281]

В XVIII веке возникает понятие «общественное мнение», появляются политические клубы и кафе, формируются республиканские взгляды — все это вливает новую струю в размышления о безбрачии и его месте в общественной жизни.

До поры до времени нападки на безбрачие не касались целибата священников, но в последние десятилетия XVIII века общее осуждение безбрачия распространилось и на него.

«Энциклопедический журнал» в 1770 году задает 20 вопросов о безбрачии, в том числе о безбрачии священников; эти вопросы дают нам ясное представление о том, как определялось отношение к безбрачию в новых понятиях и представлениях эпохи. Я приведу ниже только те вопросы, которые так или иначе связаны со светским безбрачием:

1) Не правда ли, что безбрачие является ничем иным, как тираническим предрассудком, варварским обычаем, несправедливым и преступным надругательством, противным всему святому, законам природы и здравому смыслу, добропорядочности общества, патриотизму, политическому благополучию и счастью граждан?

[…]

15) Не слишком ли мы терпимо относимся к безбрачию мирян?

16) Не следовало ли его искоренить?

17) Почему самые известные негодяи, убийцы наших принцев и добрых граждан, такие как Жак Клеман, Жан Шатель, Равальяк, Картуш, Мандрен, Дамьен и т. д. и т. п., все были холостяками?

18) Не стоило ли дать медицинское обоснование тому, почему во все века безбрачие породило самых отъявленных злодеев?

19) Необходимо ли взаимодействие церковных и светских властей, чтобы уничтожить безбрачие?

20) Не будут ли те, кто уничтожит безбрачие, удостоены звания «благодетелей рода человеческого»?[282]

В этих вопросах очевидна двойная перспектива, определенная «духом законов»: ни Природа, ни Разум, единственно достойные законодатели, не могут оправдать существование безбрачия, как светского, так и духовного. Сюда же добавляются и соображения статистического свойства о том, что безбрачие «слишком широко распространилось». Разумеется, эти соображения весьма расплывчаты, так как первое статистическое бюро будет создано только в 1800 году, но они опираются на беспокойство, высказанное еще Кольбером. На помощь призвана история, и вопрос о соотношении безбрачия и порока оказался освещен с новой стороны: предполагается, что может существовать некое физиологическое обоснование. Мы еще далеки здесь от теории предрасположенности к преступлению и безбрачию одновременно, но мысль идет в этом направлении: и безбрачие, и преступление равно противны человеческой природе, а поэтому, возможно, проистекают из какого-либо одного изъяна в организме.

Вывод делается ясный и недвусмысленный, пусть и сформулированный в виде риторического вопроса: светские и церковные власти должны объединиться в борьбе с этим злом. Светские власти, видимо, должны принять законы против холостяков, а духовные — отменить безбрачие священников.

Запал был брошен, и стараниями «Энциклопедического журнала» разгорелся пожар. Как нарочно в следующем номере была помещена статья Юма о целибате священнослужителей. Шотландский философ писал, что введение целибата позволило в X веке папе римскому обрести особую власть, так как он лишал священников каких бы то ни было светских амбиций и личных устремлений.[283] Такая последовательная атака вызвала бурную реакцию. Некий анонимный критик опровергал утверждения Юма и возражал против положений, развязавших спор. Если такие преступники, как Клеман, Равальяк, Картуш, Дамьен, были холостяками, то негодяи Калигула, Каракалла, Нерон были женаты. В основе преступлений лежат невежество, честолюбие, распутство, но никак не безбрачие или брак.[284]

Временно спор завершился пространным письмом читателя о «Филогамии» (то есть о любви к браку), подписавшимся «де Шамон». Он разразился гневной речью против безбрачия, как светского, так и духовного, происходящего, по его мнению, из языческих времен. Безбрачие породило самых свирепых убийц (далее следовал уже устоявшийся список — Клеман, Равальяк, Картуш, Мандрен, Дамьен), в тюрьмах сидит гораздо больше холостых, чем женатых людей, холостых больше даже среди тех, кто арестован за долги. И это не удивительно. «Негодяй», которого никто не удерживает на краю пропасти, бросается очертя голову в любое предприятие.

Ранее анонимный вопросник осведомлялся: почему так происходит? У Шамона был ответ на вопрос: «Безбрачие изолирует человека от окружающих, холостяк постоянно предоставлен сам себе. Он слишком много размышляет, и эти размышления ввергают его в тоску; у него появляются черные мысли, презрение к самому себе и роду человеческому, и это понятно, ибо слишком пристальное внимание и размышление о предмете, даже самом притягательном, невольно выдвигают на первый план недостатки объекта размышления».[285]

Таким образом, «медицинское обоснование» оказалось психологическим, и довольно примитивным: тот, кто пресытился всем и постоянно предоставлен сам себе, пресытится и самим собой. Меланхолия — английский «сплин» — входила в моду. Свойственен ли сплин по преимуществу холостякам? Шамон утверждал, что в Англии из 20 человек, пораженных «отвращением к жизни», половина — холостяки. От меланхолии путь ведет к мизантропии, а оттуда — к преступлению.

Очевидно, что рассуждение Шамона весьма уязвимо. Даже если меланхолия и безбрачие действительно связаны, что из них причина, а что следствие? Потому ли упомянутые англичане подвержены сплину, что они не имеют семьи, или же склонность к меланхолии отвратила их от брака? Картуш и Мандрен стали преступниками из-за того, что были холостяками, или их образ жизни не позволил им завести жену и детей? Может ли преступник, находящийся в розыске, громогласно объявить, что в такой-то день в такое-то время он будет венчаться в определенной церкви? Это равноценно тому, как если бы он пошел и сдался властям. И уж, во всяком случае, неизвестно, излечились бы меланхолики и преступники от своих пороков, если бы вступили в брак.

Каким был брак в XVIII веке? Может быть, исходная причина стремления к холостой жизни кроется именно в этом? Браки заключались по настоянию родителей, не принимавших во внимание мнение и склонности детей. Это были, как правило, браки по расчету, и договор, заключенный в присутствии нотариуса, имел гораздо бо´льшую ценность, чем благословение священника. Брак не мог быть расторгнут, он заключался навеки. Когда жених или невеста оказывались лицом к лицу с незнакомкой или незнакомцем, которых отныне следовало называть супругой или супругом, а соединила их или некая политика семьи, или необходимость родить детей, или нужда в деньгах, единственным разумным решением было поселиться в разных помещениях. Богатые люди могли себе это позволить, бедные прибегали порой к доносам и обвиняли мужа в насилии, жену в измене, чтобы их упрятали за решетку. Брак в XVIII веке был не слишком заманчивой перспективой!

Писатели, привыкшие видеть суть проблемы изнутри, почувствовали это. Через некоторое время после спора в «Энциклопедическом журнале», 20 сентября 1775 года, театр «Комеди Франсез» поставил пьесу Клода Жозефа Дора «Холостяк» — комедию в стихах в пяти актах. Главный герой комедии, Тервиль, не принадлежит к тем сухарям, что предпочитают браку уединение. Он влюблен, но боится «скуки», «отвращения» к жене, которое может возникнуть в браке; «Как можно рисковать взять в жены ту, что любишь?» Друзья пытаются переубедить его. Старый холостяк Сенжеран, который страшится одинокой старости, пытается уговорить Тервиля: если брак — обуза в молодости, то холостая жизнь — обуза в старости. Обнажена истинная язва — не безбрачие, а браки по расчету.[286] Тервиля убеждают не размышления философов — они, наоборот, внушали ему отвращение к браку, а то, что его брак совершается по любви. Так вопрос о безбрачии превращается в вопрос о браке: бесполезно убеждать того, кто страшится брака, — надо заставить его влюбиться, а чтобы бороться с безбрачием, надо реформировать брак.

«У меня два сына. И оба — безумцы. Один безумно набожен, другой безумно увлечен стихами и театром». Один воспитывался у янсенистов, другой — у иезуитов. Первый связал свою жизнь с вычислениями, второй — со словесностью. Первый умер в том же доме, где и родился, в Париже, с видом на Сен-Шапель из окна. Второй всю жизнь переезжал с места на место. Первого звали Арман, второго — Франсуа, фамилия их отца была Аруэ. Франсуа прославился под именем Вольтера. Оба остались на всю жизнь холостяками.

Для потомков Арман Аруэ стал «братом Вольтера», но поначалу Франсуа, поэт, воспринимался всего лишь как брат «сборщика пошлин из счетной палаты». Арман был чиновником высокого ранга, унаследовавшим от отца должность и рабочее помещение в королевском дворце. Он выигрывал при сравнении с младшим, непутевым и почти лишенным наследства Франсуа, и вопрос о том, чья жизнь удалась больше, казался решенным. После смерти отца братья стали заклятыми врагами из-за завещания, по которому к старшему доля наследства отходила целиком, а младший мог получить свою только после рождения детей. Даже религиозные убеждения братьев были противоположны: воспитанник иезуитов стал убежденным скептиком, а воспитанник янсенистов проникся фанатичным благочестием. Франсуа писал пьесу «Магомет, или Фанатизм», а Арман принимал в это время в своем рабочем кабинете представителей запрещенной королем секты конвульсионеров из Сан-Медара.

Арман умер холостяком и, не имея прямых наследников, позаботился о том, чтобы Вольтеру не досталось ничего из семейного состояния. Он отдал распоряжение перевести после его смерти все движимое имущество в недвижимое, так чтобы брат мог получить лишь право пользования своей частью наследства. Арман умер в 1745 году в возрасте 60 лет; умирающий лежал один в комнате, окна которой выходили на Сен-Шапель, а в прихожей Вольтер спорил по каким-то вопросам богословия со священником, пришедшим дать умирающему последнее напутствие.[287]

Чиновники высокого ранга и те, кто работал в городской администрации, не были обязаны оставаться холостяками. Отец братьев Аруэ, занимавший тот же пост, что и Арман, был женат. Однако создается впечатление, что холостяков среди «людей в мантиях» — судей и городских должностных лиц — было немало, во всяком случае, часто встречаются рассуждения о том, что холостая жизнь подобает им более, чем семейная. Доводы приводятся традиционные: как может человек, на котором лежит забота о семье, полностью отдаться заботе о других (а именно это вменялось в обязанность судейским и административным чиновникам)? «Можно ли порицать достойных граждан, на плечи которых легла ответственность за сохранение порядка и благополучие народа, если они полностью отдаются своему делу и ради наилучшего служения ему отказываются от мелких радостей и забот, неотделимых от обустройства собственного семейного очага?»[288] Здесь мы видим опровержение расхожего представления: «холостяк — это эгоист». Наоборот, в заботе о других он не имеет возможности позаботиться о себе.

Холостая жизнь — разумеется, если она целомудренная и добродетельная, — становится знаком бескорыстия и готовит человека к служению на благо Справедливости: «Мужчина, что проводит жизнь в безбрачии, будет самоотверженно сражаться за короля, ибо он не отягчен любовью к женщине или заботой о детях, и единственная его цель — бороться с врагами во славу Государя и отечества. Если же это человек мантии, он более расположен поддерживать справедливость, ибо может воздавать ее всем по заслугам; он не отягчен корыстью».[289]

Откуда возникла в сознании взаимосвязь между службой в городском управлении и безбрачием? Быть может, она пришла из тех времен, когда знатоками права были клирики? Парижский парламент вплоть до революции сохранил некоторые следы ушедшей эпохи.

Со времени правления Людовика IX Святого во Франции начался процесс сокращения могущества отдельных феодальных сеньоров за счет усиления власти короля. Постепенно для того, чтобы вершить правосудие, стало недостаточно короля и пэров, и при дворе появились специалисты в области права, которых называли «магистры двора». Именно из них со временем сложился парламент. Профессионализация судебной власти завершилась к XIV веку, на смену пэрам в судах пришли советники парламента, хотя король и некоторые принцы имели право заседать в нем. Однако существовало светское и церковное право, и поначалу в парламенте заседали и миряне, и лица духовного звания, причем их было поровну. Но существование независимого церковного суда привело к тому, что надобность в советниках парламента — клириках стала отпадать, а количество их начало сокращаться, и места, предназначенные для советников духовного звания, все чаще занимали миряне. Тем не менее возможно, что в сознании людей членство в парламенте было по-прежнему сопряжено с духовным званием, а значит, и с безбрачием.[290] Насколько это представление соответствовало реальности, сказать трудно. По биографиям парламентариев можно определить, что они были женаты, раз упоминается жена, но отсутствие упоминания о ней, равно как и о детях, еще не может быть достаточным доказательством того, что тот или иной человек холост. Депутаты Генеральных Штатов, созванных в 1789 году, по большей части были женаты. Известны, однако, имена некоторых депутатов-холостяков, таких как нормандец Жан-Батист Флери (1734–1804). Он не был женат, имел неплохую карьеру за плечами: был парламентским адвокатом, советником-председателем соляного амбара в Арфлере и королевским прокурором в округе Монтивилье. За два года, что длился его мандат депутата, он стал мировым судьей в кантоне Монтивилье, но так и не женился. Холостяком был и знаменитый кулинар Брийа-Саварен (1755–1826). Он работал в городской магистратуре, некоторое время был представителем от третьего сословия и лишь перед самой смертью опубликовал прославившую его книгу «Физиология вкуса».

Однако королевская служба не ограничивалась парламентом, и бескорыстие не было основным мотивом для того, чтобы не вступать в брак. Мы уже говорили о том, как герои, подобные Эреку, не желали приносить брак в жертву своей репутации доблестного рыцаря. Королевский двор, такой, например, как Версальский, мог загубить самую блестящую репутацию и самые честолюбивые намерения, поэтому многие не рисковали ввязываться в брачный союз из страха, что он может помешать придворной карьере. Вот что пишет Лабрюйер, знаток придворных нравов XVIII века: «Свободный мужчина, без жены, имея некоторый ум и смекалку, может возвыситься над своим положением, войти в светское общество и сравняться с самыми знатными людьми. Однако если он женат, сделать это существенно труднее: брак расставляет всех людей по их чинам».[291] Старый довод, где «свобода» и «безбрачие» являются синонимами. Еще в античности так обосновывалась необходимость безбрачия для философов, в Средние века — для клириков, в XIX веке — для школьных учителей и учительниц (этих славных солдат Республики). В XX веке подобная идея стала мила некоторым управляющим больших предприятий по отношению к своим сотрудникам. Нельзя служить двум господам сразу, и великие дела, как и великие армии, словно ревнивые супруги, следят за теми, кто им служит.

Интересно, что идея безбрачия оказалась связана с двумя противоположными устремлениями: к крайнему эгоизму и к крайней самоотверженности.

Шарль-Огюст де Ла Фар (1644–1712) был отпрыском благородной семьи; он был представлен ко двору в 1662 году, но через два года по непонятным причинам впал в немилость. В таких случаях лучшим выходом оказывалась военная карьера.

Ла Фар вступил в армию волонтером и отправился на войну с турками. В те времена офицерские должности покупались, а у Ла Фара не было для этого достаточно средств. Но храбрость его была особо отмечена, и он начал восхождение по военной лестнице. Знаменосец роты жандармов дофина, потом младший лейтенант той же славной роты, он участвовал в Голландской кампании 1671 года, во Фландрской кампании 1674 года и в Эльзасской кампании, где сражался поочередно с маршалом де Тюренном и маршалом Люксембургским. Так он сражался то в одной, то в другой кампании, переходя от командования ротой к командованию полком, и, дослужившись до лейтенанта, имел все основания рассчитывать на следующее звание — бригадира. Однако ему было отказано, и, рассердившись, Ла Фар продал патент лейтенанта и в 1677 году вступил в общество либертенов Тампля. Он мог стать тем самым холостяком-либертеном, о которых мы уже писали, но в 1684 году его судьба сделала еще один поворот: он женился на мадмуазель де Вантле с богатым приданым и смог купить себе наконец должность капитана гвардейцев герцога Орлеанского, брата короля. Однако он более не участвовал в сражениях и вел жизнь преуспевшего распутника, которого любовницы интересуют гораздо больше, чем поля сражений.[292]

Придворный, солдат-холостяк, женатый офицер — таковы были чаще всего этапы карьеры военного в XVIII веке. Опасные кампании и тяготы военной карьеры плохо сочетались с семейной жизнью, поэтому солдаты и низшие офицеры, как правило, были холосты. Старшие офицеры обычно командовали издалека, если только не шла война, и могли быть женаты. «Брак размягчает сердца» — таково было все еще живучее представление, определяющее негативное отношение к женатым военным. Так, Пишон в 1765 году, выступая против безбрачия, признает, что оно необходимо для священников, должностных лиц («священнослужителей справедливости») и военных: «Разве славная и опасная профессия Воина, стоящего непосредственно на службе Принцу и Отечеству, не должна будить в сердцах отвагу, а не нежное чувство любви, отвлекающее воинов от ежедневного несения службы?»

Здесь приводится психологическое обоснование: предполагается, что чувства, которые испытывает военный, рискующий жизнью за короля, неизмеримо выше, чем эгоистическое стремление сохранить свою жизнь ради семьи. Рядом с этим обоснованием появляются и размышления о чести: «Можно ли стерпеть, чтобы честь, что воодушевляет все деяния и возвышает сердца над повседневностью, спустилась в мир обыденных забот и изнеженных удовольствий, чуждых солдату на поле боя, где все существо его предано героическим свершениям?»[293] Об «изнеженности», размягчающей сердце солдата, говорил еще Ганнибал в Капуе. Однако не следует думать, что боязнь «изнеженности» означает необходимость оградить солдата от любовных удовольствий. Почти любая культурная традиция достаточно терпима в отношении любовных приключений военных, лишь бы они вели себя лихо, «по-гусарски». Гораздо большую опасность представляет супружеская жизнь и наслаждение отцовством, превратившее, как считают, Генриха IV в послушное и податливое существо. «Брак размягчает солдат и придает им робость».[294] Кроме того, возвышенное представление о браке предполагает, что ни муж, ни жена не принадлежат сами себе, поскольку они «отданы» друг другу. Так разве можно рисковать жизнью, которая принадлежит не тебе, а твоей супруге? Холостяк более предан отечеству, так как имеет право рисковать жизнью, принадлежащей ему самому и больше никому.[295]

Надо сказать, что мнения по поводу безбрачия военных не одинаковы и до сих пор. Эгоизм холостяка как аргумент в пользу безбрачия военного легко может стать аргументом для противоположного утверждения: «Холостяк может скорее оказаться трусом, ибо сражается только за себя».[296]

Жизнь Пьера Амбруаза Шодерло де Лакло (1741–1803) дает моралисту пищу для размышлений. Выходец из мелкого дворянства, Шодерло де Лакло окончил военную школу Ла Фера и вел обычную жизнь гарнизонного офицера, переезжающего из города в город и меняющего привязанности одну за другой. Он побывал в Туле, Страсбурге, Гренобле, Безансоне, Валансе, на острове Экс… Он пишет галантные стихотворения и эротические сказки и вынашивает шедевр — «Опасные связи», вышедший в 1782 году. Роман, исполненный цинизма распутника, принес Шодерло де Лакло скандальную славу; его стали приглашать в светские салона Ла-Рошели, где он встретился с Мари-Суланж Дюперре. От их связи родился внебрачный ребенок. Но Шодерло де Лакло не повел себя как Вальмон — он женился на Мари-Суланж в 1786 году, а в 1788 году оставил военную службу и стал секретарем герцога Орлеанского. Революция и империя отрывали его на какое-то время от мирной жизни, однако, по-видимому, он познал настоящее супружеское счастье, пришедшее после любовных побед бурной молодости.

После всех превратностей конца XVIII века и наполеоновских войн военная карьера стала представляться не столько опасным делом, сколько захватывающим приключением. Наполеоновские солдаты рассыпались по всей Европе вплоть до Египта, их кочевая жизнь никак не располагала к вступлению в брак. Образцом военного, так и не успевшего жениться между походами, может служить военный инженер Жан-Мельхиор Дабади (1748–1820). Во времена королевства он служит в Америке (с 1781 по 1783), в революцию — на севере Франции и в Вандее (1793), при консульстве — в Италии (1801), а при империи — в Голландии, Германии (1805), Испании (1808–1809). В 1807 году он стал бригадным генералом, в 1810 — бароном Империи. В 1815 году, после падения императора, он вышел в отставку. В 67 лет думать о создании семьи было уже поздно.

Во второй половине XVIII века философы заговорили об издержках безбрачия военных. В полемическом запале аргументы против безбрачия высказывались с той же яростью, что ранее — аргументы за него. Вольтеровский «рассудительный человек» говорит так: «Пусть ваши солдаты женятся. И они не дезертируют с поля боя. Привязанность к семье создает и привязанность к отечеству. Холостой солдат — это частенько бродяга, которому все равно, будет ли он служить неаполитанскому королю или королю Марокко. В Древнем Риме воины были женаты; они сражались за своих жен и детей и брали в плен жен и детей других народов».[297] Такого же мнения придерживается «человек с 40 экю» (как мы бы сказали сейчас — среднестатистический человек, так как в XVIII веке именно 40 экю составляли средний доход на душу населения). «Солдат-гражданин имеет семью и сражается за жену и детей. Если бы по воле Господа все труженики и все солдаты женились, они стали бы добрыми гражданами».[298]

Подобные размышления не случайно появились у философа — друга Фридриха II (1740–1786). Вольтер опирается здесь не только на сведения о римской республике эпохи Цинцинната, но и на недавно проведенную в прусской армии реформу. Эта реформа предполагала гибкую призывную систему: молодые мужчины в возрасте от 18 до 40 лет подлежали мобилизации на два года для обучения военному делу, а затем призывались только на весенние и летние маневры по два месяца в году. Таким образом, солдаты могли жениться и жить обычной семейной жизнью в родном краю. Во время военных кампаний жены могли следовать за мужьями, если они готовы были стирать белье и ухаживать за ранеными.[299] Когда в 1788 году Мирабо предложил создать во Франции призывную систему, он опирался именно на этот прусский опыт.

Однако Франция пошла по другому пути: создание национальной гвардии в 1789 году, введение всеобщей призывной системы в 1793 и 1798 годах и призыва по жребию в 1802 году не предполагали, что военная служба может быть периодической. Женатые мужчины призыву не подлежали, таким образом, армия была по-прежнему армией холостяков. Не будем забывать, что все это время Франция жила в состоянии войны, и шансы вернуться со службы домой были невелики. С другой стороны, призыв холостяков привел к увеличению числа браков, во всяком случае в годы мобилизации. Однако когда мобилизация заканчивалась, количество браков резко уменьшалось: политическая нестабильность не благоприятствует бракам, хотя угроза военной службы заставляет холостяка жениться.

Правительство Реставрации не приветствовало систему призыва, но вынуждено было прибегнуть к ней, так как желающих служить в армии по собственной воле оказалось недостаточно. Последующие режимы, вплоть до Третьей республики, также прибегали к системе призыва по жребию, которому подлежали и женатые, и холостяки, но те, кто был призван, не имели права жениться до окончания срока службы. Тот, кто вытащил несчастливый номер и не имел средств, чтобы найти себе за деньги замену, уходил в армию на достаточно долгий срок — от 6 до 9 лет,[300] в течение которого он не имел права жениться. Таким образом, средний возраст вступления в брак стал более поздним — 26–28 лет.

Во время Второй империи заметно упала рождаемость и общественное мнение опять стало высказываться против безбрачия военных. В 1867 году Леон Ле Фор утверждал, что 80 тысяч солдат, «насильно оставшихся в холостяках», хоть и женились, но слишком поздно, и от того имеют гораздо меньше детей, чем могли бы. По его мнению, увеличение численности армии за последние 40 лет привело не только к еще большему увеличению среднего возраста вступления в брак, достигшего 30 лет, но и к вырождению нации. В возрасте, наиболее благоприятном для зачатия детей, мужчины уходят в армию, а женятся или совсем молодые юнцы, неспособные еще породить крепких детей, или старые солдаты, зараженные опасными болезнями.[301] Кроме того, слишком долгий срок службы приводит к тому, что, вернувшись домой, молодой человек с трудом привыкает к гражданской жизни. Демобилизованный солдат редко возвращается к тому делу, каким занимался до призыва, предпочитая за деньги опять наняться вместо кого-либо в армию. «Так мы получаем ни к чему не пригодных холостяков».[302] Что же касается офицеров, то «частая смена гарнизонов, драконовский устав» заставляют отложить вступление в брак до отставки. Во время службы офицер или «становится усердным посетителем борделей», или «сожительствует с какой-нибудь женщиной до тех пор, пока связь не становится слишком явной».[303] Мрачная картина, нарисованная Ле Фором, отчасти объясняет, почему в XIX веке на холостяков налагаются существенные штрафы и налоги.

Ситуация еще более усугубляется, когда через три года французская армия в противостоянии с прусской терпит поражение. Женатые солдаты разбили холостых солдат! «Наши правители, наши законодатели вообразили, что насильственное безбрачие усилит могущество французской армии». И вот Пруссия показала, что женатые мужчины «могут сражаться и блюсти дисциплину не хуже, а то и лучше, чем холостые».[304]

Действительно, в Пруссии к 1870 году сохранилась система, введенная при Фридрихе: два года безбрачия во время обучения военному делу и возможность жениться для тех, кто находится в резерве. И снова одним из доводов выступает угроза вырождения нации: девушки вынуждены выходить замуж или за тех, кто не годен к службе, или за престарелых, зараженных венерическими болезнями демобилизованных солдат. Разумеется, нельзя отменить военную службу, так как это ослабит Францию в непростое для нее время. Но почему бы не сократить срок пребывания в армии за счет усиления спортивной подготовки учеников школ и лицеев, тогда при обучении призывников не придется тратить время на то, чтобы привести их в соответствующую физическую форму?[305]

Для других более актуальны соображения реванша: немецкие солдаты, завоевавшие в 1870 году Францию, были женаты. «Почему бы и французам не перенять их опыт, чтобы быть такими же сильными, когда наступит час реванша?»[306]

Эти призывы были услышаны. По закону 1882 года вводится новый принцип жеребьевки: счастливые номера предполагают год службы, а несчастливые — пять; в 1889 году срок службы по несчастливым номерам сократится до трех лет, а в 1905 году вводится всеобщая воинская повинность с гибкой системой варьирования срока службы.[307] Отныне служба в армии лишь ненадолго откладывает реализацию намерения жениться, кроме того, всеобщий характер службы делает всех в равной степени достойными женихами.