История безбрачия и холостяков

Глава 5 СОВРЕМЕННЫЙ ХОЛОСТЯК

«В будущем мужчина станет женщиной», — поется в песне Арагона 1963 года. Тогда такое пророчество не выглядело странным: изменение роли женщины во всех областях общественной жизни наложило отпечаток на умонастроения XX века. Не прошло оно бесследно и для истории безбрачия. До XX века образ холостяка, чаще всего негативный, был принципиально разным для мужчин и для женщин. Одинокий мужчина виделся активным, хотя и эгоистичным человеком (распутник, денди, старый холостяк); одинокая женщина — пассивная и иссохшая (старая дева). Но вновь принятый закон о разводе (1884), расширение круга профессий, куда женщинам был открыт доступ, наконец, сложившийся образ достойной и благородной одинокой вдовы (причем молодой вдовы), потерявшей мужа на войне, — все это мало-помалу привело к переоценке роли одинокой женщины в обществе. Можно считать, что между Флоренс Найтингейл и Бриджит Джонс пролегает пропасть, но можно увидеть здесь и преемственность.

На двери ее кабинета было написано просто «Мадмуазель», и так ее и звали; иногда — по образцу двоюродной сестры Людовика XIV и в знак признания ее заслуг как покровительницы художников — ее называли «Великая Мадмуазель». Речь идет о Габриэль Шанель (1883–1971), которой Этьен Бальзан дал прозвище Коко, о той, что стала самой знаменитой незамужней женщиной своего века.

Шанель родилась в Сомюре. Мать ее была неприметной женщиной, отец — ярмарочным торговцем; он часто бывал в отлучке и бросил детей после смерти жены. Габриэль к этому времени исполнилось 12 лет. Шесть лет она провела в приюте для сирот, а затем ее отдали в мастерские, изготовлявшие фурнитуру для швейных фабрик в Мулене. Она привлекала внимание офицеров гарнизона, стоявшего в городе; ею увлекся Этьен Бальзан: он унаследовал текстильный завод, а в то время проходил военную службу. Габриэль поехала за ним в Руайе, они появлялись вместе на ипподромах вблизи Парижа, где во время скачек собиралась самая роскошная публика. Шанель долго еще могла вести жизнь «дамы полусвета» и быть объектом хроники светской жизни Безумной Эпохи. Но у нее был другой характер. Поняв очень быстро, что она «не из тех, на ком женятся», она не захотела быть и «той, кого содержат».[308]

Бальзан, а затем и англичанин Артур Капель, первая большая любовь Габриэль, помогли ей открыть и обустроить собственное модное ателье на улице Камбон в Париже. Шанель занялась высокой модой и вскоре смогла вернуть Капелю долг. Он не рассчитывал, что деньги будут ему возвращены, и понял, что, несмотря на прозвище Коко, Шанель менее всего похожа на кокотку, кем ее слишком многие хотели видеть. Но она все еще была «не из тех, на ком женятся». Ее «парень», как она его называла, в 1918 году женился на девушке своего круга и вскоре погиб в автокатастрофе, оставив Шанель безутешной. Потом она несколько раз безуспешно пыталась выйти замуж. Ей делал предложение герцог Вестминстерский, но Габриэль уже было 45 лет, и она не могла бы родить ему долгожданного наследника. Намечалась свадьба с художником Ирибом, но он скоропостижно умер. Любовь к немецкому дипломату и непонятная миссия, которую она выполняла при Черчилле, привели к тому, что Коко после войны была изгнана из Франции. «Великая Мадмуазель» вернулась в Париж только в 1953 году, прославилась в 1955 году своим знаменитым классическим костюмом и в 70 лет снова стала королевой парижской моды. Она не имела права взять чье-либо имя в качестве жены, но ее именем был назван женский стиль века.

За полстолетия Шанель удалось полностью изменить облик женщины: она ввела в моду строгие, порой даже скупые линии силуэта, но при этом добилась освобождения тела от корсета, в который слишком щепетильная мораль заковала женщину. Она ввела в высокую моду удобные, но до этого не слишком почитаемые ткани: трикотаж, джерси. Она была деловой женщиной и вела свои дела с железной хваткой; она знала толк в рекламе: дать духам то же название, что и одному из образцов моделей высокой моды, причем название простое и завораживающее своей непонятностью — знаменитые «Шанель № 5» — в этом было гениальное прозрение! Коко Шанель ломала все клише, и само это делало ее неповторимой. Она не стремилась к безбрачию, но, когда лицемерный век вынудил ее к этому, она извлекла из безбрачия особую энергию, способную победить любое лицемерие.

Безумные годы, те самые, на которые пришлась молодость Коко Шанель, переменили привычные представления о женщине. Прежде идеи феминизма вспыхивали ярким светом и быстро гасли дважды — в революциях 1789 года (Олимпия де Гуж, Теруань де Мерикур) и 1848 года (Флора Тристан, Жорж Санд). В Третьей республике идеи феминизма стали понемногу овладевать умами на фоне долгого мирного периода жизни общества. Женщины выходили замуж, чтобы обрести социальный статус, избавиться от опеки отца или родственников. «Старые девы», как правило, оставались в лоне семьи и жили под опекой родителей или брата. А от опеки мужа женщину могло избавить или вдовство, или развод, восстановленный законом Наке в 1884 году. Развод освобождал женщину и не предполагал, что она должна вернуться под чью-либо опеку. Не случайно именно после принятия закона о разводе многие женщины задумались о своих правах, хотя доля разведенных от общего числа женщин и была весьма мала (одна на тысячу в 1891 году).

Для женщины, стремящейся к независимости, положение разведенной наиболее благоприятно. В пьесе «Жан с Луны» (1929) Марселя Ашара описана легкомысленная женщина Марселина, которая вместе с братом живет на средства любовников; она меняет их одного за другим. Она выходит замуж за того, кто более всех влюблен в нее, — Жана с Луны, но вскоре уходит от него. Однако брат Марселины приходит к Жану и благодарит его: «Спасибо тебе хотя бы за то, что ты взял ее в жены. От всей семьи! Что бы она теперь ни делала, на семью не ляжет позор — она теперь просто разведенная!» Брат Марселины имеет в виду, что теперь она своим поведением не сможет опорочить имя отца, и никто не упрекнет семью за ее поведение. Разведенная пользуется большей независимостью, чем незамужняя. Как ни странно, именно отцовская опека кажется самой тяжелой. Еще в 1949 году Симона де Бовуар отмечала, что многие девушки выходят замуж, «чтобы стать свободными».

Таким образом, закон Наке стал важной вехой в деле женской эмансипации. Оказалось, что тот самый «третий путь», о котором речь шла с XVII века, состоит не в безбрачии, а в разводе. И женская эмансипация начинает после этого быстро развиваться. В 1896 году образуется Лига освобождения женщин, хотя борется она в основном против корсета. Некоторые самые смелые женщины перенимают мужскую манеру поведения: они коротко стригут волосы, как Колетт, сделавшая это в 1902 году, или носят мужскую одежду, как Рашильд, та же Колетт, Матильда де Морни, Мадлен Пеллетье или Арриа Ли. В 1904 году к столетию существования Гражданского кодекса был приурочен акт его публичного сожжения: женщины отказались быть угнетаемым меньшинством.

В кругу художников и натурщиц, журналистов и писателей, светских дам и дам полусвета возникла мода на женскую независимость. Она охватила также и те профессии, что считались либеральными: врачей, адвокатов, проникла даже в сферу государственного образования. «Новые женщины» больше не довольствуются вторыми ролями, они хотят «ездить по свету и любить тех, кого им вздумается. Одни восхищаются ими, другие поносят, но в любом случае „новым женщинам“ приходится нелегко».[309] Путь к свободе — это путь одиночества. Однако новый закон об ассоциациях (1901) позволяет преодолеть одиночество незамужних и разведенных женщин.

Завоевание свободы проходит легче для тех, кто не боится шокировать общество неординарным поведением, отказывается от замужества и традиционной сексуальной ориентации. «Мужеподобие в разной степени проявления становится отличительным знаком борцов за Женское равноправие».[310] Для одних, как для Матильды де Морни, носить мужскую одежду означает создать «женщину-денди». «Амазонки» 1910-1920-х годов — Натали Клиффорд-Барни, Рене Вивиан, Гертруда Стейн и их подруги, эти художницы, последовательницы стиля модерн или авангарда, лесбиянки, иностранки, известные «всему Парижу», хотят жить как мужчины во всем:[311] быть феминисткой и быть лесбиянкой для некоторых означает одно и то же. В 1912 году знаменитый немецкий врач А. фон Молль осудил женскую эмансипацию за то, что она приводит к мускулинизации женщины, смене половой ориентации и нарушает детородную функцию.[312]

Для других женщин, таких как проповедница девственности и безбрачия Мадлен Пеллетье, речь идет о требовании одинаковых прав с мужчинами. Однако и те и другие говорят об одном: современная женщина не хочет жить в браке, лишающем ее прав.

Некоторые из феминисток прошли через брачное иго, среди них Матильда де Морни, разведенная с мужем, маркизом де Бельбеф, в 1903 году, или Колетт, которая ушла от мужа Вилли в 1907 году и развелась в 1910. В романе «Бродяга» она говорит о «супружеском очаге», который покинула ее героиня Рене: «Я уже не так молода, не так восторженна, не так великодушна, чтобы снова ввязаться в брак, в совместную жизнь, если вы хотите так ее назвать. Дайте мне жить в одиночестве и ждать того, кто возьмет меня в гарем. Я жду от него только страсти, только ласки. От любви я хочу только самой любви!»[313]

В начале XX века, в переходную эпоху смены ценностей, романистка обозначила, какими чертами характера должна обладать девушка, стремящаяся к браку: быть восторженной, невинной и по-детски наивной. В среднем девушки, вступающие в брак, еще очень юны. Большинство из них не работают и избавлены от необходимости зарабатывать на жизнь. Что знают они о жизни, вступая в брак? Зато к 30 годам те из них, кто обрел независимость и может заработать на жизнь, не имеют никакого желания возвращаться к «семейному плену». Культ любви, расцветший со времен романтизма, также опорочил образ брака. Сколько женщин, подобных Эмме Бовари, могли бы сказать: «От любви я жду только самой любви»?

Некоторые, как Айседора Дункан (1877–1927), отказались от семейной жизни, даже не испытав ее, так как видели в ней «рабство, уготованное женщине». Надо сказать, что Айседоре Дункан было с кого брать пример. Она родилась в Сан-Франциско, ее мать была ирландкой-католичкой, но, разочаровавшись в муже, развелась с ним, стала атеисткой и одна воспитала четверых детей. Очень рано Айседора Дункан решила посвятить свою жизнь борьбе против брака за эмансипацию женщин. В 12 лет она поклялась «никогда не унизиться до положения замужней женщины».

Ее образ жизни действительно мало сочетался со стабильностью семейной жизни. Она объездила весь свет, побывала в Америке, Великобритании, Франции, Германии, Австрии. Все столицы мира аплодировали танцовщице, освободившей танец от академических традиций. Она известна своими скандальными любовными связями и шокирующими выступлениями в ассоциациях, где она пропагандирует свободный танец и свободу женщин. Но старые представления еще живы и преследуют ее: в Будапеште известный актер просит ее выйти за него замуж при условии, что она бросит собственное искусство и станет работать с ним, подавая ему второстепенные реплики. Такое требование разбило их союз.

Наконец она согласилась выйти замуж за русского поэта Сергея Есенина, и в 1921 году брак состоялся, но он был зарегистрирован в Советской России, уничтожившей традиционное представление о браке. На документе о заключении брака за подписями супругов следовала отпечатанная формулировка: «Эта подпись не влечет за собой никаких обязательств сторон по отношению друг к другу и может быть в любой момент аннулирована». По собственному утверждению Дункан, «современная освобожденная женщина может согласиться на брак лишь при таком условии, а я могу скрепить своей подписью лишь брак, заключенный в такой форме».[314]

То, что Айседора Дункан пережила, о чем она говорила на лекциях, другие провозглашали в романах и эссе. Правда, некоторые выступали с иных позиций. Мария, героиня романа «Женщина-девственница» Мадлен Пеллетье (1933), романа во многом автобиографического, поддерживает отказ от брака, основываясь на том же, что и Айседора Дункан, убеждении: «Женщина — служанка мужчины, а я не хочу быть служанкой». Однако, как это видно из названия романа, свобода женщины не означала здесь разнузданной сексуальной свободы. Радикальная феминистка Мадлен Пеллетье предлагала женщине отказаться не только от брака, но и от любви: «Марии умственная жизнь заменила любовь, но немногие способны на это». Она не обобщает, признавая, что пока дело обстоит именно так. Самые отважные из женщин призваны доказать своим примером, что мужчина — не единственное прибежище женщины: «Когда-нибудь в будущем женщина сможет рожать детей, не ущемляя своей свободы». Ну а пока героиня романа довольствуется тем, что берет на воспитание дочь своей подруги, умершей в родах, и воспитывает ее как мальчика![315] Значение, которое Мадлен Пеллетье придает девственности, то, что ее героиня жертвует своими интересами ради высшей цели, ради будущего, до которого ей не суждено дожить, — все это дает возможность вписать роман в традицию изображения христианской мученицы.

В романе Марселя Прево «Сильные девственницы» (1900) те же идеи развиваются в откровенно христианском ключе. Феминистки, героини романа, жертвуют возможностью любить ради «дела» — школ профессионального обучения для бедных девушек: «Наше время — это время борьбы, и надо быть свободной, чтобы вступить в священную фалангу». Идеал этих женщин — жизнь «мирских монахинь, у которых нет другой семьи, кроме тех девушек, что они воспитывают». Они хотят, чтобы «сильная девственница» стала идеалом «женщины будущего», и знают, что общество должно обновиться. Они мечтают о «Еве будущего», которая сможет выйти замуж в том обществе, где «сильные девственницы» составят женскую элиту. Одна из героинь не устояла перед чарами художника из Финляндии и попыталась вступить с ним в мистический брак, но союз распался, как только поцелуй художника выдал, что в нем дремлет затаенное сексуальное влечение. На протяжении двух томов художник за долгие годы разлуки сумел «изжить в себе то дурное наследие, что заставляет мужчину склонять женщину под ярмо», и новые Адам и Ева женятся, мечтая о «Граде будущего».[316] Христианское самоотречение позволяет преодолеть чувственность и отмыть мужчину от первородного греха («дурного наследия»), который и является причиной власти мужчины над женщиной в браке. Соотнесенность с Евой и Градом будущего, страстотерпие Леа, умершей вскоре после замужества, провал земного «дела» дают возможность вписать роман в рамки учений социального христианства конца XIX века.

Не все феминистки так непреклонны, как героини романов Прево и Мадлен Пеллетье. Мария, героиня «Женщины-девственницы», признает это, рассказывая, как подруги убеждают ее выйти замуж, ведь «феминизм не запрещает замужества». «Мой феминизм запрещает», — отвечает Мария. Эту позицию она отстаивала с 1908 года в эссе «Женщина в борьбе за свои права»: «Что касается брака, мы, разумеется, стоим за его отмену. Если женщина сможет работать и зарабатывать наравне с мужчиной, отпадет необходимость в том, чтобы фиксировать союз мужчины и женщины, он станет добровольным делом двух личностей, их частным решением».[317] Она требует, чтобы женщина имела право выбирать между отказом от любви и сексуальной свободой с рождением детей или без них, причем обязанность воспитывать детей ложилась бы не на нее, а на общество. Даже мужчины никогда не пользовались такой свободой.

В ожидании этих перемен и для того, чтобы сделать свое учение как можно более привлекательным, она призывает к забастовке чрева: «Разумеется, необходимо обеспечить существование последующих поколений, но для того, чтобы его обеспечить, вовсе не нужен целый пол, то есть половина существующего поколения». Кроме того, по ее убеждению, снижение рождаемости есть признак высокой цивилизованности общества: «Уменьшение населения служит к чести нации, оно означает рост благосостояния и умственных способностей граждан».[318] Интересный аргумент, заставляющий вспомнить о недавней истории безбрачия и мальтузианстве.

Эта апология безбрачия, вписанная одновременно и в христианские идеи, и в концепции неомальтузианства, становится популярной с конца XIX века. В обстановке нагнетания военной опасности и социальной напряженности контроль за рождаемостью, как кажется, способен снизить риск новой войны и государственных переворотов, поскольку заработная плата сможет повыситься. Эти идеи поддерживают анархисты и синдикалисты: они выступают не за безбрачие, а за противозачаточные меры и противостоят лозунгам о повышении рождаемости, выдвигаемым реваншистами.

Первая мировая война ознаменовала решительный поворот в истории феминизма и женского безбрачия. Массовая гибель молодых мужчин обрекла на вдовство или безбрачие добрую половину женщин. «Юноши моего возраста почти все погибли, — говорит героиня романа Женевьевы Дюамеле в 1919 году. — Их называют поколением, принесенным в жертву. Что ж, мы, девушки, станем поколением жертвующих. Тот, кто мог бы меня полюбить, пал на поле боя. Мы будем легионом вдов, никогда не бывших невестами». Подобные утверждения уже звучали после наполеоновских войн, но тут появился один существенный оттенок: невозможность найти мужа привела к тому, что женщины в отсутствие мужчин научились брать ответственность в свои руки, в частности в сфере экономики. И теперь женщинам казалось вполне естественным, что они должны пользоваться равными с мужчинами правами.[319]

Сразу после войны количество заключенных браков сильно возросло, что, очевидно, было связано с тем, что состоялось оформление браков, соглашение о которых было заключено еще до войны. Однако во всех воевавших странах очень высок процент одиноких женщин — вдов, незамужних, разведенных; их количество возрастает в невероятной пропорции, «и это явление снова притягивает внимание общества к проблеме прав женщин».

Через 20 лет после «безумной эпохи» отважные поступки самых смелых женщин стали расхожей модой начиная с одежды и прически. В 1924 году выходит скандальный роман Виктора Маргеритта «Гарсонетка», после которого женский тип, родившийся еще в конце XIX века, обретает невиданную популярность. Героиня романа, независимая женщина Моника, зарабатывает себе на жизнь ремеслом оформителя. В конце романа торжествуют нравственные ценности: светская дама, имевшая множество любовников, очищается в любви военнопленного, простившего ей все былые прегрешения. Для автора романа незамужняя женщина и свободная женщина — это не одно и то же. Между тем в 1920-е годы мужчин, вернувшихся из плена, не хватало на то, чтобы наставить на «путь истинный» всех легкомысленных женщин. Однако нравственный пафос романа был вознагражден: через год после выхода в свет автор был удостоен ордена Почетного легиона, и этому немало способствовал Анатоль Франс.

Отметим, что в 1920-е годы революционные изменения произошли в самом женском облике: короткая стрижка, короткая юбка, тонкая талия, освобожденная от корсета, — все это придавало женщине нового типа некоторую асексуальность. История костюма выходит за рамки изучения безбрачия, однако нельзя не заметить, что рост числа женщин, вынужденных жить в одиночестве сразу после войны, разбил в пух и прах старый снобизм относительно веяний моды еще 20-летней давности, а с ним разлетелись и старые предрассудки относительно безбрачия.

Свидетельством тому может служить книга Эдуара Монтье, директора пансиона филиппинок в Руане, «Письмо о любви той, кто не выйдет замуж». В этой книге звучит сочувствие к тем, кого принято было называть «старыми девами»: «Их никто не хочет взять под защиту». У них нет достойного статуса солдатской вдовы, но у многих на войне погибли женихи, а новых они так и не нашли. Некоторые занялись делом, пригодным для незамужних, например стали школьными учительницами. Еще 20 лет назад сама эта профессия вызывала насмешки у тех, кто считал, что девушки не должны получать образование.

«Письмо» Монтье — не единственный пример такого рода. Аббат Гримо советует женщинам — «жертвам войны», обреченным на одиночество, заняться борьбой с «тяготами и невзгодами, порожденными войной». При этом они должны противостоять искушению и не обращаться к мужским профессиями, ибо в них «нравственное падение» для женщины, тем более что нет недостатка в делах, где требуется женская забота и внимание: «Врачевать раны общества — вот в чем ваша слава и ваша месть войне-убийце».

Так обретают статус добропорядочных женщин те, кто не вышел замуж и исполняет свой долг. Однако монастырей, чтобы их вместить, мало, а нравы мирской жизни могут их испортить. И наставник филиппинок предупреждает: остерегайтесь перенимать мужские манеры. Не порочьте любовь развратом, но и не становитесь сварливыми и озлобленными на весь свет из-за того, что вам не удалось выйти замуж. Монтье противопоставляет «идеальную старую деву, приятную и способную внушать любовь» девственному идеалу Мадлен Пеллетье и любви, свободной от обязательств, которую проповедовала Айседора Дункан: «Вы можете стать цветком, что не вянет и не осыпается, что обращает свою чашечку к небу и пьет одну лишь небесную росу». Никаких сожалений о неудачной жизни, а только просветленное приятие своей участи жертвы: «Вы должны быть самими собой, вы должны свободно принять решение оставаться в девушках, а потом — стать старыми девами, и тогда вы сможете вкусить от небесных радостей». Здесь нет места бальзаковским призракам старых дев — иссушенных и сварливых. Безбрачие опять стало идеалом женщины, но отсутствие надежды не означает, что она должна вечно предаваться сожалениям. Время останавливается для девушек без мужей, и эту остановку надо принимать с достоинством: «Скоро вы станете старыми девами. Может быть, через несколько лет, может быть, совсем скоро».[320] И вот время уходит.

Законодатели и общественное мнение Третьей республики должны были, пусть и нехотя, приспосабливаться к новым условиям. Традиционное презрение к незамужним девушкам, отпраздновавшим святую Екатерину, постепенно уступало место новым веяниям. До войны 1870 года на работающих женщин смотрели косо. Исключением были швеи, так как их занятие традиционно считалось женским, а сами швеи-«гризетки» всегда были в особых доверительных отношениях с дамами-клиентками из добропорядочных буржуазных семей. Во всех остальных сферах профессиональной деятельности работа считалась исключительно мужским делом. С презрением смотрело общество на женщин-рабочих, причем презрение к низшему классу и презрение к слабому полу накладывались друг на друга. С презрением смотрело общество и на тех женщин, что осмелились посягнуть на «благородные» мужские профессии: адвокатуру, медицину, писательское ремесло. Долгое время женским родом от слова «врач» было «колдунья», а от «писатель» — «синий чулок».

С этой точки зрения в 1870 году XIX век завершился. Во время войны мужчин не хватало, и Мадлен де Бре стала первой женщиной, принятой в больницу на должность временного врача-интерна. Война тоже была временной, и когда она в 1871 году окончилась, медицинская карьера Мадлен де Бре была насильно прекращена во избежание нежелательного прецедента.

Но уже через год среди студентов-медиков было столько девушек, что им разрешили сдавать экзамен на звание экстерна при условии, что они не будут претендовать на интернатуру. В 1885 году женщинам было разрешено держать экзамен и на должность интерна.

Однако профессия врача все еще остается преимущественно мужской. Иначе обстояло дело там, где образ профессии отчасти соответствовал образу женщины, не реализовавшейся в материнстве: учительница, санитарка, работница служб социального обеспечения. Закон об ассоциациях 1901 года нанес сокрушительный удар по религиозным орденам и в то же время создал насущную потребность в женщинах-работницах, которые занимались бы тем же делом, что до сих пор выполняли сестры-монахини. «Одним росчерком пера государство отменило конгрегации, занимающиеся образованием молодежи, независимо от того, было ли у них на то разрешение. От образования перешли к уходу за больными и беспомощными. Вскоре монахини, в которых так силен дух жертвенности, что приводил их в больницы, приюты для бездомных и сирот, где они проявляли чудеса милосердия и самоотречения, оказались не у дел. Кто же заменит их? Старые девы»,[321] — так без тени иронии пишет аббат, знающий, как много нуждающихся в помощи и как много старых дев, готовых эту помощь оказать. Оставив в стороне иронию, мы тоже должны признать, что в его размышлениях есть свой резон. В профессиональной и корпоративной жизни общества холостяки обоего пола пришли на смену монахам и монахиням, и общество ощутило насущную потребность в них.

Подобные идеи уже давно носились в воздухе. В 1912 году Антуанетта Монтодри описала в романе старую деву, для которой преданность и самопожертвование становятся заменой материнского чувства. Ее героиня случайно оказывается в приюте для оставленных родителями детей. «Раз у нас нет детей, мы должны стать приемными матерями и устыдить тех матерей, что уклонились от своего долга […] тысячи старых дев последуют нашему примеру […]. На губах каждой женщины дремлет поцелуй любви, и те, кто не может дать его супругу, поцелуют ребенка. И мы увидим легионы старых дев, которые будут баюкать легионы ангелов». Здесь, конечно, видна христианская символика, и залогом добродетельности приемных матерей оказывается то, что они девственны. Однако заметим, что они хотят вписаться в общественную жизнь, а не уйти в монастырь, как сделали бы, наверное, старые девы предыдущего поколения. В «Мемуарах старой девы» Рене Базена рассказывается и о тех старых девах, что укрылись в монастыре, и о тех, кто стремится жить в миру и заботиться о бедных — в книге это предстает как занятие почти равнозначное монашескому призванию.[322]

Когда Третья республика ввела обязательное образование, ей понадобилось множество старых дев. Школьных учителей называли «гусары Республики», они исполняли таким образом извечный долг мужчины — охранять отечество; в ответ на это учительницы исполняли не менее важный, но более женственный долг перед отечеством — охранять и развивать французскую культуру.

Это исключение из общего правила, запрещающего женщинам работать, было сделано на основе все тех же принципов, что проповедовали сестры-монахини предшествующих поколений: в тех, кто воспитывает молодежь, расцветает нереализованное материнство. Исключение из правил только подчеркивало правило, по которому женщины могли заниматься лишь теми профессиями, которые соответствовали их исконному назначению в семье.

Однако, доводя логическое рассуждение до конца, можно задаться вопросом: может быть, общество считало, что те, в ком материнский инстинкт просыпается рядом с чужими детьми, не должны иметь собственных?

Сейчас трудно себе представить, что преподавание и воспитание, которые в наше время кажутся наиболее приемлемым занятием для замужней женщины, имеющей собственных детей, некогда было традиционным занятием незамужних и холостяков. Однако дело обстояло именно так. Учителя и преподаватели должны были переезжать с место на место, что не способствовало созданию семьи. Когда уделом женщины считался семейный очаг, ей было крайне трудно сочетать работу и заботу о семье. Учреждения, облегчающие положение женщины (например, детские ясли), еще не были созданы.

Формулировки были достаточно обтекаемы: «Особенности профессии учительницы предполагают, что она не замужем. Все ее обаяние, все силы направлены на то, чтобы понравиться жителям города или деревни, куда ее направляют работать». Так утверждает Леон Фрапье в своем романе «Провинциальная учительница». И большинство согласно с ним. В 1855 году 80 % учительниц светских школ были не замужем, а в 1911 году они составляли 61 % от общего количества; среди преподавательниц женских лицеев, созданных в 1880 году, в 1911 году незамужних было 60 %.

И все же формального запрета на замужество для учительниц не было, хотя в некоторых городах других стран он был введен. Так, например, в 1897 году санкт-петербургская Дума запретила нанимать в качестве учительниц замужних женщин. Девушки после выхода замуж тоже должны были оставить работу. Таким образом руководство учебных заведений получало более молодых, более покорных преподавателей, которым можно было платить гораздо меньшее жалование, причем после того, как они выходили замуж, их место тут же занимали новые молодые женщины. Многие протестовали против этого решения Думы, но оно было отменено только в 1913 году.[323]

Во Франции после Первой мировой войны количество незамужних женщин среди преподавательниц возрастало, что отчасти объясняется дефицитом мужского населения в 1920-е годы. После Второй мировой войны количество незамужних женщин-преподавательниц сокращалось, но медленно: если в 1950-е годы их было большинство, то в 1975 году они составляли только 25 % всех преподавательниц.[324] Сегодня оплачиваемые отпуска и мода проводить их далеко от дома дают преподавательницам ощутимое преимущество перед другими работающими женщинами: им проще соотнести свои каникулы с каникулами всей семьи или, во всяком случае, с каникулами детей. Перед работающими матерями всегда встает проблема, как сочетать свой график работы со школьными занятиями детей, и здесь преподавательницы также оказываются в более выгодном положении. Так за последние 40 лет меняется представление об учительнице: оно уже не связывается с образом незамужней женщины.

Образ женщины-преподавателя претерпел за столетие наибольшие изменения. В конце XIX века это честолюбивая женщина, в начале XX — феминистка, в 1920-е годы — та, кто приносит себя в жертву. Даже во времена появления книги «Второй пол» Симоны де Бовуар (некоторое время работавшей учительницей и не вышедшей официально замуж) на женщину-преподавателя еще поглядывали косо. Все оттенки незамужнего статуса сказались на этой профессии, пока не ушло в прошлое традиционное обращение к учительнице «мадмуазель».

После того как женщинам было разрешено преподавать в лицеях для мальчиков, а также с введением совместного обучения мальчиков и девочек возникли новые трудности. Учительницы оказались лицом к лицу с подростками в разгар их полового созревания; им необходимо было строго избегать малейшей легкомысленности в одежде или манере поведения, чтобы не дать повода для обвинений в попытке обольщения учеников.

Строгий вид, прямая осанка — такова мадмуазель Бигуди из серии детских комиксов «Фантометки». Высокий шиньон, суровый взгляд из-под очков, властный тон пугали не только учеников, но и возможных женихов. Учителей-новичков обычно посылают в разные концы Франции, и то время, которое могло бы быть использовано для создания семьи, у женщины проходит в постоянных разъездах. То же самое и у мужчины, но он может обзавестись семьей и после 30 лет, утвердившись в своем положении и осев на одном месте, а для женщины это уже слишком поздно.

Среди профессий, заменяющих одиноким женщинам несостоявшееся материнство, следует назвать и профессию медицинской сестры, отдающей свою нежность большим детям — больным и раненым. Образцом сестры милосердия стала Флоренс Найтингейл (1820–1910), незамужняя женщина, ухаживавшая за ранеными в Крымскую войну и открывшая затем школу для сестер милосердия в Лондоне. Война 1870 года, а затем и Первая мировая немало способствовали популярности этой профессии.

В XIX веке крестьяне начали переезжать в города, и на улицах сразу появилось множество людей, выброшенных за борт жизни. Возникла насущная потребность в помощи бедным, бездомным, морально опустившимся людям. Прежняя система благотворительности уже не могла справиться с потоком тех, кто нуждался в помощи; возникли специальные службы социальной помощи, и работа в них тоже стала уделом одиноких женщин: «дамы-патронессы» из высшего общества не могли уделять достаточного времени бедным, а мужчин, занимавшихся благотворительностью, жены бедняков не хотели впускать в свои дома, когда мужья были на работе.

Женщины — социальные работницы появились еще до войны 1914–1918 годов, но статус их упрочился после того, как в 1922 году стало возможным пройти обучение и получить официальный диплом приходящей медсестры, а в 1932 году — диплом работницы службы социального обеспечения. «Безбрачие этих женщин можно сопоставить с безбрачием по обету».[325] Кризис монашества после закона об ассоциациях 1901 года привел в эту сферу общественной деятельности незамужних женщин, готовых откликнуться на призыв папской энциклики Rerum Novarum (1891). Многие девушки из хороших семей, такие как Мари-Жанна Бассо, Рене де Монмор, Мари Дьеме, приняли участие в новой благотворительной миссии. Мари-Жанне Бассо пришлось выдержать ожесточенную борьбу с родителями: они заперли ее, но она затеяла против них судебный процесс за незаконное лишение свободы и выиграла его. По мере того как в социальные службы приходит все больше профессионалов, количество работающих в них незамужних женщин уменьшается, однако их все еще больше, чем замужних, даже после Второй мировой войны. Незамужние женщины — борцы за общественно полезные дела появляются и на страницах романа «Сильные девственницы» Марселя Прево (1900).

Появление одиноких женщин весьма сказалось на изменении образа жизни горожан в целом. Одинокие женщины, получившие, как правило, традиционное воспитание, умели вести хозяйство. Мужчина-холостяк должен был быть достаточно богат, чтобы хозяйство его велось достойным образом или же, как у бальзаковского кузена Понса, этим хозяйством занималась консьержка и понемногу обкрадывала его. Незамужняя женщина вполне могла сама вести собственное хозяйство, как, например, Бродяга — героиня романа Колетт.

Добавим, что в обыденном сознании образ одинокого мужчины связывается с негативными штампами: эгоист, распутник, неполноценный… Образ одинокой женщины тоже бывает отрицательным: суфражистка, распутница, мужеподобная усатая особа, однако рядом с такими расхожими представлениями стоят и достойные образы вдов, особенно потерявших мужа на войне, заслуживающих всеобщего уважения. Городской образ жизни менялся, на смену жизни в родовом гнезде приходила жизнь в квартире, иногда небольшой, и вековая традиция, следуя которой вдовы доживали свой век в семьях родственников, разрушалась. В XX веке вдовы стали жить отдельно, и общество приспосабливалось к их нуждам. Жан-Клод Кауфман относит ко времени Второй мировой войны «новый скачок в движении к изолированному и самостоятельному образу жизни» и считает, что этот скачок вызвали вдовы, «перевернувшие» сложившиеся модели частной жизни. Последующие поколения также увидели преимущества в одиноком существовании, и им уже не нужно было дожидаться вдовства, чтобы жить отдельно от кого бы то ни было.[326] В XX веке семья из одного человека пережила настоящую революцию. За столетие количество таких семей возросло вдвое, хотя в целом численность холостяков уменьшилась. В 1891 году во Франции было 51,66 % холостых и незамужних, в 1999 — 46,34 %. За тот же период количество семей из одного человека увеличилось с 15,25 % до 31 %. Особенно заметный рост произошел за последние 40 лет: с 19,6 % в 1962 году до 31 % в 1999.

В 1889 году в Марманде родился один из самых тонких поэтов 1920-1930-х годов — Филипп Юк, писавший под псевдонимом Тристан Дерем. Филипп Юк стал налоговым инспектором, а Тристан Дерем основал среди молодых поэтов группу «фантазистов».

В 1914 году он был мобилизован в армию, но скоро вернулся домой: на фронте был убит его отец, и забота о младшей сестре и младшем брате — 12 и 17 лет — легла на него. Два поэта-«фантазиста» тоже были убиты. Он понимал, что его жизнь могла прерваться в траншее, как жизнь его товарищей по оружию и по перу.

Между 1914 и 1921 годами Дерем не издал ни одного поэтического сборника. Юк по заключении мира получил должность налогового инспектора в Париже. Наступило бурное время, благоприятное для предприимчивых молодых людей. Дерем снова стал выпускать сборники, Юк оставил работу в администрации города, стал секретарем депутата Ашиль-Фульда (вскоре министра сельского хозяйства) и закрутился в вихре политики. В переписке он называл свою новую деятельность «галерой», причем это была такая галера, где только один гребец.

Он был холостяком, но не одиноким. В 1923 году он встретил Беатрикс Дюссан, актрису баскско-беарнского происхождения, у них была долгая связь. Однако в его стихотворениях все время звучит тема одиночества и скитаний «по комнатам, пустынным и жестоким, / Где я брожу с чернильницей наедине».

Война, обязательства по отношению к сестре и брату, политическая и литературная деятельность — что-нибудь все время препятствовало женитьбе. Он был скромен, но признан, часто выступал с лекциями и в 1938 году получил приз Французской академии за свое творчество. Умер он в 1941 году.[327]

Первая мировая война стала переломным моментом между XIX и XX веками. Она положила конец экономическому и демографическому подъему XIX века, равно как и изменила расстановку политических и дипломатических сил. Трудно одинаково оценивать мир и безбрачие до и после войны — на фоне 10 миллионов убитых. Невеста, хранящая верность убитому жениху, вызывала жалость и сострадание; мужчина-холостяк считался почти предателем. Сами холостяки стыдились своего безбрачия: Монтерлан, например, противопоставлял холостяка и «нормального мужчину».[328] В 1918 году разразились эпидемии гриппа и энцефалита, продолжившие разрушительную деятельность войны. Еще год почти не заключалось браков.

Однако в 1920 году происходит бурный рост количества браков: если во время войны перспектива уйти на фронт не слишком благоприятствовала женитьбе, то после установления мира заключаются не только новые браки, но и те, что были отложены во время войны. Тем не менее сказывалась серьезная нехватка мужчин. Из мальчиков, родившихся между 1891 и 1895 годами, 24 % погибли. Перепись 1921 года фиксирует 13 948 000 женщин брачного возраста против 12 465 000 мужчин.

Рост числа незамужних женщин после войны отчасти уравновешивался расширением «брачного рынка»: участились браки с иностранцами, больше стало мужчин, вступавших в повторные браки, и снизился средний брачный возраст мужчин.[329] Военная пенсия давала возможность жениться даже инвалидам. Романтическое клише «солдат, изуродованный шрамами и обреченный на одиночество» было не совсем верно: большинство из них женились, и чаще всего на медсестрах, которые за ними ухаживали.[330]

По окончании послевоенной матримониальной лихорадки в Европе началось медленное снижение числа браков и, соответственно, рождаемости. В 1920-е годы это еще не было слишком заметно, и к 1930 году число заключенных за год браков остается выше 300 тысяч, однако что-то сломалось в сознании молодых в 1918 году, и экономический кризис 1929 года еще более углубил разочарование. Молодые не хотели заключать браков и рожать детей, которые, возможно, станут «пушечным мясом». Будущее, к сожалению, показало, что опасения эти были не напрасны.

Первая мировая война стала концом не только XIX века, но и оптимистической веры буржуазного общества в прогресс науки и человечества.

Кризис брака — это в первую очередь кризис системы ценностей. Общество вслед за Полем Валери обнаружило, что оно не вечно, а традиционные ценности могут оказаться вредоносными. «Знание и Долг, не стали ли вы теперь подозрительны?» — пишет Валери. После того как прошел военный кризис, стал особенно заметен кризис экономический и возник кризис интеллектуальный — не столь яркий и очевидный, но все же ощутимый. Подростки, отправленные на войну сражаться за идеалы общества, которые они еще не успели толком осознать, вернувшись обнаружили, что война оказалась благоприятной для множества «тыловиков», нагревших на ней руки и проповедовавших ради своей выгоды «войну-до-победного конца»; что пострадали лишь те, кто был на фронте. «Для меня будущее лишено какой-либо привлекательности», — сказал Андре Бретон. Только старшее поколение, которому «морочили голову» четыре года, торжествует победу. Но те молодые демобилизованные поэты, уцелевшие в войне, что собрались у гроба Аполлинера, открывают для себя неприглядную действительность, которую старшие долго прятали от них. «Разве мог я не бунтовать? — пишет Филипп Супо. — Мы были одиноки, мы потеряли надежду […] Я не доверял ничему и никому».[331]

Недоверие к культуре и традиционным ценностям во время Первой мировой войны обрело пристанище. В Цюрихе, в нейтральной стране, в центре политического циклона, собрались художники и пацифисты, взбунтовавшиеся против окружающего безумия. В 1916 году возникло движение дадаистов, чьи бредовые манифесты обнажали крушение лицемерной и убийственной системы традиционного мышления. Тристан Тцара в манифесте 1918 года говорит о «дадаистском отвращении». «Любой продукт отвращения, способный привести к отрицанию семьи, это дада», — заявляет он.[332] Безбрачие, таким образом, тоже дада?

Не будем преувеличивать масштаб разочарованности молодых людей, который согласно расхожим представлениям связывается у нас с понятиями сюрреализма и дадаизма. Это движение затронуло лишь часть общества, и в 1920-е годы количество браков было все еще достаточно высоко. Резкое падение начинается с кризисом 1929 года и вызывает серьезное беспокойство.

Показатель заключенных в 1931 году браков падает до уровня 8 ‰, а накануне Второй мировой войны он низок как никогда и составляет 6,28 ‰. Особенно заметна тенденция к снижению количества браков в сельских районах, например, в одной деревне в Беарне с 1931 по 1936 год этот показатель упал вдвое.[333]

Другим следствием войны стало уменьшение рождаемости. Перепись 1921 года фиксирует снижение численности населения в возрасте до 9 лет. Это снижение наблюдается и среди мальчиков, и среди девочек. Через 10–15 лет это поколение входит в брачный возраст, и в 1930-е годы наблюдается равным образом и уменьшение количества браков, и снижение численности холостяков.

Итак, в 1920-е годы равномерно повышается и показатель брачности, и, как это ни покажется парадоксальным, показатель безбрачия (женского), а в 1930-е годы показатели брачности и безбрачия равномерно снижаются. Кроме всего прочего, женщины вступают в повторный брак реже, чем мужчины: у мужчин лучше финансовое положение, у мужчин дольше длится детородный возраст, для них не так, как для женщин, важна физическая привлекательность. В период с 1851 по 1936 год доля вдовцов и разведенных среди мужчин снижается, а у женщин, наоборот, увеличивается.

Однако следует заметить, что на современников, вызывая их беспокойство, влияют не столько строгие статистические выкладки, сколько эмоциональные факторы. В строгих статистических данных таится опасность: одни и те же цифры могут привести к разным выводам разных людей, в зависимости от направленности их воззрений. И рядом с молодежью, бунтующей против традиционного порядка, в 1920-е годы появляются и те, кто озабочен разрушением традиционных ценностей. Экстремисты озабочены падением рождаемости, и решения, которые они принимают, тоже носят экстремистский характер. Не случайно в период между двумя войнами ростом безбрачия наиболее озабочены Германия и Италия, и именно в этих странах принимаются самые строгие меры против холостяков.

Фашистская Италия первой вызывает к жизни призрак налога на холостяков. И это при том, что падение рождаемости в стране не так велико, как в соседних странах, и Муссолини в своих речах черпает примеры из французской жизни.

Режим Муссолини устанавливается в 1922 году, в 1925 году он принимает форму фашистской диктатуры, и статус диктатора дает дуче возможность применить те меры для решения проблемы, которые были бы невозможны в соседних странах. Он бросается в наступление на холостяков сразу, как только по законам, принятым в декабре 1925 и в январе 1926 года, в руки ему дается неограниченная власть.

В 1925 году создана ONMI (Opera Nazionale della Maternita ed Infanzia) — Национальная служба охраны материнства и детства. 13 февраля 1927 года введен налог на мужчин-холостяков. Отныне мужчины между 25 и 65 годами обязаны вступать в брак, иначе они облагаются налогом в 25 лир ежегодно, который взимается для финансирования ONMI. Деятельность ONMI предполагала выплату премии в 700 лир тем рабочим, кто женится до 25 лет, поддержку ассоциаций многодетных семей, оплату свадебного путешествия в Рим…[334]

Цель была ясна, и дуче ясно выразил ее в знаменитой речи в день Вознесения 26 мая 1927 года: «Я хочу употребить этот налог на то, чтобы подстегнуть нацию демографическим хлыстом». Затем он упоминает о болезнях, распространение которых связано с социальным неблагополучием (туберкулез, алкоголизм, сифилис, душевные расстройства), и предлагает задуматься о будущем итальянского народа перед лицом могущественных соседей. Что такое 40 миллионов итальянцев в сравнении с 90 миллионами немцев и 200 миллионами славян? Дуче поставил цель: ко второй половине XX века население Италии должно составлять 60 миллионов человек.

По словам Муссолини, благодаря ONMI в Италии уже 5700 организаций занимаются охраной материнства и детства. Налог на холостяков принесет ежегодно 50 миллионов лир для финансирования деятельности этих организаций. Было очевидно, что эта политика поощрения рождаемости нацелена прежде всего не на Италию — экономика страны просто не в силах была бы прокормить столько жителей, — а на колонизацию: «Если нас станет меньше, мы не сможем создать империю, господа». Средства тоже были очевидны: диктатура уже готовила войну («Или расшириться, или погибнуть»).

Налог отчасти способствовал новой семейной политике, но его было недостаточно, и 24 сентября 1928 года дуче принимает новые меры против холостяков и бездетных пар. Отцы семейств теперь имеют преимущество при приеме на работу и при продвижении по службе. Здесь в дуче сказался наследник Римской империи. Следует заметить, что показатель количества браков в том же году упал до 7 ‰, затем наступил экономический кризис, и, несмотря на все меры против холостяков, этот показатель так и не увеличился.

Нацистская Германия пошла по стопам фашистской Италии. В книге «Mein Kampf» («Моя борьба»), большая часть которой была написана Гитлером во время тюремного заключения 1924 года, он также не раз обращается к проблеме рождаемости, но его будоражат проблемы евгеники, а не колониальные грезы, как Муссолини. Его тоже беспокоят проблемы социальной гигиены, но не столько борьба с сифилисом и туберкулезом, сколько борьба с проституцией, в частности, путем ранних браков. Его возмущает, что матери готовы отдавать дочерей замуж за тех, кто вел в молодости разгульную жизнь; он выступает против ограничения рождаемости. Но брак и рождаемость для него не имеют ценности сами по себе. Высшая цель — сохранение расы, брак — всего лишь средство для достижения цели. Борьба против ограничения рождаемости должна была вестись не ради увеличения населения: Гитлер считал, что отбор следует проводить по принципу крепости и выносливости, то есть среди уже родившихся детей. Таков, по его мнению, закон природы. Именно для этой цели в природе существуют голод и эпидемии. Впоследствии именно такой станет политика государства, где будут проводиться стерилизации и устанавливаться запреты на вступление в брак. Неизлечимо больных (тех, чья болезнь засвидетельствована документально, или же подверженных наследственным заболеваниям) следует лишить «физической возможности производить детей». Евреям и расам, объявленным низшими, запрещается вступать в браки с расами, объявленными высшими. Одним словом, государство должно следить за тем, чтобы только «здоровый член общества мог производить потомство».[335]

Таким образом, отношение к безбрачию в Италии и Германии не было одинаковым: одна мечтала о колониальной империи, другая — о евгеническом совершенстве. В этой нелепой перспективе одним — больным и зараженным — предписывалось безбрачие, другим — «низшим расам» — предписывался селективный брак, «высшим расам» безбрачие запрещалось: «Отказывать нации в производстве крепких, здоровых детей — это недопустимое деяние». Таким образом, немец, находящийся в добром здравии и принадлежащий к высшей расе, считался преступником, если он отказывался жениться.

Во всяком случае, с женщинами дело обстояло именно так. Армия нуждалась в мужчинах, и, освободившись от военной службы, многие из них вступали в брак; впрочем, это не было для них обязательным. А вот на девушек, уклоняющихся от брака, налагалось взыскание. Мужчина становился гражданином после того, как проходил военную службу (ему торжественно вручался диплом), женщина — после замужества. «Молодая немка — всего лишь уроженка Германии; она становится гражданкой лишь после того, как выйдет замуж». Однако «право гражданства» может быть ей дано, если она немка и зарабатывает на жизнь.

В основе всех размышлений «Mein Kampf» лежит подобная евгеническая политика. Жилищная политика: «социальное» жилье слишком бедно, семьи, живущие в таком жилье, не могут заключать браки, и это способствует возникновению проституции. Политика в области заработной платы: следует пересмотреть существующий принцип распределения заработной платы, ибо он «слишком мало принимает во внимание проблему семьи». Матримониальная политика: от браков по расчету не могут родиться «такие крепкие дети, какие родятся от природного чувства», ибо богатые (и особенно евреи) стремятся благодаря своим деньгам породниться со старинными немецкими семьями. Расистское государство должно выращивать свое население, как выращивают лошадей, и улучшать породу при помощи евгенической политики. Армия станет местом отбора и будет выдавать справки о хорошем здоровье, заверяющие, что тот или иной молодой человек «физически годен для брака».[336]

Следует заметить, что в Германии в 1931–1933 годах наблюдался серьезный кризис рождаемости.[337] С 1913 года уровень рождаемости неуклонно падал; численность населения при этом не уменьшалась, но это происходило за счет снижения уровня смертности. Вывод: население стареет. В 1932 году Фридрих Бургдёрфер в своей работе «Народ без молодежи» обратил внимание на существующую опасность: возрастная пирамида мало-помалу приобретала форму урны.

Когда в 1933 году Гитлер пришел к власти, он сразу взялся за поощрение браков за счет введения налога на холостяков. Самой впечатляющей мерой была ссуда на брак, выдаваемая тем женщинам, кто, выйдя замуж, переставал работать. Ссуда возвращалась из расчета 1 % в месяц начиная с четвертого месяца после замужества. При рождении каждого ребенка сумма долга уменьшалась на 25 %. Эти выплаты, равно как и пособия семьям, финансировались из налога на холостяков и бездетные пары. Налог был пропорциональным, а не фиксированным, как в Италии: в зависимости от уровня доходов из зарплаты холостяка удерживалось от 1,8 % до 16,9 %, и, кроме того, удерживался налог с доходов в размере от 6,2 % до 19,84 %. 31 марта 1939 года налог увеличился и мог достигать 55 % от дохода или заработной платы. Супружеские пары, остававшиеся бездетными в течение пяти лет после брака, облагались налогом, который мог доходить до 45 % дохода.[338]

С конца 1933 года все эти меры, как кажется, стали давать эффект. Во всяком случае, заметно увеличилось количество браков, и в 1934 году в Германии был самый высокий показатель браков в Европе (11,2 ‰).[339] Рождаемость между 1933 и 1939 годами также повысилась.

Пример Германии так потряс Европу, что местом проведения Международного демографического конгресса в 1935 году был выбран Берлин. Конгресс состоялся в августе, его председателем был доктор Фрик, министр внутренних дел рейха. Он горделиво рассказывал о принятых законах, способствующих росту населения и решавших проблему работы, питания, брака. Выступавшие вслед за ним подчеркивали, что реальные факты подкрепляют истинность слов министра. «Весьма ощутимое» повышение показателя рождаемости в рейхе подтверждает, что политика «вмешательства» государства в демографическую сферу жизни граждан «может дать быстрые и эффективные результаты». Представители стран-соседей внимательно слушали: разумеется, столь радикальные меры вводить невозможно, но не возбраняется, опираясь на них, найти какое-то «совместимое с нашими обычаями и демократическими порядками» решение. Лафорг рискует выступить, по наущению своего учителя Оберлинга; Кох «восхваляет» меры, принятые Германией: «Для государства опасно уменьшение роста населения, ибо это процесс, который сложно остановить, а результатом его неизбежно будет старение населения и ослабление жизненных сил нации».[340]

После того как в 1938 году во Франции сформировалось правительство Даладье, оно в свою очередь берется за ту же проблему… и за холостяков. Они уже давно были объектом налоговой дискриминации. Еще в 1914 году налог на доходы предполагал льготы для семей с детьми в форме скидок, сначала фиксированных, а затем пропорциональных. Закон от 25 июня 1920 года переступил некую черту, увеличив налог на женатых мужчин без детей на 10 %, а на холостяков — на 25 %.[341] В 1934 году налог еще увеличится, соответственно до 20 % и 40 %. Это были серьезные меры, но пока еще речь не шла о специальном налоге и клеймении холостяков позором.

Между Первой и Второй мировыми войнами Национальный альянс против сокращения народонаселения без устали твердил гражданам о том, как опасно безбрачие, и требовал введения специального налога. Этот альянс был преемником другого, созданного в 1896 году под названием Национальный альянс за увеличение народонаселения Франции (изменение названия и социальных приоритетов говорит само за себя), им был организован «Конкурс Мишлен на решение проблемы рождаемости» под патронажем президента республики с призами на сумму 120 тысяч франков и первым призом в 50 тысяч франков (около 40 тысяч евро на современные деньги).

В 1923 году некий Поль Ори получил первый приз за исследование, озаглавленное «Жизнь или смерть Франции». Он пишет, что холостяк — это потенциальный убийца. «Кто такие в обществе холостяки и бездетные пары? Это клетки, которые не размножаются. Что остается после них? Могила, и ничего больше». За этой патетикой без труда можно разглядеть полемические выпады предшествующего столетия. Но после войны было очевидно, что далеко не все холостяки и незамужние живут так по своей воле, и к старому размышлению был добавлен некоторый нюанс. Этот нюанс формулировался с большим трудом и менялся в дальнейших переизданиях книги. «Разумеется, каждый из них в отдельности может заслуживать уважения, и холостяки, не вступившие в брак по необходимости, из щепетильности или по обету, вне порицания. Но в целом бездетные получили жизнь и не воздают тем же, они как паразиты, хотя могли бы, по крайней мере, помогать тем, у кого есть дети».[342] К старым клише добавляются и старые рецепты борьбы со злом: налог, семейный ценз на право голосования, пересмотр законов о наследстве.

В следующем году конкурс выиграл член-основатель альянса доктор Леду, представивший исследование на тему «Проблема народонаселения во Франции». Его взгляды более пессимистичны: он предсказывает, что в 1965 году французов будет всего 25 миллионов (их оказалось 46 миллионов)… Леду прямо не осуждает холостяков, так как уровень браков во Франции кажется ему достаточным, — его волнует плодовитость супружеских пар. Он требует, чтобы каждая семья производила на свет не менее трех детей. Именно столько нужно для воспроизводства поколений, «ибо больные, увечные, холостяки по обету или по обязанности» не воспроизводят себя сами, и за них это должны делать другие. Законы о наследстве, по его мнению, побуждают к сокращению рождаемости, так как направлены на то, чтобы унаследованное земельное владение или предприятие не дробилось на множество частей. Таким образом, эта проблема имеет особое значение для Франции и ее государственных институтов. В качестве решения он советует применить все те же традиционные меры поощрения рождаемости (выплаты при рождении детей, обеспечение жильем многодетных семей, увеличение заработной платы семейным, введение семейного ценза при голосовании).

И, разумеется, финансирование всего этого должно лечь на плечи холостяков, бездетных пар и пар с малым количеством детей: «Мы рассматриваем эти меры не как наказание, а как необходимость». Разве не пользуются холостяки пропорционально большей частью состояния? «Чтобы спасти Францию от вырождения, нужны деньги. Их дадут миллионы эгоистов и несколько щедрых людей. Франция будет жить, нравится это кому-либо или нет!»[343] За кризисом 1929 года последовала экономическая депрессия, усугубленная международной напряженностью. Возникла угроза новой войны. В этих условиях падение рождаемости вызывало особую тревогу, и основания для нее были весьма ощутимы: с 1876 по 1937 год уровень рождаемости снизился на 40 %, а в 1938 году количество умерших превысило количество родившихся примерно на 35 тысяч человек. Воспроизводство населения оказалось под угрозой, причем во взрывоопасные времена. И вместе с тем за те же 60 лет снизился уровень безбрачия.

Снижение уровня рождаемости, таким образом, было связано в первую очередь с уменьшением количества детей в семье: «Не следует думать, что Франция — страна холостяков. Гораздо бо´льшие опасения вызывает снижение плодовитости в семьях».[344]

Более тщательный анализ статистических данных за достаточно долгий период наблюдения позволяет избавиться от предвзятого представления, будто именно холостяки виноваты в снижении уровня рождаемости. Лафорг называет причины совсем иного порядка: отступление от религиозной морали, эгоизм, внедрившийся со времен войны даже в сознание добропорядочных супругов, состоящих в законном браке. Существенной причиной является и то, что женщины стали работать, и это мешает им воспитывать детей, а также то, что из страха перед новой войной многие не хотят рожать детей, которым суждено стать новым «пушечным мясом».

«Вся наша общественная и экономическая жизнь построена на том, чтобы видеть в человеке независимую личность, а не члена органической ячейки нации, то есть семьи». В преддверии Второй мировой войны названа подспудная основа эволюции современного общества — растущий индивидуализм. Это слово звучит не так оскорбительно, как «эгоизм», порицавшийся веком ранее, хотя вызывает такое же негативное отношение.

Несмотря на результаты скрупулезных статистических исследований, холостяк все равно остается основной мишенью для борцов с падением рождаемости в стране. Лафорг помимо прочих мер предлагает ввести семейный избирательный ценз: «Разве можно допустить, чтобы на выборах голос отца семейства, защищающего непреходящие ценности Отечества, весил столько же, сколько голос холостяка, который думает лишь о сиюминутных интересах, не оставляя никого после себя?»[345] Как быстро забылась та тяжкая дань, которую всего лишь 20 лет назад заплатили холостяки, защищавшие родину!

И опять предлагается введение льгот для отцов семейства, увеличение заработной платы, разного рода пособия семьям, финансовое бремя которых должно лечь на плечи холостяков.

После того как в 1938 году сформировалось правительство Даладье, министру труда Шарлю Помаре было поручено изучить проблему отношения государства к холостякам. Налоговые меры, принятые в 1920 и 1934 годах, оказались недостаточны, кроме того, налоги были сильно смягчены в 1936 году правительством Народного фронта, так как их сочли отвечающими «нравственному диктату», Народным фронтом не признаваемому. Декрет о мерах по охране семьи и рождаемости во Франции был принят советом министров и подписан президентом 29 июля 1939 года. Он представлял собой кодекс законов о семье, состоявший из 168 статей, и был опубликован в «Официальной газете» 30 июля. Меры, принятые ради поддержки семьи, должны были финансироваться за счет «сверхналога», названного «семейным компенсационным налогом» и налагаемого на холостяков, вдовцов и разведенных, а также на бездетные супружеские пары, состоящие в браке более двух лет.[346]

В этот год — год серьезных международных осложнений — опасность была очевидна. Президент упоминает об «угрозе со стороны некоторых соседних государств, народонаселение которых так велико, что подстегивает их амбиции». Не остается он в стороне и от модных евгенических идей, коснувшись «усилий, принятых для того, чтобы создать здоровую нацию», а именно борьбы против алкоголизма и венерических болезней.

Закон от 31 декабря 1945 года отменил «семейный компенсационный налог» и ввел «семейный коэффициент» при исчислении налогов в том виде, в котором мы его знаем и сейчас.[347]

В наши дни введение налога на холостяков рассматривалось бы как дискриминационная мера. Развитие систем социального обеспечения имеет множество иных возможностей для взимания средств с одинокого мужчины.

Следует заметить, что в 1930-е годы не все были вовлечены в гонку за увеличение рождаемости. Александр Рубакин, бывший эксперт секции гигиены Лиги наций, приводит интересные цифры. Он говорит о том, что рождаемость во Франции гораздо выше, чем в Германии (в 1933 году — соответственно 16,3 ‰ и 14,7 ‰), а падение рождаемости во Франции с 1905 года не идет ни в какое сравнение с падением рождаемости в Германии (19 ‰ против 54 ‰). Надо сказать, что эти цифры относятся к тому времени, когда Гитлер еще не ввел соответствующие меры против падения рождаемости. Через два года цифры, несомненно, были бы другими.

Настоящим бичом для Франции, с точки зрения Рубакина, является смертность, уровень которой в стране гораздо выше, чем в соседних государствах. Для выживания нации гораздо важнее обращение именно к этой проблеме, борьба с туберкулезом, сифилисом, алкоголизмом — болезнями, происхождение которых связано с «социальной гигиеной». Беспокойство вызывает также высокий уровень смертности среди незаконнорожденных детей. «Права законнорожденных и незаконнорожденных детей должны быть уравнены, необходимо разыскивать отца каждого ребенка и обязывать его содержать детей; это гораздо сильнее скажется на общественной морали и на снижении детской смертности, чем учреждение разного рода филантропических заведений для матерей-одиночек».[348] Подобная концепция была направлена на моральную поддержку незамужних женщин, в первую очередь незамужних матерей-одиночек.

Для некоторых политиков борьба за повышение рождаемости имела нежелательные последствия. Сикар де Плозоль утверждал, что «перенаселение — это война». Его радовало снижение уровня рождаемости, хотя он и разделял беспокойство тех, кто говорил о потребностях национальной безопасности: «Зло идет не от недостатка населения в нашей стране, а от перенаселенности соседей […] Все правительства стремятся к перенаселению и одновременно, как только население оказывается в избытке, стремятся к расширению и обретению новых земель, то есть к войне».[349] Как тут не вспомнить теорию «жизненного пространства», оправдывающую империалистические замашки нацистской Германии!

Женщин, обретших в 1920-е годы некоторую независимость, в 1930-е все более и более стремились вернуть к положению «наседки». Провозглашалось, что работа несовместима с материнством. В Германии закон 1932 года обязывал женщин после замужества оставлять работу, если доход мужа был достаточным, чтобы содержать семью. Должностные места в общественных службах могли занимать только незамужние, дававшие обязательство оставить службу по выходе замуж. В Соединенных Штатах подобный закон формально относился и к незамужним женщинам, и к мужчинам-холостякам, но на деле исполнялся только в отношении женщин. Франция не принимала соответствующих законов, но практиковала политику массовых увольнений женщин-служащих в системе почтово-телеграфной и телефонной связи. Что касается Великобритании, то там имена замужних женщин вычеркивались из списка безработных, получающих пособие.[350] Работа, семья, родина — этот лозунг оставался в силе. Но не все одновременно.

Между Первой и Второй мировыми войнами существенно изменился не только взгляд на холостяков, но и представление о холостом образе жизни. В обществе, бо´льшую часть которого составляли христиане, безбрачие всегда связывалось с целомудрием. До XVI века безбрачие рассматривалось как часть строгого орденского обета, и позже женщины, осмелившиеся предложить безбрачие как систему жизни, от Габриэль Сюшон до Мадлен Пеллетье, обрекали себя на девственность. Совершенно иначе относилось общественное мнение к молодым холостякам-мужчинам: считалось, что нет ничего зазорного в том, чтобы холостяк «перебесился», прежде чем остепениться и подчиниться семейным узам. Считалось даже, что девушки предпочитают былых распутников девственникам, так как, по их мнению, лучшие мужья получаются из тех, кто имеет большой любовный опыт.

Зато стареющий холостяк-развратник вызывал всеобщее порицание. Медики видели в таком образе жизни опасность венерических заболеваний, истощение организма, вызванное разного рода злоупотреблениями; социологи говорили, что лишь брак может дать пристойный выход тем страстям и желаниям, жертвой которых становится холостяк.

Еще в Древней Греции врачи считали, что целомудрие благоприятно для организма; так, они видели в сперме «дыхание жизненной силы», а извержение ее (при половом акте, мастурбации, во время ночных поллюций) вело к ослаблению организма в целом. Им на смену пришли христианские теории, в частности концепция Августина, считавшего сперму «дьявольским ядом», который со времен Адама отравляет мужчину и содержит в себе «семя смерти».

«Трактат об онанизме» Самюэля Тиссо (1758) сделал подобные теории достоянием широкой общественности, но по-настоящему популярны они стали лишь в XIX веке в викторианской Англии и в Америке. В 1830-е годы Сильвестр Грэхем, Уильям Олкотт и С. Б. Вудвард организовали Движение за мужскую непорочность. Они проповедовали молодым холостякам абсолютное воздержание, включая отказ от мастурбации. К этому движению присоединился даже Дэви Крокетт, что говорит о том, насколько популярны оказались эти теории среди молодых людей в расцвете лет, еще недавно склонявшихся к рассеянному образу жизни.[351]

В Европе холостая жизнь по-прежнему оставалась синонимом разгула, и разговор о ней шел с других позиций: медики, философы, моралисты говорили об опасностях безбрачного существования. Дюркгейм пытался объяснить частоту самоубийств у холостяков таким образом: в браке психическое и физиологическое возбуждение (половое и любовное) сбалансировано, и это очень важно для человека, так как он, в отличие от прочих живых существ, может спариваться круглый год. Моногамный брак в особенности «насыщает потребность в любви одним-единственным объектом и закрывает все прочие возможности». Отсюда проистекает психическое равновесие женатого мужчины: он ограничивает свои желания доступными способами их исполнения; для него наслаждения ограничены, но, с другой стороны, гарантированы самой необходимостью исполнения супружеского долга. «Совсем иначе обстоит дело у холостяков. Холостяк может получить все, чего пожелает, он стремится ко всему, но ничем не насыщается. Вседозволенность приносит с собой страх бесконечности, и этот страх завладевает и той частью сознания, что связана с половым удовлетворением». Сексуальная форма страха бесконечности воплощена в ненасытности Дон Жуана: «Тот, кто понимает, что ему ничто не помеха, не может остановиться сам». Холостяк, подобно Фаусту, экспериментирует со всеми удовольствиями, пытается насладиться тем, чего не существует. В этой погоне за недостижимым обостряется чувственность.[352] Разгульная жизнь холостяка есть отражение его более глубокой неудовлетворенности, которая часто приводит к самоубийству.

Непорочность теперь отделяется от безбрачия и часто связывается с тем или иным сектантством. Ярче всего это проявляется в Соединенных Штатах, где примеры такого сектантства уходят в глубь истории: секта шейкеров, основанная в 1774 году, послужила прообразом для многих более поздних сект.[353] Самой заметной из них была в XX веке секта Джорджа Бейкера (1870–1965), называвшего себя Посланником (Messenger), а потом — Божественным Отцом (Father Divine). В 1907 году он объявил себя Сыном Божьим и начал проповедовать. Он создал Миссию Мира, ставшую в Америке одним из основных движений, требовавших от своих членов непорочности и целомудрия: они как бы уподоблялись бесполым ангелам. Однако Бейкер, в качестве Бога, женился в 1917 году и вторично — в 1946. Его вдова — Божественная Мать — продолжила его дело.

Таким образом, целомудрие и девственность долго представляли собой образец поведения, и доводы в их пользу были самые разные: гигиенические, спортивные, психологические, религиозные, сектантские и пр. Однако в конце XIX века в Западной Европе эта модель начинает давать трещину. Священная роль и магические способности девушки, никогда не знавшей мужчины, высмеиваются в оперетте «Талисман» Эдмона Одрана (1880): девушка Беттина пасет индюшек и приносит удачу своим хозяевам. Но этот дар она хранит только до тех пор, пока нетронутым остается ее «цветок апельсина». В конце концов новоявленная весталка решает пожертвовать своими магическими возможностями ради замужества.

Анатомы смеются над представлением, будто девственная плева «дарована людям Провидением для защиты нравственности», и говорят о том, что подобные пленки или складки есть и у некоторых животных. Полное воздержание приводит к физическим и психическим расстройствам. Во всяком случае, оно порождает «сластолюбивые мысли», неподобающие образу античной девы.[354] Антропологи считают, что значение плевы весьма относительно, а Симона де Бовуар приходит к такому выводу: «Мужчина требует девственности от невесты, поскольку считает жену своей собственностью».[355] И хотя в 1920 году к лику святых была причислена Жанна д’Арк, освобожденные женщины предпочитали подражать Коко Шанель или Айседоре Дункан.

Освобождение женщины поначалу весьма ограничено. Успехи в разработке контрацептивных средств позволили женщинам не столь опасаться наследников Дон Жуана, как раньше, и отходить иногда от слишком строгих правил воздержания. Но буржуазная модель по-прежнему соединяла безбрачие и целомудрие. Например, даже врачи, говорящие об опасности полового воздержания, не предлагают в качестве лекарства простую половую связь. «Самые нелепые и устойчивые симптомы исчезали через несколько недель, а то и несколько дней после брака». Опасности воздержания по молчаливому уговору отнесены к безбрачию, «противному законам природы, а также вредному для здоровья тех, кто строго его соблюдает». Среди опасностей воздержания называется бесплодие: из 100 мужчин-холостяков лишь 10 % способны зачать ребенка, у женщин угроза бесплодия еще сильнее.[356] Мы видим здесь непроизвольное сближение безбрачия и целомудрия, сексуальности и брака и поразительное утверждение о бесплодности холостяков, напоминающее лицемерие старинной медицины, утверждавшей, что проститутки бесплодны. Все это говорит о том, что старые предрассудки сохраняются даже после того, как нравы общества становятся более свободными.

Распущенность холостяков по-прежнему беспокоит благонамеренные умы. На смену опасениям нравственного порядка приходят медицинские. С конца XIX века и до Второй мировой войны свирепствует сифилис. Некоторые начинают думать, что следовало бы запретить вступление в брак «зараженным лицам»: «Это была бы экспроприация права на брак ради общественной пользы». Герен де ла Грассери, выдвинувший такое предложение, имеет в виду в первую очередь сифилитиков и туберкулезных больных, но то же самое, по его мнению, может касаться и людей, страдающих некоторыми наследственными заболеваниями: «Самые опасные болезни дают право стерилизовать их носителей».

Доктор Анна Фишер высказывается еще более категорично: «Тот, кто знает, что неизлечимо болен, должен отказаться от брака, ибо плодить детей-сифилитиков — это преступление». Мы знаем, куда завели подобные идеи в странах, где появилась возможность применить их на практике. Нацистская Германия вела откровенную евгеническую политику, во Франции профессор Пинар, депутат и председатель Французского общества евгеники, в 1924 году предлагал ввести сертификат о добрачном обследовании, а правительство Виши в 1942–1943 годах предписывало обязательное получение такого сертификата. В 1953 году это требование вошло в кодекс общественного здоровья.[357]

Страх перед сифилисом и чрезмерная стыдливость буржуазного общества мало-помалу изменили то снисходительное попустительство, которым пользовались молодые холостяки. «Нелепые представления», «лживые предлоги», «отсталый консерватизм», «великая глупость» — так отзывается об этом попустительстве доктор Фишер; она проповедует целомудрие мужчин до брака, чтобы «мужчина мог принести в брак всю свою мужскую силу». Она обрушивается на старый, но еще живой предрассудок, согласно которому «безбрачие есть нормальное и разумное состояние для мужчины».[358] Но если половая связь до брака возбраняется, остается прибегнуть к услугам проституток, гомосексуализму, онанизму. «Безбрачие таит большую опасность как для мужчины, так и для женщины, оно толкает к мастурбации».[359] Нравы становятся более свободными, но традиционная мораль как никогда крепко связывает воедино жизнь вне брака и целомудрие. При этом безбрачие влечет за собой угрозу сексуальных отклонений, бесплодия, болезней и возможного запрета на вступление в брак, но о чем бы ни шла речь, здоровая половая жизнь для холостяка исключается. Кажется, что, если исчезнут патриархальные представления о целомудрии, все захотят быть холостяками.

В то же время в Соединенных Штатах, где, как кажется, особенно много приверженцев целомудрия, назревает сексуальная революция. Ее теоретиком выступил Вильгельм Райх, ученик Фрейда, разошедшийся с ним во взглядах. Райх упрекал Фрейда в том, что тот слишком подробно анализирует стремление к смерти в ущерб сексуальности. В 1927 году он пишет книгу «Функция оргазма» (переиздана в 1942 году), в которой связывает неврозы с нарушениями в половых органах и предлагает лечить их при помощи оргазма. В 1939 году он «открывает» излучение оргона, жизненной космической энергии, исходящей от солнца, которая «заряжает» живые ткани во время возбуждения при оргазме. В 1957 году, после разоблачающей кампании в прессе, он был арестован за мошенничество и умер в тюрьме.

Для одних Райх был мошенником, для других — преследуемым гением, однако именно он ввел термин «сексуальная революция» — так называлась одна из его самых известных книг, вышедшая в 1945 году. Он первым соединил фрейдизм и марксизм и объявил сексуальное угнетение свойством капитализма. Если отвлечься от его рассуждений о том, каким образом подавление инстинкта к продолжению рода (фрейдовская сублимация) привело к развитию капитализма, следует признать, что он внес неоценимый вклад в развенчание идеи целомудрия и оправдание холостяков, живущих половой жизнью. Альберт Эллис, следуя по его стопам, признал, что любовь может стать причиной неврозов, если половая жизнь ограничивается одним партнером. В предвоенной Америке Всемирная лига сексуальных реформ выдвигает идеи, которые пока еще сдерживаются страхом перед сифилисом и нежелательной беременностью. Распространение пенициллина после Второй мировой войны, равно как и изобретение противозачаточных таблеток (1955–1960), сняли последние заслоны на пути сексуальной морали, особенно в отношении холостяков.

В нашем сознании это движение, пришедшее с Запада, связано с именем Альфреда Кинси. Профессор биологии, специалист по таксономии (науке о законах классификации), Кинси прославился работами об осах. Перед войной ему был поручено вести курс об основах брака, для подготовки к нему он решил собрать как можно больше материалов, включая опросы… о сексуальной жизни. Опросы проводились в 1938–1947 годах (для двух третей опрошенных — в 1944–1947 годах) среди 12 тысяч человек разного возраста на всей территории США, но преимущественно в северо-западных штатах. Результаты были опубликованы в 1948 (сексуальное поведение американского мужчины) и 1953 годах (сексуальное поведение американской женщины); в отчетах приводились данные только о белых американцах.

Резонанс был огромный. Кинси впервые открыто и беспристрастно затронул темы, которые обычно затушевывались (мастурбация и гомосексуальные связи у женатых мужчин и замужних женщин). Ему удалось снять табу с разговора о тех привычках, которые считались порочными, но были распространены гораздо шире, чем считалось раньше.

Кинси работал на базе Индианского университета и Комитета по изучению сексуальных проблем Национального научно-исследовательского совета, а также при поддержке фонда Рокфеллера. Оригинальность его исследования состояла в том, что, используя методы таксономии, он строил объективную классификацию причин того или иного типа человеческого поведения, в то время как предшествующие исследователи часто подменяли наблюдение и описание желанием объяснить факты и дать им моральную оценку. Типы поведения, представленные Кинси, очень многообразны, и каждый из них предлагается в многочисленных вариантах — все это также определило особую значимость его отчетов, поскольку раньше подобные опросы проводились лишь в ограниченных социальных группах.

Однако Кинси не скрывает, что объективное изучение человеческого поведения сталкивается с определенными сложностями. Основной источник информации — ответы людей о собственном поведении, и они достаточно субъективны: одни из стыдливости скрывают, что им свойственны некоторые привычки, другие из бахвальства преувеличивают роль этих привычек в своей жизни. Кроме того, важным фактором при опросе становится личность самого опрашивающего: он может счесть тот или иной ответ уклончивым или лживым. Таким образом, приходится делать объективные выводы на основании субъективных данных. И тем не менее можно сказать, что опросы Кинси позволяют составить достаточно достоверную картину сексуального поведения белого населения Северо-Запада США сразу после Второй мировой войны. Широкие обобщения на базе приведенного материала следует делать с осторожностью.

Статистические данные о половой жизни холостяков тем более сложны в истолковании, что термин «холостяки» перекрывает разные социальные и семейные статусы. Так, например, среди возрастных групп холостяков выделяют и группу молодых людей в возрасте около 15 лет. Численность холостых и незамужних в этой группе закономерно и последовательно уменьшается, и, таким образом, примеры, приведенные на основании этой группы, не слишком основательны. Процент холостяков-гомосексуалистов увеличивается в более старших возрастных группах, потому что женятся только гетеросексуалы. Из этого наблюдения опасно сделать вывод о том, что холостая жизнь толкает к гомосексуализму, так как гомосексуализм предполагает холостой образ жизни. С несколько меньшей определенностью то же логическое рассуждение можно отнести и к другим сексуальным отклонениям и привычкам.

Если говорить о склонности к сексуальному самоудовлетворению, то это не всегда одно и то же. Постоянное и периодическое мастурбирование попадает в одну классификационную ячейку, и различие между добровольным и вынужденным безбрачием (например, во время тюремного заключения) не принимаются во внимание. Кроме того, добрачные отношения между постоянными партнерами — не то же самое, что похождения холостяка, коллекционирующего победы. Таким образом, на основании результатов опроса общие выводы о поведении холостяков следует делать очень осторожно. Заметим, однако, что Кинси говорит не о духовной стороне жизни, а лишь о половом поведении, а сексуальной активностью считает любое действие, направленное на получение оргазма.

Если отчет Кинси стал открытием в том, что касалось скрытой жизни семейных людей (мастурбация, гомосексуализм), то к типовому портрету холостяка он в целом не добавил ничего. Что неожиданного в том, что, как оказалось, холостяки чаще, чем женатые, склонны к сексуальному самоудовлетворению, гомосексуальным контактам и посещению проституток? Процентное соотношение мастурбирующих увеличивается с ростом образовательного уровня и уменьшается с возрастом, а в том, что касается посещения проституток, закономерность обратная. Это тоже достаточно очевидно: более образованные люди испытывают большую робость в отношениях с другим полом.

В любом случае до 30 лет на первом месте стоят гетеросексуальные контакты с непрофессионалами, затем гомосексуальные отношения, склонность к мастурбации и посещение проституток понемногу занимают все большее место, но в разных соотношениях, что зависит от уровня образования. Статистика здесь лишь подкрепляет расхожее мнение.

Но вот несколько интересных наблюдений: жизнь в одиночестве и холостая жизнь не во всем совпадают. У человека, хотя бы недолго побывавшего в браке, сексуальная жизнь становится иной, чем у холостяка. Так, например, ночные поллюции у холостяков случаются чаще, чем у женатых (85 % опрошенных в первом случае и 60 % во втором). Это самоочевидно. Но у разведенных и вдовцов результаты те же, что у женатых, как если бы брак в прошлом влиял на сексуальную активность человека незаметно для него самого.

Частота половых сношений у женатых выше, чем у холостяков, что понятно, но после 40 лет холостяки выходят на первое место. Быть может, дело в том, что холостяк, которому за 30, приобретает некоторый опыт в том, как завязывать отношения, а молодой холостяк, во всяком случае холостяк 1940-х годов в Америке, находит меньше благоприятных ситуаций. Таким образом, можно нарисовать следующий портрет белого холостяка 1940-х годов в США: робкий человек, не вступивший в брак вовремя (около 30 лет), а поэтому с возрастом прибегающий или к самоудовлетворению, или к порочным сношениям, в зависимости от уровня образования, но в любом случае не прекращающий сексуальной активности. Ничего слишком неожиданного в этом портрете нет. Кинси не проводил опросов сопоставимого масштаба среди других социальных групп, однако его исследование, по крайней мере, дало возможность называть вещи своими именами.

Зато «сексуальная революция» 1960-х годов коснулась в первую очередь переоценки сексуальной активности холостяков.[360] «В эту эпоху женщина стыдилась признаться, что она девственна, и не стыдилась рассказать о своих половых связях», — пишет Марсель Эк. Традиционные ценности перевернулись, изменилось сознание, а за ним и поведение. Пьер Симон в опросе 1972 года отмечает, что девственницами называют себя 3 % женщин от 25 до 30 лет и 7 % женщин после 50 лет. Вне зависимости от того, искренни ли опрошенные, налицо изменение ценностей от поколения к поколению. Для тех, кто родился после войны, девственность не является ценностью сама по себе. Изменяется и отношение к воздержанию. Если вплоть до 1950-х годов оно считается «здоровым и полезным образом жизни» или же, следуя фрейдистским концепциям, свидетельствует о сублимации сексуального влечения, то теперь в нем видят причины физических и психических расстройств. На протяжении 20 веков общественное мнение благоприятствовало целомудрию, и вдруг оно стало считаться априори неблагоприятным и вредным. «Если вы абсолютно целомудренны, то я склонен считать, что в вашем умственном и эмоциональном развитии есть какие-то отклонения».

Появление контрацептивных средств также меняет всю раскладку. К проституткам теперь обращаются все реже, так как случайные подруги больше не боятся половой связи. С изобретением противозачаточных таблеток мужчина в меньшей степени, чем раньше, чувствует себя ответственным за «последствия», уменьшается и количество нежелательных беременностей. Альтернативные или неполные сношения (содомия, ласки) больше не являются единственным выходом, а поэтому частота их уменьшается.

К сожалению, нет возможности сопоставить данные Кинси (1948) и Симона (1974), так как они получены на основании разных критериев.

Майские события 1968 года во Франции закрепили перемены в сознании. Речь шла не столько о переоценке безбрачия, сколько о переосмыслении понятия «супружеская пара», которое теперь совершенно не обязательно связывается с официальным закреплением брака. Внебрачное сожительство становится общепринятым: 55 % французов (64 % мужчин и 47 % женщин) считают его вполне допустимым, если речь идет о женихе и невесте, 56 % (65 % мужчин и 48 % женщин) — если речь идет о холостяках, давно знакомых друг с другом. Сожительство, добрачные отношения, свободные пары больше не вызывают порицания. Однако подавляющее большинство опрошенных все еще высказываются против связи холостяков, если они знакомы совсем мало.[361]

История холостяков и безбрачия в это время оказывается связана и с постепенным изменением отношения к гомосексуализму. Если, по данным Кинси, склонность к гомосексуализму и наличие гомосексуального опыта нередки (Кинси оценивал их в 50 % опрошенных среди мужчин и 25 % среди женщин), то исключительная гомосексуальность также встречается достаточно часто. Марсель Эк признавал склонность к гомосексуализму за 10 % и практику — за 5 % опрошенных. Традиционное общественное неодобрение гомосексуалистов приводило к тому, что многие из них вступали в так называемый «брак ради приличий», более или менее удачный. Возросшая терпимость по отношению к гомосексуалистам сократила количество таких браков, что повлияло на общий показатель безбрачия. Однако трудно представить строгие статистические выкладки там, где речь идет о природной склонности, иногда скрытой или отрицаемой. Если процент признанных гомосексуалистов остается стабильным на протяжении всего XX века (6–7 %), то еще по меньшей мере 20 % женатых мужчин проявляют склонность к гомосексуализму. Однако эти данные нельзя считать достаточно точными и вызывающими доверие.

Сексуальная революция неожиданно дала обратный эффект. После полувека психоанализа и 20 лет «сексуальной революции», обязательной для всех, сексологи обнаружили, что многие холостяки, и в особенности женщины, не вступают в брак, боясь «оказаться не на высоте»: теперь от сексуальной жизни стали ждать слишком многого, и девушки опасаются разочаровать будущего партнера. Это «невротическое безбрачие» родилось из страха быть аномальным в мире, где сексуальность стала нормой. «Фрейдистские разработки освободили сексуальность от многих предрассудков, но породили тревогу совершенно особого типа».[362] Представление о женщине как о кастрированном существе, страдающем от отсутствия фаллоса, обесценивание клиторного оргазма за счет вагинального наслаждения — все эти идеи способны были породить комплексы и страх перед браком. Принцип всеобщности эдипова комплекса вселил в души многих мужчин тревогу перед женщиной: а вдруг он подспудно отождествляет ее с матерью? Не будем, впрочем, преувеличивать эту тенденцию, слишком незначительную статистически — мы привели здесь подобные рассуждения лишь как пример антифрейдистской полемики. С другой стороны, именно благодаря фрейдизму сексуальная жизнь и мужчин, и женщин освободилась от предрассудков.

Психологи и социологи отметили прямую зависимость новой свободной сексуальности и роста числа холостяков. Слишком ранние половые отношения могут сформировать подростковый тип сексуальности: желание как можно скорее вступить в половые сношения, относительное пренебрежение нежностью, стремление покорять. С другой стороны, повышение брачного возраста приводит к тому, что образ жизни, характерный для периода полового созревания (около 2 лет), растягивается на продолжительное время (до 15 лет). Подростку для уверенности в себе надо постоянно стремиться к новым сексуальным победам; когда это стремление затягивается надолго, оно угрожает будущей семейной жизни.

Несмотря на сексуальную революцию 1970–1980-х годов, а может быть, и как реакция на нее появляются новые сторонники целомудрия у холостяков и временного целомудрия у женатых, причем они далеко не всегда исходят из норм традиционной морали. Истоки и объяснения этого «нового целомудрия» весьма разнообразны.

Во-первых, воздержание распространено среди спортсменов высокого уровня. Еще со времен Древней Греции бытует мнение, что воздержание благоприятствует спортивным победам. Платон в «Законах» (книга VIII) ясно высказывается на этот счет: Икк, Крисон, Астил, Диопомп и многие другие побеждали на Олимпийских играх, так как не притрагивались ни к женщинам, ни к мальчикам в течение всего периода тренировок. Это убеждение пережило века. Элизабет Эббот изучала воздержание спортсменов в Америке в XIX–XX веках, но явление распространено гораздо шире. Доктор Кофейнон, например, считает, что «целомудрие сохраняет силу, благодаря ему избыток жизненной энергии, сконцентрированной в половых органах, разносится по всему организму, обеспечивая все наши жизненные функции». Теоретическое обоснование этой идеи несомненно лежит во фрейдистской концепции сублимации, однако послевоенные сексологи высказывали сомнения в истинности такой трактовки целомудрия. «Нет никаких конкретных фактов, которые подтверждали бы подобные рассуждения, во всяком случае, у здоровых мужчин», — пишет Эллис в 1963 году. И все же до сих пор многие организации придерживаются мнения, что спортсменам необходимы воздержание и сублимация, а такие ассоциации, как Life Athletes и Athletes for Abstinence («Жизнь спортсмена», «Спортсмены за воздержание»), поддерживают и проповедуют их.[363] Однако требование удерживать сперму в организме распространяется лишь на строго определенный отрезок времени, и вне соревнований большинство спортсменов ведут нормальную сексуальную жизнь.

В США, откуда в 1960-е годы пошла сексуальная революция, началось и обратное движение. В 1980 году Габриэль Браун опубликовала книгу «Новое безбрачие: почему все больше мужчин и женщин отказываются от секса и радуются этому?». «Новое целомудрие», проповедуемое ею, не означало полного отказа от половой жизни, но предполагало, по фрейдистской традиции, в ответ на сексуальное возбуждение не простое генитальное совокупление, а более обширный спектр реакций. С ее точки зрения, целомудрие, выбранное из социальных, духовных или гигиенических побуждений, не ограничивалось простым ограничением половой жизни, но могло привести к состоянию просветления.

Движение за целомудрие возникло до появления СПИДа, но когда эта новая эпидемия настигла в первую очередь холостяков (гомосексуалистов, клиентов проституток), новый идеал стал активно распространяться среди молодежи. Католическая церковь постоянно борется против презервативов, и даже в новых условиях она не захотела признать презерватив первым средством защиты от СПИДа, провозгласив, что предпочтительнее сохранять целомудрие до брака и не изменять супругам.

Некоторые ассоциации, по преимуществу американские, пропагандируют эту идею. Так, например, ассоциация True Love Waits («В ожидании настоящей любви»), основанная в 1993 году при религиозном центре в Нашвилле, пропагандирует идею целомудрия в университетских городках, причем использует современные методы маркетинга — майки, бейсболки, значки с надписью, бьющей точно в цель: «Stop your urgin’ be a virgin» («Перестань возбуждаться, будь девственником»). К этому движению привлекают знаменитых актеров и спортсменов, чтобы у их молодых почитателей сложился образ целомудрия как образец для подражания. Баскетболист Мэджик Джонсон в 1991 году открыто признал, что он ВИЧ-позитивен, а затем присоединился к движению с лозунгом: «The only safe sex is no sex» («Безопасный секс — это отсутствие секса»). Многие другие заокеанские ассоциации проповедуют те же цели. BAVAM (Born-Again Virgins of America — «Заново рожденные девственники Америки») выдает сертификаты девственности, организует дискуссии для девушек, желающих сохранить девственность до брака. Два с половиной миллиона молодых людей состоят в ассоциациях вроде Not Me, Not Now, True Love Waits, Friends First («Не я», «Не сейчас», «В ожидании настоящей любви», «Просто друзья»), где поддерживается стремление к целомудрию. Abstinence Clearinghouse («Сообщество избравших целомудрие») является на сегодняшний день основной ассоциацией, рекламирующей идею целомудрия на собственном сайте www.abstinence.net.

Целомудрие не равнозначно безбрачию, однако в первую очередь оно связано именно с ним, особенно в англосаксонских странах, где словом celibacy обозначены оба понятия. Их ассоциативная связь приобрела даже политическое значение, и все президенты начиная с Рональда Рейгана — и демократы, и республиканцы — включают в предвыборные программы лозунги, связанные с пропагандой воздержания.

Джордж Буш-младший, став президентом, обещал финансировать программы, реализуемые в рамках Закона о юношеской семейной жизни, на уровне 35 миллионов долларов в год. Дотации выдаются школам, университетам и ассоциациям, поддерживающим программу. Однако в борьбе против внебрачной сексуальности Буш переходит иногда к репрессивным мерам. Холостякам, матерям-одиночкам и отцам, отказывающимся содержать детей, затруднен доступ к социальной помощи. Теперь, вопреки идеям прошлого века, брак превратился в средство борьбы с бедностью.

Представление о нравственно чистом безбрачии стало не только пунктом внутренней политики США. В мае 2002 года, во время проходившей в ООН встречи на высшем уровне по проблемам детства, американский министр здравоохранения Томми Томпсон предложил молодежи всего мира следующую модель поведения: «Воздержание — единственный способ избежать заболеваний, передающихся половым путем, преждевременных беременностей, общественных и личных осложнений, связанных с половой жизнью вне брака».[364] А президент Буш, выделив значительную сумму на нужды ассоциаций, которые борются с распространением СПИДа в Африке, попросил, чтобы часть средств пошла на пропаганду целомудрия и супружеской верности.

Было бы слишком просто увидеть в движении «за новое целомудрие» всего лишь американскую моду, связанную с политикой консерватизма. В 2004 году подобное искушение, видимо, испытало и французское правительство, когда система выплат для детей (APJE) была трансформирована в пособия на содержание детей (PAJE), причем из этой системы было исключено пособие одиноким родителям, которое в первую очередь выплачивалось матерям-одиночкам. Хотя реформа главным образом преследовала цель сэкономить бюджетные средства, общественное сознание сблизило ее с американскими консервативными тенденциями, так как вследствие реформы значительно уменьшались пособия одиноким матерям. Возникла полемика, и, чтобы положить ей конец, премьер-министр обещал посвятить проблеме родителей-одиночек конференцию по вопросам семьи, прошедшую в 2005 году. У всех осталось, однако, тягостное впечатление, что на матерей-одиночек попытались наложить взыскание.

Нравственная переоценка безбрачия имеет глубинные основания, о которых пока трудно судить, но одним из парадоксов нашего времени, несомненно, является переосмысление сексуальной революции 1960–1970-х годов. Психологический шок, вызванный появлением СПИДа, существенно повлиял на представления о сексуальной свободе, сложившиеся после войны.

Беспечность поколения, которое впервые за всю историю человечества получило возможность не бояться ни нежелательной беременности, ни венерических болезней, сменилось зрелым и взвешенным отношением к сексуальной жизни; появились новые запреты и новые формы сексуальной активности.

Несомненно, для некоторых последователей «нового целомудрия» оно связано с нравственными и религиозными запретами, но для множества других оно построено на иных основаниях и не исключает, например, порнографии и мастурбации. Целомудрие для большинства современников вписано в постфеминистский контекст и предполагает в первую очередь перестраивание отношений между мужчинами и женщинами на основе взаимного уважения. Его можно связать с отказом от системы сексуального потребления, продиктованной, по выражению Фуко, «суровой монархией секса». По мнению гинеколога и сексолога доктора Элен Жакмен, современное целомудрие может быть уподоблено отказу от пищи теми, кто протестует против общества потребления.

Таким образом, отказ от брака в наше время бывает вызван разными причинами, и их не следует смешивать между собой. Чаще всего речь идет все-таки о временном, а не пожизненном безбрачии.

В результатах опроса, опубликованных в 1962 году Пьером Бурдье, этот информант обозначен инициалами ЛА. Ремесленник и сын ремесленника, он родился в 1885 году в городке в Беарне; окончив школу, стал работать в мастерской отца, затем ушел на два года в армию и вернулся домой в 1907 году. Он познакомился с девушкой, уроженкой острова Ре, и решил жениться на ней. Он считал, что она будет хорошей партией в глазах его родителей — у нее было приданое в 10 тысяч франков и имущество. В 1909 году он объявил родителям о своих намерениях. Но его ждало разочарование: родители не согласились на брак. Мы бедные, но гордые. Приданое — это одно дело, а обязательства мужа по отношению к семье — это другое. Он был единственным сыном, предполагалось, что он унаследует мастерскую отца, а значит, жена должна была бы поселиться с ними в доме. «Нам здесь не нужна женщина» — ответ был понятен без разъяснений. Семья небогата, и девушка, пусть и с приданым, станет лишним ртом.

Что оставалось делать ЛА? В те времена родительское разрешение на брак было обязательным. Добиваться своего, поставить ультиматум, уйти из дома? Он даже и не помышлял об этом. Соседи сочли бы, что он нанес неслыханное оскорбление своим родителям. «Они подумали бы, что у нас серьезные размолвки», а выносить семейные проблемы на всеобщее обозрение недопустимо. Он отказался от женитьбы.

Расстроенный молодой человек перестал ходить на танцы, видеться с девушками. «Раньше я любил танцевать, особенно старые танцы: польку, мазурку, вальс…». Теперь он по воскресеньям только ходил играть в карты. «Мы собирались с парнями. Играли в карты. И к полуночи я возвращался домой». Он так и состарился холостяком, был ремесленником, а когда его сестра овдовела, она переехала к нему.[365]

Сельские холостяки — это реальность и XX века. То же самое можно сказать о холостяках пригорода и города. Однако если география традиционного распространения холостой жизни остается более или менее стабильной, то образ жизни деревенского и городского холостяка с наступлением современной цивилизации существенно изменился.

Разумеется, коэффициент заключения браков выше в более богатых областях, а также там, где сохранилась традиционная культура и сильны позиции религии. Несомненно также, что жизнь в больших городах благоприятствует одиночеству. Однако причины, по которым люди не вступают в брак, как и представления о холостой жизни, в каждом конкретном случае могут быть своими.

Важным фактором является бедность, царящая в деревнях и целых районах. Когда наследство слишком мало, чтобы его делить, обычно жертвуют правами младших. В начале XX века в Беарне среди землевладельцев было 28,57 % холостяков, среди сельских работников — 81,81 % и 100 % среди слуг. Один из них, 1898 года рождения, поступивший в услужение в возрасте 10 лет, объясняет без какой-либо горечи, почему он в свое время отказался от намерения жениться: «Если бы я женился, это означало бы повенчать голод с жаждой». Он не получил ничего при разделе имущества, так как был младшим ребенком. Старший унаследовал «хозяйство» (дом, скот, птичий двор). Сестра уехала в город и нанялась горничной. «А я проводил время с парнями, такими же, как я. Мы просиживали ночи в кафе, играли до зари в карты, устраивали маленькие „пирушки“. Чаще всего мы говорили о женщинах, разумеется, всякие гадости. А на следующий день мы злословили по поводу наших ночных собутыльников».[366]

Такое своего рода обязательство младшего из детей оставаться холостым вписывается в общественные представления о структуре семьи, а поэтому переносится достаточно легко. Холостяк знает, что «приносит себя в жертву» семье, и не чувствует себя ни обделенным, ни презираемым. Он занимает свое место в доме и в экономической структуре хозяйства. Он старится рядом с родственниками и не считает себя нахлебником. Рене Базен в 1908 году упоминает таких крестьян, решивших не жениться и готовых выполнять поденную работу, лишь бы ферму не пришлось делить между наследниками.[367]

Однако бедность — не единственная причина безбрачия, есть и другие, столь же традиционные. Сложно завязать отношения в мире, невероятно замкнутом (здесь отказ превращается в жестокую обиду) и в то же время открытом для пересудов. Замкнутость и стыдливость, более высокая у крестьян, чем у горожан, требует участия в сватовстве посредников. Иногда сватовством занимается семья, иногда — кюре. Он может подыскать робкому юноше бедную, но добродетельную девушку. «Старый кюре сосватал немало молодых людей из больших достойных семей». Бродячий торговец может стать настоящей находкой для родителей, желающих пристроить детей: благодаря ему они могут сообщить всем и каждому, что ищут невесту для сына, и новость быстро облетит всех девиц на выданье. После Второй мировой войны в обиход вошли организованные собрания юношей и девушек, на которых каждый искал себе пару, и тогда сформировался новый тип любовных отношений: не испытывая слишком сильного давления со стороны общества, юноши и девушки не торопились жениться.

Образ холостяка в сельских районах претерпел самую значительную эволюцию. В начале века в «нормальной» семье жили один-два холостяка, те, кто пожертвовал собой во имя неделимости наследства. После Второй мировой войны одиночество стало восприниматься как «нелепый и бесполезный жребий»; экономический кризис отразился и на общественных структурах, причем особенно это стало заметно в семьях мелких землевладельцев. Теперь уже старшему не обязательно надо жениться. «Привилегия собственника и старшего нарушается», на смену прежнему противопоставлению старшего и младшего, работника и прислуги и т. п. приходит противопоставление женатого горожанина и холостого крестьянина. Старший естественно наследует имущество, когда младший переезжает жить в город. Так переворачивается представление о преимуществах каждого: у старшего, обязанного оставаться в деревне, меньше шансов жениться, чем у младшего.

Экономическое равновесие сместилось и затронуло, в частности, систему, основанную на балансе между выделенной частью наследства (для старшего) и приданым, выделенным для того, кто женится. Деньги обесцениваются, стоимость земли поднимается, и родители не всегда могут обеспечить младших детей суммой, соответствующей полагающейся им части недвижимости. Система социальных предпочтений также смещается: теперь социальный статус определяется образом жизни, а не величиной надела. И поскольку младший ребенок не мог войти в жизнь с достаточной суммой денег, для него стало гораздо важнее получить хорошую профессию. В результате родительский авторитет начал резко терять свою значимость: угроза лишить наследства — ничто, если молодой человек рассчитывает хорошо зарабатывать или найти в городе хорошую партию. Особенно сильно это сказалось на девушках: издавна они могли рассчитывать только на то, что родители найдут им мужа, а теперь искали его сами в городе.

Соответственно, холостяков в деревнях стало больше: девушкам больше нравились городские служащие, чем крестьяне, пусть даже землевладельцы. Что же касается городских девушек, то в них слишком сильны предрассудки, не позволяющие выходить замуж за деревенских.

«Парень из деревни ни имеет никаких шансов жениться на горожанке: для нее это неподходящий брак, и лучше она останется старой девой».[368] Разумеется, в тех районах Франции, где сельское хозяйство процветает, то есть на западе и в центре страны, ситуация складывается иначе. Однако в бедных районах Центрального массива, в Пиренеях, Альпах безбрачие завоевывает все больше территорий. К началу XXI века «в Крезе жителей старше 65 лет стало больше, чем тех, кому меньше 25, а процент мужчин-холостяков вдвое превысил средние данные по стране».[369]

Большие поселки и маленькие провинциальные городки превращаются в цитадель брака. Но как только город становится больше и значительнее, уровень заключения браков падает ниже среднего. В 1990 году одинокие семейные хозяйства во Франции составляли 18,2 % в коммунах с населением меньше 10 тысяч человек; 25,1 % в коммунах с населением более 100 тысяч человек и 47,4 % в Париже! Это не означает, что холостяков в столице больше, чем в других местах, но в Париже они предпочитают жить в одиночестве. В городе и в деревне условия жизни для холостяка различны.

Глубинные причины городского безбрачия мало изменились со времен Средневековья — наоборот, современная цивилизация сделала их более очевидными: замкнутость внутри жестко очерченной группы, ослабление связей с родными у тех, кто приехал из провинции или из-за границы, угроза потерять работу и, с другой стороны, новые возможности, открывающиеся для одиноких как в обеспечении жизненных потребностей, так и в проведении досуга.

Практически все достижения техники за последние 100 лет ведут к распространению безбрачия: изобретение холодильника, микроволновой печи, стиральной и посудомоечной машин; кино, телевидение, компьютер, Интернет…

Интернет в особенности стал символом нового общества, где развиваются разные способы коммуникации и одновременно растет пристрастие к уединению. Почти 40 % пользователей Интернета — холостяки.[370] Разработчики сайтов хорошо знают это; недавно, когда я обратился к ним за помощью, меня тут же засыпали электронными посланиями, вопрошающими, действительно ли я желаю провести ночь в одиночестве…

Беспокойство по поводу того, что современное общество все более упрощает одинокую жизнь, родилось не сегодня. Еще в 1888 году один обличитель безбрачия жаловался: «Современная наука благоприятствует независимости мужчины и наносит большой ущерб женщине, так как делает почти не ощутимым ее отсутствие в жизни мужчины». Он обвиняет в этом электричество и «замечательные достижения химии и механики», которые освобождают мужчину от «вынужденных домашних обязанностей» и позволяют не прибегать к помощи женщины. «Основа дома — женщина и бык», — так говорит он с элегантностью, заставляющей навсегда забыть о том, что французы считаются галантной нацией.

Сгущенное молоко, экстрагированное мясо, яичный порошок, консервированные фрукты и сардины в масле стоят в одном ряду с другими причинами, благоприятствующими распространению холостой жизни. Не надо заводить жену, чтобы она сварила яйцо. Уже в 1806 году Каде-де-Во называл «заведениями для холостяков» кафе, промерзающие ночью и согревающиеся утром теплом ламп. Безбрачие стало синонимом отказа от сложностей домашнего обихода. Другое, более серьезное следствие: обилие мужчин-холостяков приводит к обилию работающих женщин. «Равноправие мужчин и женщин, прошу это отметить, не причина, а следствие. Претензии женщин вполне обоснованы, но следует заметить, что они не могут считаться естественными для нормально развивающегося общества и свидетельствуют о глубокой социальной болезни!»[371] К яичному порошку добавились и другие новинки, которые, как мы наивно считали в 1960-е годы, призваны освободить женщину. Сейчас они освобождают от хлопот холостяка; как поведал мне один их них: «посудомоечная машина — это самое главное достижение мужчины». Вот что говорит Кэндес Бушнелл, чья книга «Секс в большом городе» стала библией нью-йоркских холостяков конца XX века: «Мне следовало устроить свою жизнь как можно раньше, ибо нет ничего проще, чем остаться в Нью-Йорке одинокой. Теперь пути назад нет».[372]

Оставив в стороне шутки, признаем, что если комфорт и не породил холостую жизнь, то он сделал ее возможной, так как избавил человека от повседневных домашних забот, обилие которых некогда побуждало мужчин вступать в брак. Старых холостяков XVIII века упрекали в том, что они не могут заставить слуг относиться к себе с уважением; теперь слуги не нужны. Взять, например, приготовление еды. Вспомним кузину Бетту и кузена Понса: одна постоянно обедает в городе, другой напрашивается на обед к родственникам, чем их очень раздражает. Леон Шлейтер, герой Жоржа Дюамеля, «питался в посредственных заведениях, к чему вынуждала его холостая жизнь, пренебрежение собственными нуждами и строгость политических взглядов».[373] Сегодня же холостяки просто берут продукты с полки в супермаркете. Будем ли мы удивляться, что большие города притягивают холостяков? В одном только Нью-Йорке их три миллиона — треть населения.

Жизнь холостяков-горожан XX века отличается от жизни в XIX или XV веках. Обилие холостяков среди горожан было некогда связано с потребностью города в слугах и рабочих. Вплоть до Второй мировой войны в Париже существовал устойчивый образ холостяка, живущего в номере гостиницы или в комнате для прислуги. Как следствие — развитие сферы обслуживания, которое в свою очередь вызвало новый приток молодых холостяков, по преимуществу в высших кругах общества.

Перепись 1968 года фиксирует в Париже избыток женщин, готовых вступить в брак (незамужних, разведенных, вдов), количество которых превышает количество мужчин на 11,33 %, в то время как по остальной Франции наблюдается избыток мужчин, готовых вступить в брак (0,46 %).

«Множество женщин в возрасте от 15 до 30 лет переезжают в город, что само по себе способствует увеличению числа рабочих мест для них».[374] Однако они не выходят замуж — не из-за бедности, а из стремления к социальному преуспеванию. Очевидно различие между незамужними горожанками и жительницами деревни. По результатам той же переписи, среди высококвалифицированных специалисток старше 50 лет 27 % незамужних. А среди крестьянок — 6 %. У мужчин того же возраста холостые составляют 4 % среди высококвалифицированных специалистов и 33 % среди крестьян. «Показатель супружества для мужчин возрастает в прямой зависимости от уровня доходов и квалификации; для женщин зависимость обратная».[375] С этим убеждением согласны и англосаксонские романистки, описывающие жизнь одиноких, но блестящих женщин в больших городах: Нью-Йорке («Секс в большом городе» Кэндес Бушнелл) или Лондоне («Злоключения Тифани Трот» Изабель Вульф). Чем выше поднимается женщина по социальной лестнице, тем стремительнее бегут от нее мужчины. Может быть, мужчины боятся, что их супружеский авторитет не выдержит соперничества с «генеральной директоршей»?

Что касается холостяков-рабочих, появившихся в огромных количествах в XIX веке, когда начался массовый исход из деревни в город, то в XX веке их образ существенно изменился. Во-первых, теперь они селятся по преимуществу не в самом городе, а в пригородах, а во-вторых, приезжают не столько из деревни, сколько из развивающихся стран.

Так, например, в департаменте Сена-Сен-Дени, где необычайно высока концентрация иммигрантов, коэффициент брачности самый низкий во Франции (3,5 ‰ против среднего по стране 4,6 ‰), но там же самый высокий коэффициент рождаемости (16,6 ‰ против среднего по стране 12,5 ‰). В этом районе множество многодетных семей, но так же много рабочих-холостяков, что отличает его от горных или сельских районов, где коэффициент рождаемости и коэффициент заключения браков одинаково низки.

Жизнь холостяков в пригородах также существенно изменилась. В конце 1950-х годов она протекала в общежитиях для рабочих-иммигрантов, которые приглашались в страну в связи с нехваткой рук для черной работы.[376] Проблемами таких рабочих стали заниматься разного рода полуобщественные организации, центры социальной помощи при мэриях, частные благотворительные организации, общества смешанного типа экономики, такие как «Сонакотра», акционером которого на 52 % является государство, а также Алжирские власти, Сберегательная касса фондового кредита Франции, Национальная федерация строительства и Правление «Рено». Изначально речь шла о спальных местах в особых помещениях или просто в бараках; такой выход из положения считался тогда временным. В 1960-е годы государство поощрило строительство зданий при поддержке ассоциаций и обществ HLM («Жилище за умеренную плату»).

Государство рассчитывало привлечь рабочих с семьями, поэтому строить предпочитали большие квартиры. Однако холостяков оказалось больше, чем предполагалось, и комнаты стали разделять перегородками: каждый получал индивидуальное жилье размером от 3 до 5 квадратных метров. Так во Франции появился парк из 740 рабочих общежитий на 140 тысяч спальных мест, причем 63 тысячи из них размещались в Иль-де-Франс. Не менее полусотни организаций взялись за устройство жизни в этих общежитиях: «Сонакотра» («Национальное общество строительства жилья для алжирцев», организованное в 1956 году во время волнений в Алжире), «Адеф» («Общество развития строительства общежитий», созданное в 1955 году), «Афтам» («Общество подготовки рабочих и обустройства мигрантов», 1992 год), «Афрп» («Объединение общежитий парижского региона», 1949 год), «Сундиата» («Поддержка, союз, достоинство, обустройство иммигрантов из Африки», 1963 год)…

Новые общежития существенно отличаются от гостиниц для рабочих, которые строились в XIX веке. Жизнь в общежитиях, как правило, организуется вокруг этнических или религиозных сообществ, в них сохраняются культурные и бытовые традиции стран происхождения рабочих, многие из которых — мусульмане.

Некоторые рабочие, семьи которых остаются в родной стране, отсылают часть денег домой, а после того как они вернутся, дети или внуки смогут поселиться на их бывшем месте во французском общежитии.

Закон о воссоединении семей (декрет от 29 апреля 1976 года) изменил облик иммиграции. Если до сих пор иммигранты приезжали по одиночке, то теперь они получили возможность вызывать к себе во Францию семьи. Вновь появилась необходимость в строительстве больших квартир, и с 1978 года для иммигрантов стало строиться по преимуществу семейное жилье.

Холостяки привлекают внимание не только моралистов и политиков. Часто их образ используется в литературе, комиксах, кино… В мире вымысла их даже больше, чем в мире реальном.

Одним из самых древних сказаний является повествование о женатом человеке, скитавшемся 20 лет, чтобы в конце концов вернуться на родину к жене. Однако покуда Улисс странствовал по морям и подвергался самым невероятным испытаниям, его жена Пенелопа ткала и распускала покрывало. Роли четко определились: только холостяки пускаются в одиссеи, пусть где-то на заднем плане у героя и есть жена.

Так же обстоит дело и в средневековом романе. Персеваль, Гавейн, Ланселот, Тристан — все они холостяки и путешествуют из края в край или от женщины к женщине, покуда женатые персонажи: король Артур или король Марк — ждут, что герои вернутся и расскажут о том, какие чудеса творятся в мире, или же вернут похищенную жену. Приключения — удел одиноких, а короли — домоседы. Однако каждый мечтает о том, что однажды отложит оружие и сам будет править на своем клочке земли, женившись на богатой наследнице. Ивейн и Эрек женились, и на этом их приключения закончились.

«Одиссея» говорила о страннике, мечтающем как можно скорее вернуться на родную Итаку, а вот средневековых героев приключения пьянят. Они не проходят испытания, они вечно стремятся что-то найти. Эрек слышит в свой адрес упреки: он слишком рано вкусил сладостей супружества. И вот он снова пускается в дорогу, подобно холостяку. Он не говорит ни слова жене, которая следует за ним немой тенью: ей полагается стать свидетельницей его подвигов. А самое захватывающее, самое безумное, самое символичное из путешествий — поиски Грааля — доверено лишь тем, кто отказался от женщин: кающемуся Ланселоту, целомудренному Борсу, девственникам Персевалю и Галахаду.

В наше сознание крепко впечатано представление о том, что герой не может пуститься на поиски приключений, если дома у него остается молодая супруга. Брак завершает сказку, и часто всего лишь одной строчкой: они жили долго и счастливо, и у них родилось много детей. Для сказки этого достаточно. Брак становится вознаграждением героя и в сказках, восходящих к сюжетам об инициации, и в бретонских романах. Без обещания награды сказка не существует, но она не могла бы существовать и в том случае, если бы цель была достигнута сразу. Даже в пародиях на рыцарские романы безбрачие героя — основное условие. Дон Кихот считает себя рыцарем, потому что у него нет жены. Но в его возрасте ему следовало бы уже жениться. Безумие Дон Кихота — это причуда старого холостяка.

Каждый может пересмотреть историю мировой литературы с этой точки зрения. Мы ограничимся несколькими вехами в развитии приключенческого романа, подобного тому, что создал в XIX веке Жюль Верн. Достаточно обратиться к воспоминаниям детства. «Путешествие к центру земли» совершают холостяки: профессор Лиденброк, дядя повествователя, и сам повествователь, 17 лет (он возвращается из путешествия женатым). Кругосветное путешествие за 80 дней — вызов, брошенный человеком, у которого нет ни жены, ни детей, «что может приключиться с самыми честными людьми». Можно даже рассматривать путешествие как награду за безбрачие, а в награду за путешествие холостяк получает жену.

Цзинь Фо («Злоключения китайца в Китае») — богатый человек; он скучает, потому что не знает цены жизни. Он собирается жениться на прекрасной Лэ У и устраивает накануне свадьбы мальчишник. И тут осознает, что женитьба вряд ли сделает его счастливым. «Скучать одному — это плохо. Скучать вдвоем — еще хуже!» — говорит ему друг-философ. Только после «злоключений», угроз разорения и смерти он оказывается достойным Лэ У. Зачем нужны 500 страниц, ведущие к свадьбе, которая была заявлена в самом начале? Они оттеняют счастье смертельной опасностью и придают ему рельефность настоящей жизни. Жюль Верн настаивает на том, что брак без приключений ведет к пустому существованию. Холостая жизнь сама принимает вид инициации. Холостяк должен многое познать, начиная с самого простого — смерти (через угрозу остаться без наследников) и кончая познанием самого себя и другого (через одиночество). Когда безбрачие полноценно прожито, наградой за него становится брак, но не как закон, которому следует подчиниться, а как открытие другого в уважении к собственному существованию, как выбор жизни, осознание ее превосходства над смертью. В стыдливом веке романист не затрагивает вопросы пола, но очевидно, что Цзинь Фо и Лэ У будут счастливы и родят много детей.

Брак становится единственной наградой за кругосветное путешествие в 80 дней. «Что он получил, совершив это путешествие? Ничего, — скажете вы. Ничего, если не считать очаровательной женщины, которая, пусть это и покажется неправдоподобным, сделала его счастливейшим из мужчин». Ну а Мишель Строгофф видит в общих испытаниях залог счастливого брака: «Я не верю, что Бог познакомил нас и провел через такие суровые испытания не за тем, чтобы мы соединились навеки».

Приключение становится инициацией, потому что позволяет мужчине преодолеть рутинное и узкое понимание брака, в отличие от приключения средневекового, которое (как, например, поиски Грааля) исключают идею брака. В испытаниях познается характер, особенно если приходится спасать жизнь друга. Мадам Бовари не знала об этом правиле приключенческого романа, она была обречена на адюльтер как на единственную возможность пережить наяву девичьи грезы, несмотря на предначертанный брак. Речь идет здесь о женщине в мире мужчин: ее приключения неизбежно кончаются привычным занятием — она обречена ткать и распускать полотно Пенелопы.

Проблема состоит в том, что чем шире раскрывается мир в приключении, тем более герой увлекается самим приключением. Мода на роман с продолжением мешает закончить приключения. В цепи событий герои забывают жениться. Рассказ о приключении ради самого приключения не нуждается в традиционной награде. Герой-холостяк становится «бедным одиноким ковбоем», не имеющим пристанища. Можно ли вообразить жену у Люки-Счастливчика?

Это хорошо поняла маленькая Жанна д’Арк из пьесы Ануя «Жаворонок»: «Вы представляете себе Жанну д’Арк нарумяненной и в чепце, в неудобном пышном платье? Неужели она сможет думать о своей собачке или о поклонниках и даже, кто знает, выйти замуж?» Все героини Ануя таковы. Антигона не хочет выйти замуж за «месье Гемона», Евридика не может выскользнуть из ада, чтобы выйти замуж за Орфея, Ясон бросает Медею для того, чтобы жениться, а Жанетта отказывается даже от того, чтобы ее Ромео стал влюбленным и преданным мужем: «Неужели вы думаете, что мне захочется увидеть, как вы станете покорным мужем-подкаблучником и будете переживать из-за моих капризов, и все мои гадкие недостатки станут мяукать, как кошки?» В романтической традиции героини, как, например, Аксель из романа Вилье де Лиль-Адама, предпочитают умереть, а не видеть, как обыденность разрушает любовь. Непримиримые героини как бы возвращаются к трагической разновидности средневекового идеализма: они отказываются от брака и от жизни. Правда, в отличие от средневековых повествований, конец приключений приводит героинь не к постижению высшего смысла жизни, а к отчаянию и смерти.

Вилье де Лиль-Адам и Ануй отказываются видеть в браке награду за приключение, а следовательно, приключение может завершиться только смертью. Достичь цели значит отказаться от поиска. Опасности, подстерегавшие Улисса, отдаляли обретение счастья; для героев Жюля Верна они стали залогом обретения счастья, а для героев Ануя — самим счастьем. Смерть больше не предстает местью богов или неудачей, сопутствующей приключению, — она становится выбором человека, который не хочет, чтобы приключения заканчивались.

В современной литературе приключения прекратились, и в этом состоит ее драма, ибо с приключениями кончается молодость. Приключение не идет на уступки. Напрасно авторы пытаются низвести героев до уровня обычных людей: антигерои копируют героев. Безбрачие — обязательное условие приключения. Но, к сожалению, недостаточное — вот в чем драма антигероев. В романе Блондена «Дух бродяжничества» Бенуа, от имени которого ведется повествование, бросает жену и детей — рядом с ними он чувствует себя как в тюрьме. От «обширных изменений в мире» у него появился «зуд воображения». С детства он «поклонялся Парижу» и теперь садится в первый же поезд и едет в столицу. Он проводит в Париже лишь неделю, живет в отеле, ест в гостиничном номере икру, но по-прежнему чувствует себя крестьянином, вырвавшимся в столицу. Приключение оказывается для него невозможным. «Земля, которую мы покидаем, все время напоминает о себе». Ирония состоит в том, что он возвращается к жене лишь для того, чтобы поучаствовать в ее убийстве. Но ему даже не удается воспользоваться преимуществами вдовства. «Однажды все мы сядем в уходящие поезда», — мечтает он.

Роман Блондена «Обезьяна зимой» — еще одна история о выходках лжеискателей приключений, заарканенных женами. Старый Квентин мечтает о приключениях на реке Янцзы, и молодой Фуке помогает ему пережить приключения в деревне, покуда обезьяны не убегают в лес на зимовку. Герои Блондена — женатые мужчины, мечтающие о холостой жизни.

В литературе XX века драма холостяка — это драма уходящего времени. Героини Ануя не хотят стариться, а брак в их представлении — первый шаг к взрослению, значит, и к старости. Холостая жизнь больше не является, как в литературе предшествующих веков, инициацией, завершением которой становится брак. Это происходит потому, что холостяк не хочет больше взрослеть. Ему кажется, что, отказываясь от брака, он остается ребенком, а в браке и в продолжении рода он видит первый шаг навстречу смерти. В современном романе темы, звучавшие трагически в литературе 1930-1940-х годов, подчас комически переосмысляются. «Я не готова состариться, вести скучную жизнь и толстеть. А чего еще можно ждать от брака?» — так вздыхает через 19 дней после свадьбы героиня Сьюзен Финнамор.[377] Однако всегда ли безбрачие служит залогом приключений?

Возможно. Приключения холостяков постепенно втягивают в свою орбиту всех, кто в них участвует, кто их расследует, кто является их свидетелем. Детектив — мир, где живут холостяки. Мисс Марпл — старая дева, Эркюль Пуаро — закоренелый холостяк, и Агата Кристи, следуя бальзаковской традиции, подчеркивает их чудачества. Если сыщику нужен напарник, он тоже будет холостяком, как доктор Ватсон у Шерлока Холмса. Если автор хочет сломать клише, он вводит в действие женщину, не выходящую на сцену. Мадам Мегре или миссис Коломбо лишь упоминаются для того, чтобы придать жизненность героям — это подчеркивает необходимость безбрачия в сюжете.

То же самое происходит в комиксах и мультфильмах, унаследовавших особенности романов с продолжением: их герои яростно отстаивают свою холостую жизнь или девственность, на радость любителям расхожих штампов. Тинтин, капитан Хэддок, профессор Турнесоль никогда не смотрят на женщин, даже на Бьянку Кастафьоре. Старый морской волк никогда не женится. Если они не устоят, то уподобятся Серафину Лампиону — единственному представителю женатых, внушающему сострадание. Не случайно генерал Альказар, который женится после многочисленных альбомов, посвященных его холостяцким приключениям, оказывается покорным мужем мегеры, которая только и думает о том, как бы ей навощить пол во дворце.

Каждый автор комиксов решает проблему по-своему. У многих возникают пары постоянных и целомудренных женихов и невест. Отношения Дональда-Дака и Дейзи, Микки-Мауса и Минни бесплотны: когда-то слишком пылкий поцелуй маленькой мышки взбудоражил всю добропорядочную Америку. У этих героев нет детей, но есть племянники. Взаимоотношения дядя — племянник — наилучшее решение продолжения рода; иногда эти отношения распространяются на несколько поколений кряду: у дяди Дональда есть свой дядя — Пиксу!

Рене Госинни первым стал смеяться над своими персонажами-холостяками. Главный герой комиксов про Астерикса — деревня, и ее следовало населить супружескими парами; правда, никто из супругов не питает друг к другу особо пылкой любви, а дети если и появляются, то ради того, чтобы спародировать взрослых, как в комиксе «Астерикс на Корсике». Но те, кто постоянно путешествует, холосты: Астерикс, Обеликс, Панорамикс и др. Обеликс очень быстро превращается в поклонника недоступных женщин: Фальбалы, Зазы, жены Ажканоникса Рахазады. Однако как бы ни волновала его женская красота, прожорливость и дружба с Астериксом всегда одерживают верх. Холостяк Астерикс иногда вызывает любопытство у женщин: «Человек в его возрасте и не женатый, а сколько же ему лет?» Лишь после смерти Госинни Удерзо попытался затронуть тему возможной любовной связи Астерикса в «Сыне Астерикса», но это вызвало шумное неодобрение. «Когда под дверь воина-холостяка подбрасывают младенца, это наводит на мысли о самых разных вещах…»

Уклонение от темы отцовства можно, конечно, объяснить соображениями приличия и тем, что комиксы адресованы в первую очередь детям. Но это было бы слишком простое объяснение. Комиксы и мультфильмы не изобрели новых клише, но усилили те, что издавна существовали в литературе. Со времен Улисса герой — это тот, кто «может подняться над уровнем „низкой природы“ и ее „инстинктов“, кого ведет за собой положительная сила ума и духа».[378] Герои — основатели общества и культуры, они несут в себе «мужественность», противопоставленную женским силам природы и инстинкта.

Если мы согласимся с этим положением, то станет понятно, почему пара супругов или влюбленных не могут быть героями приключений. «Изображение взаимоотношений героев друг с другом не совместимо с приключениями, которые традиционно предполагают отказ от телесных радостей, сублимацию, то есть безбрачие».[379] Во фрейдистских терминах приключение служит замещением подавленному половому инстинкту. Герой подчиняется центробежной силе, уводящей его на поиски приключений, а супружеская пара подчинена центростремительной силе, приводящей к супружескому очагу. Таковы, в конечном счете, Эрек и Энида…

Можно пойти и дальше. Не является ли своего рода подменой брака изображение пары героев-друзей? Начиная от Ахилла и Патрокла, вспомним Роланда и Оливье, Дон Кихота и Санчо Пансу, Шерлока Холмса и доктора Ватсона, Лорела и Харди… Андре Столл считает, что в комиксах об Астериксе противопоставление «разум — инстинкт», традиционно соответствующее противопоставлению мужского и женского начала, воплощено в Астериксе и Обеликсе. В облике толстого галла с его округлыми формами, косичками, почти материнской привязанностью к собачке Идефиксу есть нечто женское, и не случайно он часто подчиняется Астериксу. Однако подобная женственность есть «сколок с расхожего представления о социальной роли женщины и ее архетипического уподобления растительной, нецивилизованной Природе».[380]

Добавим, что, когда Обеликс выходит из подчинения Астериксу и проявляет свое мужское начало, например влюбляется или основывает свое дело («Обеликс и компания»), все разлаживается. «Изображая в Обеликсе женственного холостяка, равного по значению мужественному холостяку Астериксу, авторы лишь внешне заявляют, что женоподобный характер имеет свое право на приключение. На самом деле они по-прежнему поддерживают самые устойчивые представления массовой литературы». Принцип необходимости мужественного героя-холостяка в описании приключения соблюден, а если у одного из героев есть некоторые женские черты, это дает возможность читательницам отнестись к нему с нежностью — такому слабому, несмотря на всю его неимоверную силу, то есть проявить свои инстинкты.

До недавнего времени герой-холостяк был самым популярным персонажем, введение которого, подсознательно, давало романисту или сценаристу возможность отправить его на другой конец света. Мог ли вызвать симпатии в литературе XIX века тот, кто бросит жену и детей, чтобы ощутить холодок неведомого? Мог ли вызвать симпатии тот, кто возьмет с собой в опасное путешествие жену и детей? Первого обвинили бы в эгоизме, второго — в беспечности. И как тогда быть с обязательной любовной интригой? Представим себе, что Эсмеральда влюблена в женатого Феба… Безбрачие давало герою право на свободу, а то и на вседозволенность, и при этом он не нарушал моральных устоев.

Семейное приключение чаще всего вызвано необходимостью. Детям капитана Гранта помогает пара молодоженов. Перед нами дети без родителей и супруги без детей; еще вопрос, с кем — с супругами или с детьми — отождествит себя читатель… Что же касается женатого человека, разорвавшего узы, подобно героям Антуана Блондена, то они вызывают двойственное чувство. С одной стороны, их нонконформизм несомненно симпатичен, но их путь, завершающийся возвращением в семью или смертью, лишь усиливает представление о непреложности брака.

Итак, героями приключенческих историй становятся холостяки. В завершающих строчках рассказа они могут вступить в брак. Многое зависит от длины повествования: в последнем из многочисленных альбомов о похождениях Астерикса или капитана Хэддока можно упомянуть и об их любовных склонностях…

Иначе обстоит дело в романе о нравах, изучающем проблемы общества: кризис брака или распространение безбрачия.

В конце XIX века в литературе существовал модный жанр, который критики окрестили «романом о холостяках». Французский роман разрабатывал на все лады тему безбрачия в «безумные годы» (Марсель Прево, Гастон Ражо, Антуанетт де Монтодри, Андре Терье) и еще более — между войнами (Жермена Акреман, Матильда Аланик, Леон Фрапье, не говоря о Викторе Маргерите с его «Холостячкой» и Анри де Монтерлане с его «Холостяками»). В 1990 году совсем иные причины опять вызвали этот жанр к жизни.

Одиночество высококвалифицированных специалистов впервые обозначилось как социальный феномен в США, и именно оттуда пришла во Францию тенденция изображать в кино и на телевидении героев, а еще чаще героинь, принимающих свое одиночество как должное. Международную известность приобрели такие произведения, как «Дневник Бриджит Джонс» Хелен Филдинг (1996), «Секс в большом городе» Кэндес Бушнелл (1996), «Злоключения Тифани Тротт» Изабель Вульф (1999), «Пособие по охоте и рыбалке для девушек» Мелиссы Бэнк, «Замужем или на виселице» Сьюзен Финнамор (1999). Тема стала популярна во всем мире.

Тифани Тротт, 37-летняя незамужняя женщина из Лондона, бросается в самые разные предприятия, чтобы встретить ИРД (Идеальную Родственную Душу). Однако ни объявления, ни клубы знакомств, ни вечеринки для незамужних и холостяков не приносят успеха: «Я вздохнула: 45 процентов мужчин выглядят совершенно свихнувшимися, а те, кто понормальнее, скучны, как осенний дождь». Действительно, большинство встреченных ею мужчин ищут не брака, а внебрачного приключения. Разумеется, к концу романа из 400 страниц героиня находит мужчину своей жизни, но сомнения не оставляют ее. «Действительно ли я хочу сказать „да“ перед алтарем? Нет». На этом странном повороте роман и заканчивается. Тифани — несомненно, литературный персонаж нового типа — законченная женщина-холостяк, ее жизнь уже сложилась определенным образом. Правда, это не мешает ей на протяжении всей книги пытаться выйти замуж.

Ева, героиня романа Сьюзен Финнамор, — тоже закоренелая холостячка. Но ее роман начинается там, где кончается роман Изабель Вульф: между согласием на брак и самой свадьбой. Ева — жительница Лондона. Ей 36 лет, и она снова и снова перебирает все доводы против замужества, причем доводы эти все те же, вплоть до необходимости отказаться от своей красно-розовой ванной, но в конце концов сомнения рассеиваются.

Та же двойственность присутствует и в «Сексе в большом городе», который становится не просто романом, но романизированной энциклопедией жизни нью-йоркских незамужних женщин. Все героини — волевые и модные женщины с завидным положением в обществе: журналистка, владелица художественной галереи, адвокат, директор пиар-агентства. Однако ни одной из них не удается найти подходящего мужчину. Они слишком красивы, слишком ослепительны, слишком независимы. На Манхеттене женщины встречают самых разных мужчин, с которыми ходят на свидания — и занимаются сексом, — и постоянно мечутся между желанием покончить с одиночеством и пользоваться всеми преимуществами своей свободы.

Джейн, героиня романа Мелиссы Бэнк «Пособие по охоте и рыбалке для девушек», знает, чего хочет: найти себе мужа, пока не поздно. Роман описывает череду ее любовных приключений, в конце концов она начинает ходить на вечеринки для одиноких и принимается изучать пособие по обольщению мужчин. Она перестает быть естественной, пытается постоянно соответствовать образу «охотницы за мужчинами», решив, что обольщение — «долгий путь от вехи к вехе» со своими строгими правилами. Робер, влюбившийся в Джейн с первого взгляда, охладевает и чуть было не бросает ее, но она опять обретает свою былую непосредственность. Мораль: будьте самой собой, если хотите, чтобы вас любили.

По тому же сценарию развивается жизнь Бриджит Джонс, готовой поверить любым обманам, лишь бы не быть одной. Ей 27 лет, и она боится остаться одинокой навсегда. Дневник, который она ведет на протяжении года, рассказывает о череде неудач, связанных с тем, что ей очень хочется с кем-нибудь встречаться. Мужчину, который на последней странице признается Бриджит Джонс в любви, она встретила давно, но тогда ей не понравились его носки, а кроме того, показалось, что он ее презирает.

Здесь снова ошибка девушки заключается в том, что она не может распознать любовь и стремится соответствовать стереотипам, а не быть самой собой.

Героиня Сьюзен Финнамор решается выйти замуж после одного лишь внезапного жеста жениха, подавшего ей во время свадьбы руку. В англоязычном романе существует убеждение, что естественность, даже в самых малых дозах, способна решить проблему одиночества.

Можно заметить, как изменился за 100 лет роман о холостяках. Во Франции XIX века мужчины писали о холостых мужчинах, для которых одинокая жизнь была залогом свободы, возможностью отринуть общепринятые правила и придумать свои. Чуть позже возник роман, где старых дев призывали стоически смириться со своим положением и посвятить жизнь благородным делам.

В «романах о холостяках» 1990–2000 годов женщины пишут о женщинах, стремящихся уйти от штампа «старая дева». Стиль этих романов и мировоззрение героинь не претендуют на революционность, «новые холостячки» не хотят порвать с устоями, жить вызывающе — наоборот, они хотят вписаться в общество. Они неотделимы от города и городской среды, в которую прекрасно вписываются в противовес дез Эссенту, герою романа Гюисманса «Наоборот», или повествователю романа Андре Жида «Болото», мечтающему жить на острове среди болот. Главное в том, что они рассматривают свое одиночество как временное, связанное с особенностями их образа жизни, их профессии, а также с грубостью и непостоянством мужчин, с которыми их сводит жизнь. Финальный поворот Тифани не отменяет саму проблему.

Нет ничего нового под супружеским солнцем, но сильный характер героинь, юмор, с которым они относятся к своим проблемам, отличают их от холостячек из романов прошлого. «Женщины-одиночки раньше виделись жертвами, сейчас они стали знаками и символами общества: забавная Бриджит Джонс, хрупкая Элли Макбилл, свободная и вызывающая восхищение Керри Брэдшоу (героиня „Секса в большом городе“). С сентиментальностью покончено, наступила эра самоиронии».[381] Однако за юмором постоянно чувствуется страдание: женщины отстаивают право на одиночество, но завидуют счастливым парам, расцветают, занимаясь любимым делом, но сталкиваются с тысячелетней грубостью мужчин-самцов, не желающих терпеть соперниц на своей территории — в профессиональной жизни.

Перед нами та литература, которая ставит своей задачей не изменить мировоззрение людей, но лишь описать его; эта литература стремится покорить, а не будоражить читателя. Классическая серия «Арлекин» присоединилась к этому движению и предложила читателям от 20 до 35 лет новую книжную коллекцию «Чернила цвета красного платья» («Рэд дресс инк»), в которой традиционная сентиментальная и пассивная героиня, живущая в ожидании прекрасного принца, превратилась в модную и волевую девушку. Что же касается издательства «Жэ лю», опубликовавшего французский перевод «Дневника Бриджит Джонс», то оно предложило читателям серию «Комедия», куда входят романы для холостяков.

В телесериалах, где от эпизода к эпизоду бесконечно развивается одна и та же ситуация, пусть и представленная как временная, все труднее бывает объяснить, почему великолепные молодые женщины не замужем или почему не могут соединиться двое, явно созданные друг для друга.

Американская версия сериала «Кушать подано» долго обыгрывала сложное положение двух одиноких людей (как нарочно, разведенных), вынужденных жить под одной крышей. Они никак не решатся признаться друг другу в любви, хотя с первого эпизода очевидно, что они любят друг друга. В конце концов все возможности держать зрителя в напряжении были исчерпаны, намеки на близость признания стали слишком очевидны, и авторам понадобились другие ухищрения, чтобы помешать соединению героев, иначе сериал закончился бы. Во французском сериале «P.J.» («Мировой судья») в замкнутом коллективе холостяков постоянно составляются, распадаются и перетасовываются влюбленные пары — именно так поддерживается развитие сюжета. Здесь, конечно, сказывается то, что французское телевидение может рассчитывать на большую терпимость общества по отношению к связям вне брака, чем телевидение США. Американские авторы сериала «Кушать подано» практически обрекли своих героев Тони и Анжелу на вечное целомудрие.

Однако бесконечное безбрачие героев американских телесериалов и повторяющиеся ситуации, в которые они попадают, оставляют в душе зрителя неприятный осадок. Особенно это относится к героиням успешным и умеющим постоять за себя. Увлеченное обсуждение в Интернете — тому свидетельство: «Не слишком приятно видеть, как такие блестящие женщины — все четверо — не замужем в 37 лет. Если уж им не удается найти мужчину, нам и вовсе не на что рассчитывать!» Не сказано, но подразумевается: этим женщинам потому и не удается удержать мужчину, что они слишком великолепны, производят слишком хорошее впечатление. Франц Бартель переворачивает уже устоявшееся клише и выводит на сцену толстую женщину, которой потому и удалось покорить мужчину, что он неудачник, как и она («Все включено», 2004).

Страх, высказанный в Интернете поклонницами сериалов, симптоматичен. Телесериалы оказывают воздействие, несколько отличающееся от того, на которое рассчитывали авторы. Их задумка в том, чтобы, предложив зрителям взглянуть на себя самих в зеркало, взглянуть с иронией, не лишать их надежды, а наоборот, сказать, что еще ничто не потеряно. Эти сериалы соответствуют общепринятым нравственным требованиям, холостая жизнь в них обличается, и телезритель может понять, как опасно обольщаться сомнительными преимуществами жизни в одиночестве. «Не попадайтесь на искушения Города!» — как бы твердят героини «Секса в большом городе»; «Оставайтесь самой собой!» — призывает охотница на мужчин; «Не бойтесь пренебречь условностями!» — убеждают Анжела и Тони. Все они как бы предупреждают: берегитесь ловушек холостой жизни! И это вполне соответствует нормам морали.

Можно уйти с головой в работу или в вымышленный мир. Можно остаться навсегда подростком, который боится выглянуть из кокона материнской опеки и начать самостоятельную жизнь, как Танги. Можно попытаться компенсировать недостаток эмоций обильной едой и выпивкой — Бриджит Джонс изо дня в день записывает в дневнике, сколько она весит и сколько выпила спиртного. Призрачная Элли Макбилл становится объектом подражания, а жирный инспектор Леонетти («P.J.») напоминает о том, что физические изъяны можно восполнить добротой и обходительностью. В сериалах можно найти все возможные выходы из одиночества: от совместной жизни двух незамужних подруг (Моника и Рейчел в «Друзьях») или трех мужчин-холостяков («Трое мужчин и младенец в люльке») до обретения приемных детей (полицейский Матье в «P.J.») и даже совместного отцовства, право на которое яростно отстаивают персонажи «Трех мужчин и младенца в люльке». Во всех этих сериалах одиночка пользуется поддержкой друзей, и эта помощь необходима для того, чтобы он чувствовал себя уверенно в жизни. Откровенная исповедь — прием, к которому трагедия прибегает с незапамятных времен, — всегда позволяет избежать чрезмерного обострения той или иной проблемы.

Романы, кино и телевидение показывают, в какие тупики порой заводит холостая жизнь, и обеспечивают необходимый катарсис читателям и зрителям — молодым холостякам. Они видят в жизни героев отражение собственных неудач и понимают, что не надо слишком преувеличивать их значение, так как подобное в современном обществе случается часто, и не только с ними; они могут и посмеяться над собой. Брачная модель остается доминирующей и в этих произведениях, но они призывают относиться ко всему с юмором, не осуждать поведение других, а признать, что каждый может жить по-своему.

А все так хорошо начиналось! С 1935 года коэффициент брачности долго держался ниже 7 ‰, как вдруг, сразу после Второй мировой войны подскочил до 12 ‰ в 1946 году и в течение последующих 5 лет не опускался ниже 10 ‰. Пресловутый бэби-бум подтвердил, что и в семье, и в экономике ситуация улучшилась; кроме того, в Европе в 1950-е годы распространилась мода на все американское, в том числе и на американскую модель «самореализации в супружестве».[382]

Почему же в 1960-е годы стал очевиден кризис супружества? Все недолговечно, и в те же годы, когда все стремились к браку, внутри общественной жизни зародилось семя будущей реакции.

Вторая мировая война во многом отличалась от предыдущих. Если не считать массовых уничтожений, память о которых жива до сих пор, потери Франции во время «молниеносной войны» были несопоставимо меньше, чем во время Первой мировой. Зато эта война принесла с собой длительную оккупацию, унижения, а некоторым — и сделки с совестью. Тот образ семьи, что был наспех обозначен в 1939 году, не слишком сочетался с работой и родиной, а само триединство «семья, работа, родина» казалось подозрительным: те, кто его отстаивал, не привели французов к победе. Ценности, провозглашенные перед войной, потерпели поражение — как и те, кто их провозглашал. В 1946 году в ходе выборов в Национальную ассамблею прозвучал лозунг: «Сдадим семью в музей!»

Кроме того, после войны, как некогда в 1918 году, взбунтовалась молодежь, отвергающая традиционные ценности и не желающая становиться пушечным мясом. В 1920-е годы из бунта родились дадаизм и сюрреализм, в 1950-е годы — экзистенциализм, радикально изменивший взгляды на любовь и взаимоотношения людей в целом. Одиночество — неотъемлемая черта человеческой жизни, говорили экзистенциалисты. Даже в браке, даже в окружении себе подобных человек одинок перед лицом смерти. Старый миф о любви-слиянии разбился вдребезги. Экзистенциализм — это философия холостяков, провозглашенная холостяками, хотя взаимоотношения между Сартром и Симоной де Бовуар могли быть примером для многих супругов, сочетавшихся браком официально.

Потери во Второй мировой войне были меньше, чем в Первой, однако после нее осталось немало невест, овдовевших еще до замужества. Возникли новые потребности, связанные с тем, что женщины «вошли в гражданскую и политическую жизнь». «Не следует ли видеть в этом не просто совпадение, но Божественное Провидение?»[383] Новые потребности породили новые возможности для женщин. Католическая церковь, ранее считавшая, что для женщины существуют только два пути: монашество и брак, — не могла отрицать новой реальности — безбрачия в миру. Какова роль Провидения в том, что женщины получили право работать именно тогда, когда лишились мужей, и в том, что традиционная семейная модель перевернулась? Трудно сказать.

Молодежь не верила в будущее, царили пессимистичные настроения. Женихов было мало. Оставалось укрыться в благотворительной деятельности или безудержно заниматься сексом. Молодые не верили в будущее, но хотели всего и немедленно. Казалось, что в 1950-е годы повторяется сценарий 1920-х; сходство было даже в том, что идеи носили умозрительный характер и мало связывались с тем, что на самом деле происходило с семьей и браком. Но на этот раз сексуальное освобождение опиралось на мощный фундамент: использование пенициллина и противозачаточных таблеток.

В США в 1950-1960-е годы разразилась сексуальная революция, сокрушающая традиционные ценности, в частности брак. «Разбитое поколение» («битники»), родившееся в войну, фильмы Казана, трилогия Миллера («Сексус», «Плексус», «Нексус»), девушки с обложек журналов и рекламных плакатов — все это внушало мысль о главенствующей роли секса, освобожденного от лицемерной супружеской любви. Война во Вьетнаме и антивоенное движение с лозунгом «Make love, not war» обострили разрыв между поколениями и усилили протест против социальных условностей. Хиппи провозгласили культ коммун, бродяжничества, многочисленных любовных связей. Холостая жизнь стала альтернативной нормой поведения.

Подобное, но несколько иное движение распространилось и на севере Европы. «Шведская модель», явившаяся миру в фильмах Ингмара Бергмана, провозглашала приоритет индивидуальных ценностей над супружескими, независимость женщины, ее умение брать на себя ответственность. Матери-одиночки впервые были признаны обществом, и это признание не окрашивалось ни презрением, ни жалостью.

Женились все реже и реже, и к 1965 году это стало ощутимым, в первую очередь в северных странах: Швеции, Дании, — и проявилось, в частности, в «отказе от интеграции в семью», по терминологии Кауфмана (как в семью «происхождения», то есть родительскую, так и в «созданную», то есть супружескую). Затем шведская модель и американская сексуальная революция распространились по всей Западной Европе, начиная от германских стран (Нидерланды, Швейцария, Германия) через Великобританию и Норвегию в латинские страны (Францию и Италию). Исключением остались лишь несколько стран Средиземноморья: Испания, Португалия. Однако кризис официального брака не означал кризиса сожительства в парах — наоборот, рост количества союзов, не скрепленных формально, компенсировал снижение количества законных браков.[384]

Во Франции эти тенденции стали очевидны в 1970-1980-е годы, их влияние сказалось на демографической статистике. INSEE (Национальный институт статистических и экономических исследований) быстро обратил внимание на новые закономерности, так как уже с 1968 года стал публиковать в ежегодных отчетах сведения о пропорциональном количестве холостяков по возрастам, а кроме того, опубликовал в том же 1968 году ретроспективную таблицу данных с 1851 года. Количество браков неуклонно уменьшается с 1973 года, после пика 1972 года, связанного с тем, что поколение, родившееся после войны, достигло брачного возраста (24,5 года для мужчин). Однако пока еще можно смотреть на вещи оптимистично и повторять вслед за Моко: «Мы далеки от того переизбытка холостяков, из-за которого пал Рим».[385]

Одновременно возрастает показатель рождаемости внебрачных детей, сейчас он выше, чем когда-либо в столетии. С 1871 по 1911 год, когда средства контрацепции были весьма несовершенны, коэффициент рождаемости внебрачных детей колебался от 8 до 9 ‰ (в расчетах учитывались внебрачные дети, родившиеся живыми). В 1961–1965 годах, после появления противозачаточных таблеток, он опустился до 6‰, а в 1966–1970 годах опять повысился, но это было вызвано изменением отношения общества к рождению детей вне брака.[386] В 1973 году коэффициент достигает 8,2 ‰, а в 1985 — 19,6 ‰!

Теперь в случае нежелательной беременности холостой мужчина не считает себя обязанным жениться на женщине. Даже если предупредить беременность не удалось, неженатые мужчины и незамужние женщины могут выбирать, как им поступить, особенно после легализации абортов.

В 1972 году средний возраст вступления в брак был минимальным за весь век: 22,4 года для женщин и 24,5 — для мужчин. Интенсивный рост количества браков и снижение брачного возраста связаны друг с другом и объясняются очень просто. Женщины, как правило, вступают в брак раньше, чем мужчины, и женская часть поколения, родившегося после войны, достигла брачного возраста в 1966–1970 годах. Однако они могли рассчитывать лишь на тех мужчин, что родились во время войны (средний возраст вступления в брак для мужчин 26–26,8 года). Лишь к 1972 году подрастают женихи, родившиеся в 1946–1948 годах, и девушки тут же принимаются за них. Однако затем жениться начинают все позже, и этот процесс длится до сих пор.

В 1975 году более 3/4 девушек выходили замуж до 25 лет, в 2000 году более 3/4 девушек выходили замуж в 25 лет и старше. В 2003 году средний возраст вступления в брак для мужчин перешагнул 30-летний рубеж (30,4), а для женщин достиг 28,3 года. Быть может, скоро наступит то время, о котором писала Симона де Бовуар: «В будущем между полами возникнут новые отношения, как плотские, так и духовные, отношения, о которых мы сейчас не имеем никакого представления. Уже сейчас между мужчиной и женщиной может быть и дружба, и соперничество, и союзничество, и приятельство, и все это может быть и плотским, и целомудренным, чего не могли даже вообразить себе люди прошлых веков».[387] Во всяком случае, очевидно, что традиционная модель отношений не во всем отвечает требованиям современного общества. Не случайно во многих государствах была законодательно закреплена возможность заключать не брак, а «гражданский договор солидарности» («пакс»). Однако он существует слишком недавно, и пока трудно судить, насколько эффективна эта модель взаимоотношений.

«Новые отношения», возникновение которых предрекала Симона де Бовуар, лежат в русле «свободной любви»; право на такую любовь отстаивали непокорные умы прошлого века, а самые смелые из них пытались воплотить ее на практике. Постепенно она входит в обиход и способна породить длительные и глубокие отношения, подобно тем, что связывали Жоржа Брассенса и Пюпхен, к которой обращена его песня «La Non-demand en marriage» («Непредложение руки и сердца»). Отказ от брака здесь вызван не боязнью совместного будущего, не стремлением развратника коллекционировать победы — за отказом стоит серьезное неприятие брака как образа жизни, способного разрушить любовь повседневностью.

После войны стало очевидно, что не только муж и жена, но и сожители-любовники могут быть крепко и глубоко привязаны друг к другу. Отчет Симона 1972 года отразил определенную эволюцию нравов: большинство (правда, незначительное) французов сказали, что одобряют отношения между неженатым мужчиной и незамужней женщиной, если они давно знакомы. Хотя само по себе внебрачное сожительство так же старо, как и супружество, естественным и обычным союзом его стали считать недавно. Столь же необычным было изменение отношения к однополым союзам: общество признало, что и они могут быть долгими и глубокими, и примером таких отношений стала многолетняя связь Жана Кокто и Жана Маре. Право на существование получило понятие пары, независимо от того, связаны ли партнеры формальными брачными обязательствами и какого пола каждый из них. Соответственно, необходимо было изменить представление о статусе холостяка.

Институт брака в целом продолжает медленно разлагаться, хотя случаются некоторые всплески, объяснимые разными причинами. Так, например, в 1995–1997 годах неожиданно выросло количество браков (на 10 % в 1996 году!), что можно объяснить новыми налоговыми законами, принятыми ради поощрения браков.[388] В частности, раньше родители-одиночки или сожители облагались меньшими налогами, чем женатые родители, а в 1990-е годы эта разница была устранена. За всплеском последовало падение — в статистике это обычное явление, а в 2000 году количество браков опять возросло, что объясняют просто-напросто «эффектом миллениума». За следующие три года — новый спад. Эти не слишком значительные колебания все же заставляют нас задуматься об эволюции брака за более долгий период.[389]

1960-е годы и тот особенно значительный для Франции отрезок — 1972–1975 годы, когда исказились все статистические кривые, — стали поворотом в современной истории безбрачия. Статистические данные позволяют сделать вывод, что в разных странах за десяток лет количество людей, предпочитающих жить не в браке, повысилось с 40 до 70 %. Во Франции между 1972 и 1994 годами — самый мрачный период в истории брака — количество свадеб снизилось на 39 %, а количество первых браков — на 45 %.

Образ холостяка изменился коренным образом. Общество с удивлением обнаружило, что после столетий, если не тысячелетий презрительного, в лучшем случае снисходительного отношения к одиночкам, после вековых обвинений в их адрес те, кто раньше принадлежал к меньшинству старых дев или закоренелых холостяков, стали гордиться своим положением и вызывать зависть и стремление подражать им! Холостяки превратились в победителей!

Социальный состав холостяков тоже изменился. Во Франции 1980-х годов холостые мужчины в основном живут в деревне (51 %), а незамужние женщины — в городе, причем из них 29 % связаны со сферой искусства, а 31 % принадлежит к средним и высшим профессиональным слоям. И в наши дни незамужние женщины, особенно дипломированные специалисты, предпочитают жить в центре города, а одинокие мужчины — на окраинах.[390] Одинокие «женщины-победительницы» больше не похожи на хмурых старых дев, они расцветают в профессиональной жизни и даже в тех занятиях, что традиционно считались мужскими. С ними нельзя не считаться. Они больше не «хрычовки» и не робкие девственницы, они ответили ударом на удар!

В 1981 году вышла книга Линн Шенан, в которой автор описала 15 лет своей одинокой жизни. По ее словам, первым потрясением для нее было то, что одиночество оказалось не катастрофой, как она думала раньше, а образом жизни со множеством приятных преимуществ. Многие одинокие женщины вокруг нее также были вполне довольны. Куда делась тоска старой девы, наблюдающей за тем, как годы превращают ее в сварливую старуху, не ведающую никаких удовольствий? Женщина получила возможность развиваться и наслаждаться жизнью в одиночестве, а это значит, что модель общества изменилась. Теперь уже не обязательно идти по жизни вдвоем, супружеской парой. Незамужняя женщина больше не стыдится своего положения, ее никто не обвиняет в отклонениях от нормы, в неспособности быть привлекательной для мужчины или же удержать его при себе. Существование вне брака стало искусством жизни, а не жизненным поражением. Оно открывает возможность быть свободной, развивать «собственную неповторимую личность», общаясь с другими людьми и размышляя в одиночестве, реализовать собственные планы. «Наше время — замечательная эпоха для одиночества», — заключает Линн Шенан.

Сходное удивление перед лицом одиночества испытала и французская писательница Одиль Ламурер, имя которой с 1980 года связано с современным безбрачием. В 1986 году она организовала первый «Салон для холостяков». «Я готова была выступать в прессе, по радио, телевидению и кричать на всех перекрестках: во Франции 6 миллионов одиноких людей, и я одна их этих 6 миллионов». Для нее одиночество — это «шанс», и она собирается воспользоваться им. «Разве не чудесно весенним утром, стоя у раскрытого окна, задаться вопросом: чем я займусь сегодня? И знать, что весь день принадлежит тебе одной». Она считает, что одинокая женщина — это не просто та, что не вышла замуж, но та, что решила жить по-своему. «Жить не в браке значит научиться жить по-настоящему и пользоваться теми преимуществами, что одиночество нам дает». Развитие общества в последующие годы говорит в ее пользу; в настоящее время ценности существенно изменились, и, по данным опроса IFOP (Института общественного мнения Франции), проведенного в 1999 году, 64 % холостяков рассматривают свое положение как результат сознательного выбора, а многие женатые мужчины и замужние женщины пытаются перенять холостяцкий образ жизни.[391]

Разумеется, все не так просто, как кажется на первый взгляд. Как ни радуется Линн Шенан своему одиночеству, она понимает, что для многих библейское проклятие «Горе одиноким!» остается каждодневной реальностью. Линн Шенан дает в своей книге психологические советы: как не страдать от одиночества, а радоваться ему. Одинокая женщина не должна замыкаться в башне из слоновой кости, питаясь одними консервами и замороженными продуктами. Наоборот, она должна общаться с друзьями, создавая вокруг себя подобие семьи, она должна готовить себе хорошую еду, не бояться ходить одна по ресторанам или путешествовать в одиночестве. В этом своде правил забыто одно весьма существенное положение: ни слова не говорится о половой жизни незамужней женщины. Одиль Ламурер, прославляя безбрачие, советует, как разорвать сексуальное одиночество и встретить достойного партнера.

Симптоматично, что и та и другая побывали замужем, поэтому смогли по достоинству оценить не столько безбрачие само по себе, сколько обретенное одиночество. «Как все „нормальные“ женщины, я вышла замуж», — иронизирует Одиль Ламурер. Она пробыла замужем 25 лет, и это важно для ее позиции, которую неизбежно ослабили бы традиционные насмешки по адресу «старой девы», сварливой Ксантиппы, жизнь с которой хуже, чем цикута. Для того чтобы холостая жизнь предстала не вынужденным обстоятельством жизни, а результатом осознанного выбора, нужно испытать и замужество; чтобы вкусить сладость свободы, надо вырваться из цепей. Упрощение развода существенно повлияло на изменение образа одинокой женщины. В жизни разведенной женщины есть рубеж, разлом, которого не знает традиционная «старая дева». Для той, которая ни разу не была замужем, путь к безбрачию предстает долгой чередой надежд и их крушений, и сами этапы этого пути двойственны. Например, самый решительный шаг — уход от родителей и начало самостоятельной жизни — предполагает не только одиночество, но и возможность самостоятельно найти партнера и привести его к себе, не боясь осуждения родителей. Развод, наоборот, решительный шаг, осознанный выбор, который четко определяет социальный статус и образ жизни мужчины или женщины на определенное время.

Холостячество после развода несколько смешало традиционные представления, а также заставило заново определить гражданский статус «одиноких», к которым причисляются и разведенные, и вдовцы/вдовы. Из него исключены партнеры, сожительствующие друг с другом без брака или заключившие «пакс», хотя «официально» они холостяки. К «одиноким» неприменимо презрительное или снисходительное отношение, которого удостаиваются те, кто никогда не знал брака. Они более не являются ни «сброшенными со счетов», ни бунтовщиками против института женитьбы. Возможность стать однажды холостяком-одиночкой нависла дамокловым мечом над безмятежным существованием супругов. 25 лет брака позади. Почему бы не развестись и не зажить свободно? Тут есть о чем задуматься. А саркастические выпады стихают. «Каждый из нас однажды был или станет холостяком», — пишет журнал «Пуан» в 2003 году. Для социологических исследований это очевидно, ведь с точки зрения гражданского состояния каждый человек рождается холостяком. Для обыденного языка в этом высказывании сосредоточена угроза, нависшая над каждой супружеской парой. По результатам последней переписи, «новых холостяков», то есть разведенных (для их обозначения все чаще употребляется англицизм «сингл» или слово «соло»), — около 14 миллионов человек![392]

Сегодня одинокие мужчины — это по большей части те, кто когда-то был женат. «Хотя супружество по-прежнему остается основной моделью отношений, оно перестало быть нормой […] Сегодня норма — это чередование брака и жизни „соло“».[393]

Частично именно этим объясняется странное демографическое явление, которое отмечено в последние годы. С 1995 года, впервые за долгое время, кривая браков пошла вверх. Однако вместе с тем неуклонно растет количество одиноких и разведенных. Разумеется, интерпретировать недавние данные надо с осторожностью. Однако можно заметить, что брак для многих остается важным, хотя после событий мая 1968 года казалось, что он безвозвратно разрушен. Просто супружество перестало быть окончательным и бесповоротным жизненным выбором. Брак, возможно, становится чем-то вроде этапа в «работе души», а в ней случаются и свои периоды безработицы, и смена нанимателя… и выход на пенсию.

В современном общественном сознании разведенный и холостяк почти не различаются, и бессмысленно было бы строить рассказ о современных холостяках, опираясь на строгие юридические критерии. В 2001 году «Пуан» опубликовал подборку материалов о холостяках, озаглавленную «Жизнь в одиночестве. Способ употребления». И аналитические статьи, и иллюстрации Волински в номере касаются по преимуществу супружеской жизни и разлада в семье. В 2002 году «Максигерл» описал семь типов холостяков, посещающих вечера «быстрых знакомств», среди них свое место занимают и разведенные. «Салон для холостяков» в 2003 году включил в программу дискуссию о проблемах супружества…

Кроме холостяков-одиночек существуют еще семьи с одним родителем, матери-одиночки и отцы, сумевшие после развода добиться права единолично воспитывать детей. Холостая жизнь больше не является синонимом целомудрия или бездетности, за которое раньше ругали холостяков. С другой стороны, брак больше не связывается исключительно с необходимостью продолжения рода, не противостоит любви, а основывается на ней. Социальный статус мужчины — а статус женщины даже значительнее — зависит не от семейного положения, а от профессии. При знакомстве люди в первую очередь интересуются, чем новый знакомый занимается, и часто судят о человеке именно по профессии.

Среди одиночек следует упомянуть и тех супругов, что оказались разлучены на время из-за длительных командировок или из-за несовпадения отпусков. «Мужья-холостяки» на месяц-два обретают холостяцкие привычки, не переставая быть женатыми. Наступают школьные каникулы, но мужчина не может оставить работу. Он отправляет жену и детей на море и снова, как в молодости, ходит по вечерам в кафе, на дискотеки, посещает злачные места… Живет ли он как холостяк или как женатый человек? В выходные дни он навещает семью и ведет себя как примерный муж и отец, но будни остаются в его распоряжении. Скорый поезд, отправляющийся с курортов ранним утром в понедельник, называют «поездом холостых мужей», но также и «поездом рогоносцев»: ведь жены тоже могут вспомнить о прелестях свободной жизни.[394]

Изменилось и представление о семейном очаге. Теперь от родителей уходят не затем, чтобы жениться, пусть и для «пробного брака», но просто чтобы жить самостоятельно. 50 лет назад переходили из семьи в семью, 20 лет назад было принято до заключения брака некоторое время жить одной семьей, теперь большинство предпочитает испытать свои чувства, оставаясь в разных квартирах. Это явление получило такое распространение, что в статистических отчетах появилась новая рубрика: «Пары, не живущие совместно». 16 % пар предпочитают начать супружескую жизнь в разных квартирах. Писатель Бернар Вербер утверждал, когда ему было 48 лет, что такой образ жизни избавляет его от каждодневной рутины в отношениях: «У меня есть подруга, но мы не живем вместе. Так мы не боремся за пространство в одной квартире». Пьер Ардити и Эвелин Буикс тоже предпочли жить «на одной лестничной клетке». Такая «автономия в совместности» становится альтернативой традиционной супружеской паре в гораздо большей степени, чем безбрачие или свободный союз. Она соединяет преимущества брака и холостой жизни, в ней есть «необходимый эмоциональный рацион», и она дает социологам серьезный материал для размышлений о перспективах развития общества.[395]

Кроме того, уже сейчас видны зачатки новой модели. 20–30 лет назад молодые люди стремились укрыться в собственной квартире, чтобы наслаждаться сексуальной жизнью; открыто предаваться ей стыдились. Сейчас нравы изменились. К чему расставаться с прелестями жизни в отчем доме, где ты спокойно живешь, окруженный заботой родителей, если нет необходимости скрывать любовную связь в номерах отелей? «Модель Танги» — эту модель можно было бы назвать в честь главного героя фильма Этьена Шатилье («Танги», 2001) — свидетельствует о серьезных изменениях во взглядах молодежи на самостоятельность. Заметим, что в конце фильма герой отказывается от самостоятельности не ради семьи европейского, западного типа, но ради патриархальной семьи китайского образца — именно она оказывается выходом из тупика, в который зашла его холостая жизнь. Новые модели поведения иногда оказываются чуть измененными старыми…

В современном представлении понятие «холостяк» объединяет противоположные модели поведения. Жан Бори иронизирует по поводу тех холостяков, что постоянно находятся «между двумя супружествами, между двумя шаткими связями, они мельтешат, как толпа на аукционе». Эти холостяки не хотят принимать свое одиночество: «мало сказать, что они от него страдают, они не выносят его, отталкивают его. При этом они страдают не столько от одиночества, сколько от сознания, что их постигло жизненное поражение. На большом рынке привязанностей, который, по сути, ничто иное, как рынок тщеславия и „престижа“, их акции упали». И далее Бори выносит неумолимый приговор: «Современные одиночки — ненастоящие холостяки».[396]

Но зададимся вопросом: в наше время, когда возникло столько альтернатив супружеской паре, когда, судя по статистическим данным, холостяков больше, чем женатых, существуют ли еще настоящие холостяки?

Этот парадокс отражен в новом вопроснике Института статистических и экономических исследований, распространенном в 2004 году. Первый вопрос касается того, живет ли человек в паре с кем-либо, и на него могут ответить утвердительно как официально женатые, так и те, кто живет с постоянным партнером и заключил гражданский договор солидарности. Второй касается семейного положения, и в графе ответов рядом с возможным ответом «холост» помещено уточнение — «никогда не состоял в браке» (понятие теперь требует уточнения). Сочетание двух критериев позволяет определить, сколько людей живет в одиночестве. Для этого достаточно сложить количество холостяков, вдовых и разведенных и исключить тех, кто живет в паре без заключения брака. Заметим, что в 2004 году в налоговых декларациях появилась клеточка, предназначенная для тех, кто официально не женат, но живет в паре.

Итак, можно ли сказать, что сейчас существуют настоящие и ненастоящие холостяки? Во всяком случае, характер душевной жизни общества существенно изменился, одиночество играет в ней как никогда большую роль независимо от того, временное оно или окончательное, добровольное или вынужденное.

Исследователи не обошли вниманием эту ситуацию. Жан-Клод Кауфман уже лет десять анализирует одиночество как социальное явление, в особенности женское одиночество. Он пишет, в частности, о «двойной жизни», приходящей на смену «жизни вдвоем» в супружеской паре. «Когда человек живет один, он как бы раздваивается», что приводит к ощущению неуверенности и непрочности собственного положения. Жизнь холостяка протекает так, «как если бы на него все время показывали пальцем», он не может полноценно наслаждаться радостями холостой жизни.[397] Однако именно такое раздвоение личности, несомненно, превратило холостяка в излюбленный персонаж романов.

В литературе образ холостяка меняется и становится все более «обычным». Роман Матье Белези «Подобно богу» («Une sorte de Dieu», 2003) нельзя назвать романом о холостяках — главный герой, как и положено, женится на предпоследней странице, — однако никто из основных действующих лиц на протяжении романа не женат. Основная коллизия разворачивается между матерью, отказавшейся от брака («Мое первое и единственное замужество навсегда отбило охоту заводить семью»), и ее сыном, закоренелым 40-летним холостяком, школьным учителем. Его жизнь протекает в собственной двухкомнатной квартире и материнском доме, куда он ездит на каникулы.

Жизнь холостяка, по традиционным штампам, однообразна, она стоит на месте, а сам холостяк с головой уходит в свои привычки и чудачества. Однако для Матье Белези сама неизменность жизни холостяка предстает залогом счастливой жизни, свободной от чрезмерных потрясений и слишком пылких желаний, пропитанной невозмутимым духом стоиков. «С 20 лет я никогда ничего не хотел, разве что были некоторые шалости, свойственные возрасту. А сейчас всеми желаниями распоряжается телевидение, оно их взращивает, направляет и подталкивает к единственной цели: создать четкие убеждения. Газеты, если надо, забьют тревогу, радио не позволит сбежать дезертирам. От меня самого требуется только есть, пить, спать, учить детей в Сен-Габриеле, причем знаний у меня не больше, чем у учителя из оперетки. Мне полагаются каникулы, и я пользуюсь ими и провожу их так, что только сильнее чувствую скоротечность жизни. Чего мне хотеть?»[398] Угасание желаний пробуждает почти божественную мудрость. Старому образу холостяка — меланхолическому, язвительному, тревожному — противопоставлен новый холостяк — счастливый.

Каждый имеет право на счастье. Не это ли настоятельно проповедует новая мода на холостую жизнь в крайнем своем воплощении? Раньше счастье связывалось с браком. «Горе одному!» — повторяет Екклезиаст. «Но так лишь принято считать, — протестует Паскаль Киньяр. — В устной поэзии правота всегда на стороне коллектива». Это не так, «потому что во все времена были одиночки: отшельники, шаманы, странники, те, кто бежал от общества, те, кто укрывался на его периферии. И все эти одиночки были самыми счастливыми из людей.

Во все времена существовали личности, порвавшие с семьей или с кланом. Как только среди животной стаи появился первый человеческий очаг, возникли те, кто захотел удалиться от него».[399]

Но здесь мы опять оказываемся в плену старых клише, некогда отравлявших существование: неуловимое и зыбкое счастье напрямую зависит от того, как смотрят на нас со стороны. На холостяка теперь смотрят иначе, значит, именно холостяку стало доступно столь желанное всеми счастье.

Счастье холостой жизни проявляется в самых разных мелочах. На страничке в Интернете, названной просто «Ура холостой жизни» (membres.lycos.fr/hourracelibat, 2004), перечислены 37 причин, по которым лучше жить в одиночестве. Некоторые из них несут оттенок самоиронии: «можно есть чипсы в постели», «можно смотреть любимый сериал, и никто не будет смеяться над твоими примитивными вкусами», «можно засовывать нож в банку с „нутеллой“, а потом облизывать его», «можно растолстеть, если хочется», «можно не мыть сковородку, а вынуть из мойки грязную со вчерашнего дня», «можно долго лежать в ванне, пока кожа не сморщится», «можно есть одни пирожки и печенье с мороженым».

Веселая девушка прославляет свободу одиночества, однако у читателя остается двойственное впечатление. Делать что хочешь здесь означает делать то, за что стыдился бы перед кем-то другим: есть пирожки и печенье, смотреть сериал. На тебя никто не смотрит, тебя никто не судит, ты избавляешься от вечной зависимости от чужого взгляда. Девушка говорит не столько о том, что можно позволить себе в одиночестве, сколько о том, чего лишаешься в браке. Для тех, кто вырос на идеях экзистенциализма: «ад — это другие», и брак не является исключением. В миф о возможности слияния в любви, то есть в античное уравнение, где 1+1=1, верят все меньше. Даже в браке партнер остается «другим», его взгляд судит и осуждает, и надо спрятаться от этого взгляда, чтобы можно было толстеть, есть что хочется, смотреть не слишком изысканные фильмы, не думать о том, как выглядишь. Борьба с тем, что стесняет развитие личности, — вот кредо современного общества.

В литературной традиции необремененность бытовыми заботами всегда предстает синонимом холостой жизни. «Дом, милый дом» не существует для холостяка, он предпочитает одинокую квартирку, как, например, герой романа Жака Валле: «Мебели было мало, вид она имела неприглядный, не хватало порядка, ухоженности. Женщины, попав в эту квартиру, сразу же понимали: здесь живет холостяк. В центральной комнате стоял письменный стол; и он, и сама комната были завалены бумагами, газетами, книгами. Казалось, жилец так и не обустроился. Здесь царил вечный сквозняк».[400] Жить в одиночестве значит махнуть рукой на все условности. В эпоху напыщенной стыдливости холостая жизнь виделась Голгофой. Она стала благословением, когда пренебрежение условностями превратилось в стиль жизни. Правда, бывают исключения — некоторые женщины готовы на все, лишь бы выйти из одиночества, их не смущает, что они постоянно будут на глазах у мужа. «Выглядеть даже дома так, как если бы на тебя постоянно смотрели» составляет часть «правил» Хелен Филдинг в «Дневнике Бриджит Джонс». В XVII веке женщина боялась именно этого: невозможности, под взглядом мужа, одеваться небрежно, «даже если у тебя такое настроение, что за весь день не захочется выйти из спальни». Блаженная небрежность составляет часть облика старого холостяка (он всегда отстает от моды): общество не замечает его. А потому он может бесконечно ковырять в носу волосатым пальцем. Для холостяка его берлога — священное место, где он полностью предоставлен сам себе и может не думать о том, как выглядит.

Анализ этого явления выходит за рамки нашего исследования, хотя он и связан с распространением моды на холостую жизнь. Следовало бы связать его с постепенным обретением права на интимную жизнь и преодолением стыдливости, о чем я писал в других книгах. Прошлые века внесли новые ощущения и проблемы в жизнь супружеской пары, не случайно именно в XVIII веке, открывшем в культуре частную жизнь, стали так много говорить о холостяках. С тех пор стыдливость стала все более распространяться в супружеской жизни. Чего стоит рекомендация Ребу (1936) комкать бумагу, сидя в туалете, чтобы заглушить неприятные звуки. Оказалось, что при совместной жизни даже самые простые отправления связаны с затруднениями. Если нельзя облизать свой нож, прежде чем засунуть его в банку с «нутеллой», к чему такая семейная жизнь? Нынешнее поколение пытается решить этот вопрос.

Но проблема выходит далеко за рамки бытовых лишений, неизбежных в супружеской жизни: «Холостяк не только получает мелкие удовольствия (объедается шоколадом или допоздна валяется в постели), он самостоятельно управляет собственной жизнью. Это полный переворот в сознании, соответствующий перевороту в истории, который наконец позволил каждому из нас стать единоличным хозяином своей судьбы. Такое чувство само по себе опьяняет».[401] Рост количества холостяков связан, таким образом, с усилением индивидуализма. К индивидуализму человечество медленно движется с начала веков, но он окончательно утвердился в западной цивилизации совсем недавно.

Историки и социологи считают, что лишь с XVIII века в обществе появляется устремленность к счастью, причем к счастью, свободному «от груза неизбежных обстоятельств и случайностей», и личность высвобождается из коллектива. Конечно, такое утверждение нуждается в оговорках и уточнениях, но не случайно стремление к холостой жизни проявляется именно в век философии, в эпоху, когда Разум приходит на смену Богу «как ключ свода, венчающий всю постройку». Понятие личности становится «полюсом общественной перестройки».[402] Представление о счастье не возникло внезапно, но именно в эту эпоху оно приобрело совершенно иной масштаб. Мистическое счастье самоуглубления, счастье преуспевания: семейного или профессионального, исчисляемого количеством детей или денег — уступает место индивидуальному счастью, условием которого является свобода, а мерилом — комфорт (понятие, родившееся именно тогда). Формирование государств в XIX–XX веках оказалось тесно взаимосвязано с перестройкой традиционных сообществ и введением личностной идентификации. Появление в конце XVIII века «книжки рабочего», предшественницы удостоверения личности и паспорта, стало символическим свидетельством того, как повысилась роль государства в определении общественных связей.

Семейные структуры долго еще сопротивлялись тяге к индивидуализму, но право на свободу уже утвердилось в умах людей и на фронтонах мэрий. Следовало лишь найти, к чему именно приложить усилия. «Если в сознании многих брак по-прежнему остается неотделим от понятия успешной социализации, он уже не так тесно связан с понятием счастья, так как счастье обретается то в браке, то в свободе».[403] Право на счастье — первое право личности, освободившейся от изначальных предрассудков, от уз религии и семьи. Религия и семья говорили о счастье в недостижимом будущем: личное счастье в ином мире, счастье родовое, воплощенное в далеких потомках. И та и другая здесь и сейчас требовали жертв во имя того далекого счастья. Революция XVIII века, быть может, в том и состояла, что человек захотел стать счастливым. «Наивысшее занятие человека и наибольшее, к чему он должен стремиться, — стать счастливым», — написал Вольтер в 25 лет.[404]

Не будем осуждать философов. Плод созревает не по воле того, кто его собирает. Движение от коллективного к индивидуальному и от жестких правил к свободе шло неуклонно. Общественная ячейка медленно освобождалась от племенных законов и шла к личностным. В первобытных культурах племя живет и действует совместно, личность принимается в расчет лишь как часть целого. В таком обществе каждому отведена своя роль, возможность выбора сведена к минимуму, интересы коллектива стоят выше интересов личности, и груз обязанностей перед обществом еще усиливается страхом перед строгими богами или неизбежностью стихийных бедствий. Античные города с их агорами или форумами, с казармами для юношей и гинекеями для девушек, как в Спарте, в чем-то сохранили древний принцип функционирования общества.

И римский род, и средневековый дом (домочадцы и дружина) состояли из множества людей. Большая семья сохранилась во многих местностях вплоть до XIX века, члены ее были связаны кровными узами. С распространением в больших городах квартир основой общества стала нуклеарная семья: супружеская пара с детьми. На смену им идет холостяк и пара, «не живущая совместно». Проблемы стыдливости подчинены тем же процессам все большего обособления в интимном пространстве.

Параллельно с этим явлением всеобщего порядка происходит постепенная специализация занятий. Коллективные занятия (охота, война, возделывание земли) постепенно заменяются раздельными. Женщины больше не собираются вместе для приготовления еды. Печи для хлеба и давильни для масла исчезли из домов, необходимые продукты покупают в лавках у булочников, мясников, бакалейщиков. На определенном этапе ремесленники составляли нечто вроде семьи: ремеслом занимаются совместно, часто внутри семьи, и занятие передавалось от родителей к детям. Сейчас коллективные занятия переместились на предприятия и в супермаркеты, именно они производят и продают пищу, а рабочий, окончивший свой трудовой день на предприятии, может жить собственной личной жизнью.

Конечно, следует внести уточнения в картину, набросанную широкими мазками. Однако несомненно, что растущий в обществе индивидуализм перевернул традиционные ценности… и избавил холостяков от комплекса неполноценности. Те, кого некогда упрекали в эгоизме, сегодня в моде! «Как бы то ни было, холостая жизнь — это современно!!!» — к такому выводу приходят авторы странички «Ура холостой жизни», и энтузиазм здесь пропорционален количеству восклицательных знаков. Похоже, они правы. Точкой отсчета в наше время стал образ жизни не семейного, а одинокого человека. Многие женатые мужчины и замужние женщины стремятся жить так, как раньше жили только холостяки: меняют партнеров, проводят отпуск врозь, каждый сам покупает себе еду, у каждого своя машина и свой телевизор. Супружеская чета иногда выглядит как пара живущих вместе эгоистов.

Жизнь в браке уже не связана с поиском компромиссов между вкусами и интересами супругов. Зачем отказываться от любимого фильма и любимого блюда? Уже не надо решать, что смотреть вечером: фильм или футбол, как проводить каникулы: на пляже или в музее, нет необходимости искать в карманах супруга ключи от общей машины. Маленькие замороженные порции еды из больших магазинов перестали быть уделом одиноких; их охотно покупают семьи, не желающие готовить общий обед в большой кастрюле. Для многих (разумеется, для тех, кто может себе это позволить) жизнь в браке превратилась в простое сожительство двух холостяков. Запрещается запрещать что-либо другому. Основной девиз — личное развитие каждого в соответствии с его биологическими потребностями.

Развитие психоанализа и социологии внесло свой вклад в реабилитацию холостой жизни. Раньше холостяка упрекали в эгоизме, теперь само это понятие вытеснилось другим — юнговским термином «индивидуации», обозначающим процесс самопознания личности. Попытки прервать или ограничить этот процесс могут привести к самым печальным последствиям для развития личности. Некогда считалось, что эгоист предпочитает свои личные интересы интересам общества. Теперь же личность полноценно входит в новый тип общества в том случае, если человеку удалось достичь сбалансированного развития своих достоинств и освободиться от комплексов; именно тогда он может достойно выполнить в обществе ту роль, за которую взялся по собственному выбору. Результат тот же, но личности отведено совершенно иное место в системе общественных ценностей.

Социологам остается лишь констатировать появление новых установок в эволюции общества и в истории безбрачия. Для Жан-Клода Кауфмана «движение к индивидуации в общественном сознании» есть «движущая сила перемен. Современный человек хочет все более и более распоряжаться собственной жизнью, в том числе сам решать, в чем для него состоит истина и нравственность и какое место он должен занять в обществе». Разумеется, так дело обстоит в идеале, ведь внешние обстоятельства достаточно сильно ограничивают самостоятельность личности. Но стремление к самостоятельности несомненно, и современное распространение холостой жизни вписывается в это стремление. «Решение жить в одиночестве или в паре — это только один из элементов более обширного процесса». Кроме того, решение человека жить в одиночестве все чаще стали объяснять не чертами его характера, а внешними условиями. Уже не сам человек «виноват» в том, что он холост, а те обстоятельства, в которых ему пришлось оказаться. Развивая свою концепцию, Кауфман анализирует «переворот в самоидентификации», произошедший в 1960-е годы — как раз перед 1972 годом, когда в институте брака наступил перелом. С тех пор человек должен сам решать, что и как ему делать, и самостоятельно определять смысл своего существования. Вступление в брак есть «мутация идентичности», оно не сводится к узнаванию партнера и приспособлению к нему, а предполагает настоящее самоотречение двух личностей во имя возникновения пары. Но коль скоро самоидентификация перестала определяться общественными рамками и каждый сам взял на себя ответственность за строительство собственной жизни, бремя создания семьи оказалось слишком тяжелым.[405]

На следующем этапе анализа холостая жизнь вписывается в «цивилизацию досуга», где работа занимает только 35 часов в неделю. Сегодня и у мужчины, и у женщины есть свободное время. Они могут провести его вместе, а могут врозь, так как отдают себе отчет, что у них разные представления о досуге и удовольствиях. Сегодня у мужчины и женщины есть выбор. Существенно выросло количество телепрограмм, спектаклей, ресторанов, мест, куда можно пойти вечером. Обеспеченные и благополучные супружеские пары уже не обязаны выходить совместно в оперу. А выбор опять же предполагает индивидуализм. Он стал точкой отсчета («это мой выбор!»); противоречить, запрещать, смеяться над выбором не принято. Холостяк не должен отчитываться перед кем-либо, как он проводит свободное время. «У одиноких больше времени, чем у тех, кто заботится о муже или воспитывает детей. Надо делать так, чтобы это время не протекало бессмысленно, — советует Одиль Ламурер. — Время драгоценно, мы не имеем права растрачивать его, мы должны использовать его как можно лучше, соответственно нашим вкусам и биологическим ритмам».[406]

Мы понемногу открываем для себя новый мир, где человек перестал быть рабом труда, а желание развиваться реализуется через многообразие опыта, впечатлений, путешествий… Брак и дети все чаще оказываются препятствием для бегства за впечатлениями. Когда-то выражение «отойти в мир иной» звучало позитивно, сейчас оно пугает, так как в нашем обществе почитание предков — мертвых и живых — сменилось преувеличенным культом молодости. В холостой жизни скрыт страх перед смертью. Человек боится остановиться на краю дороги в мире, где все бешено несутся вдаль. Человек боится связать себя в мире, где каждый должен быть всегда готов к любым превратностям. «Сегодняшний искатель приключений — не отец семейства, получающий семейное пособие, пособие на жилье, пользующийся здесь скидкой, а там льготами. Нет, сегодняшний герой — это холостяк, бесстрашно шагающий с компасом по джунглям повседневности».[407]

Холостая жизнь, возможно, лучше всего приспособлена к эпохе, девизом которой стала свобода, граничащая то с эгоизмом, то с капризом. Не случайно новый «Салон для холостяков» провозгласил: «Холостая жизнь — это свобода!»

Историю безбрачия следовало бы изучать, обращаясь не к цивилизации одиночества как таковой, но к росткам индивидуализма в сознании, которые и ведут к формированию этой цивилизации. Быстрый рост числа холостяков в последние 30–40 лет можно объяснить множеством самых разных причин, однако истоки явления следует искать глубже, погружаясь в те изменения, что происходят в человеческом сознании.

Заметим, что сейчас существует множество способов отдохнуть в компании: дискотеки, клубы совместного отдыха на каникулах, командные виды спорта. Вспомним также о мобильных телефонах и обычае снимать одну квартиру на несколько друзей — все говорит о том, что представление о семье как о единственно возможной ячейке общества трещит по всем швам. Раньше стать членом какого-нибудь сообщества стремились по преимуществу подростки, а теперь объединяются и те, кто уже вошел во взрослую профессиональную жизнь, и те, кто достиг брачного возраста. Для того чтобы обозначить 30-летних людей, реализовавшихся профессионально, но сохранивших привычку проводить свободное время как подростки, социологи даже предложили термин adultescent— «взрослоростки» (от англ. adult — «взрослый» и adolescent — «подросток»).

Парадоксы современной холостой жизни во многом объясняются этим одновременным стремлением и к одиночеству, и к совместному времяпрепровождению. Когда подросло то поколение молодежи, что не застало май 1968, и многие снова обратились к традиционным семейным ценностям, появилось понятие «окуклиться», то есть замкнуться в семейной жизни. Следует заметить, что «окукливались» не только семейные пары, но и те, кто не зарегистрировал свою связь официально, и одиночки. Постепенно термин потребовал дальнейшего уточнения, и заговорили не о «коконе», а о «гнезде», то есть о месте, где человек может уединиться, но где с удовольствием принимают друзей и устраивают вечеринки.

Общаться стало проще и благодаря развитию технических средств, которое тоже, разумеется, повлияло на жизнь современного холостяка. Во всех традиционных представлениях, устоявшихся еще со времен библейского «Горе одному!», в первую очередь присутствует боязнь одиночества. Однако причины этой боязни в наше время или упразднены, или сильно смягчены. Нет больше страха состариться в одиночестве и оказаться без средств к существованию — пенсия по старости обеспечивает каждому прожиточный минимум. Боязнь тяжело заболеть и оказаться без помощи близких отступает перед системой медицинского страхования, больницами и помощью на дому — холостяк знает, что не будет брошен в случае болезни. Даже страх, что некому будет вызвать скорую помощь, отступил, как только появились мобильные телефоны. Что же касается скуки, то нынешний холостяк скорее затрудняется выбрать, как именно провести свободное время: перед телевизором, перед монитором компьютера, в спортивном клубе, в клубе знакомств, в клубе «для тех, кому за…» или в клубе по интересам. В прошлом веке Франсуа Коппе воспел милосердного человека, приютившего в канун Рождества одинокую женщину. Теперь одинокая женщина не стала бы стыдливо жаться в углу в доме незнакомого человека, а устроилась бы перед телевизором с чипсами и бокалом шампанского и встречала Рождество, глядя на экран. В современной жизни совсем не обязательно жить в семье, чтобы ощущать общность с другими.

Итак, первая причина холостой жизни — возможность благополучно жить без семьи. Однако исследователи называют и другие причины социально-экономического характера. Бэби-бум и последние счастливые годы традиционной супружеской модели приходятся на послевоенное «славное тридцатилетие», а кризис 1973 года почти совпал с первым энергетическим кризисом. Если молодой человек не уверен, что сможет содержать семью, он и не слишком стремится ее создать. С 1970-1980-х годов стало почти правилом, что профессиональная жизнь молодого человека начинается с безработицы, череды временных контрактов, которые далеко не всегда переходят в контракты на постоянную работу. Многие предприятия обращаются к услугам агентств по временному найму, в Западной Европе все большее распространение получает система краткосрочных контрактов по американскому образцу. Частная жизнь тоже оказывается в плену краткосрочных контрактов. Брак — это проект, для которого должно быть устойчивое основание. Добавим, что вернувшаяся мода на традиционную брачную церемонию требует существенных расходов, причем за 5 лет они возросли в среднем на 50 %. В Англии, например, средняя стоимость свадебной церемонии увеличилась с 10 715 до 15 243 фунтов. Молодые пары должны хорошенько подумать, прежде чем заключать брак, во всяком случае, прежде чем заключать его официально.[408]

Кроме того, многие компании часто отправляют сотрудников в командировки. Холостяки пользуются при найме несомненным преимуществом перед семейными. Раньше в контракт могло быть включено требование, чтобы сотрудник оставался холостяком под угрозой отстранения от работы в случае выхода замуж или женитьбы. Если сотрудник обращался в суд, то контракт подлежал аннуляции как незаконный или аморальный лишь в том случае, когда можно было доказать, что подобный запрет носил характер не простой оговорки и уточнения, а обязательного требования.

В 1959 году «Эр Франс» изменила свои требования внутреннего распорядка для служащих так, что стюардессам запрещалось замужество под угрозой увольнения. В том же году начальница обслуживающего персонала самолета Анн-Мари Домерг вышла замуж за стюарда; они были уволены. Анн-Мари обратилась в суд первой инстанции. Ее иск был отклонен, однако Апелляционный суд Парижа рассмотрел дело 30 апреля 1963 года, признал претензии истца обоснованными и изложил свое решение в развернутом виде: «Каждый человек имеет право вступать в брак, это право не может быть ни ограничено, ни отчуждено. Из этого следует, что в контрактных взаимоотношениях сторон… свобода вступления в брак должна быть сохранена, а обязательство не вступать в брак должно быть отменено как наносящее ущерб основополагающему праву личности».[409] Аргументы, которые приводила в свою защиту «Эр Франс», к сожалению, были традиционными: несовместимость беременности с работой бортпроводницы. Так как запрет на беременность, а также увольнение беременных незаконно, компания решила запретить замужество. Таким образом возникла любопытная дискриминация: незамужние матери не подлежали увольнению, а замужние — подлежали. Суд оказался, кроме прочего, чувствителен к вопросам морали и объявил запрет на брак незаконным.

1 июля 1983 года это решение стало законом, за исключением особо оговоренных случаев, когда обстоятельства требуют от служащих безбрачия. Нормативы Международной организации труда также запрещают любую дискриминацию при найме: по возрасту, расовому или этническому происхождению, полу, сексуальной ориентации, семейному положению, религиозным убеждениям, национальности, физическому недостатку. Несмотря на это, семейное положение по-прежнему остается непростым вопросом при собеседовании с кандидатами на работу.

«Нанимателю не важно, зарегистрирован ли ваш брак официально. Его интересует, живете ли вы одни или с кем-то и какое место в вашей жизни занимает работа». Готов ли кандидат к переездам? Согласится ли он работать дополнительно, придется ли ему согласовывать свое время работы с расписанием школьных занятий и встречать детей из школы? Сможет ли он брать работу на дом? Не потребуется ли ему отпуск по уходу за ребенком? Теоретически нет никакой дискриминации, но на практике холостой кандидат имеет преимущества.[410]

Часто при кризисах занятости правительство поощряло длительное обучение, так как тем самым замедлялось вступление работника в активную трудовую жизнь и кривая безработицы падала. В настоящее время высшее образование считается нормальным, а на тех, кто получил профессиональные навыки на краткосрочных курсах, смотрят косо. Все больше людей стремятся получить второе высшее образование, чтобы обзавестись как можно большим количеством дипломов и иметь некоторое преимущество при найме на работу. Создавать семью во время учебы не слишком удобно, и возраст вступления в брак стал в последние 30 лет повышаться.

Все это относится в первую очередь к временному безбрачию, и можно было бы считать, что брак, пусть и поздний, пока остается социальной нормой. Однако когда взрослый человек наконец обретает желаемое положение в обществе, обзаводится собственным жильем и устойчивыми привычками старого холостяка или старой девы, он уже не рвется завести семью, более того, вступление в брак может сломать его образ жизни. Переход от временного безбрачия к окончательному совершается незаметно и безотчетно. «Около 90 % женщин и мужчин, родившихся в первой половине XX века, вступили в брак, послевоенное поколение тоже женится, однако не исключено, что для следующего поколения пропорция неженатых сильно возрастет».[411]

Напомним, что относительное разочарование в институте брака не означает отказ от жизни с партнером. В 1980-е годы возросло количество пар, вступивших в добрачное сожительство, и число долговременных любовных внебрачных связей. Появилась новая легальная форма сожительства — заключение гражданского договора солидарности. Это свидетельствует о том, что многие люди по-прежнему стремятся жить вдвоем. В 1965 году 10 % пар жили в свободном союзе до заключения брака и оформляли отношения, как правило, в связи с рождением ребенка. Через 30 лет уже 90 % пар начинали жизнь с неофициального сожительства и не всегда считали, что появление ребенка должно повлечь за собой оформление брака. Количество относительно постоянных, но не зарегистрированных в официальном браке пар с 1960 года стремительно выросло, оно удваивается каждые 7 лет!

Отторжение вызывает не сама по себе жизнь в паре, но долговременные обязательства. В этой перспективе закон 1974 года, облегчающий процедуру развода, не посягал на брак, а наоборот, благоприятствовал ему. Молодые люди, опасающиеся принять обязательство на всю жизнь, охотнее вступали в брак, зная, что он может быть расторгнут, если что-то изменится, например возникнет неожиданная новая страсть, да и просто по прихоти одного из супругов. Введение в законодательство права на развод благоприятствовало бракам по любви, которые традиционное общество всегда считало слишком непрочными.

Воздействие закона о разводе 1974 года на историю безбрачия сказалось гораздо позже. В 2000-е годы достигли брачного возраста «дети развода», то есть поколение, на собственном опыте познавшее, что такое распад семьи, бесконечные ссоры родителей за право опеки над детьми или за право на алименты… Именно это поколение опасается теперь вступать в брак, так как не слишком доверяет ему. Молодая пара не торопится принимать решение о браке, они помнят, как отец и мать тянули их каждый в свою сторону или как тяжело было отцу выплачивать алименты. Пример родителей наводит на размышления. «Мой отец женился два раза, моя мать дважды выходила замуж. Получается — четыре брака на двоих» — так жалуется героиня Сьюзен Финнамор за неделю до собственной свадьбы. Она готова не выходить замуж, лишь бы потом не разводиться.[412]

Нет прямой зависимости между экономическим кризисом и ростом количества холостяков — такой зависимости, что существовала в XIX веке между браком и возможностью получить надежную профессию. Холостую жизнь часто выбирают те, кто вполне мог бы содержать семью. Речь идет скорее о доверии к фундаментальной системе ценностей, и эта система все чаще ставится под сомнение. Мы долго жили под знаком «счастливого будущего», будь то идеал христианский (второе пришествие Христа и Царство Божие на земле), марксистский (коммунизм), позитивистский и научный (торжество прогресса и разума), экономический (бесконечное процветание). Сегодня вера в будущее подорвана. Многие семьи рожали и воспитывали детей в надежде, что дети будут жить лучше, чем они. Сегодня многие холостяки отказываются иметь детей, так как считают, что апогей экономического процветания уже наступил, и он не может длиться долго. Угроза экономического кризиса, загрязнение окружающей среды, войны, изменение климата, разного рода катаклизмы висят как дамоклов меч над головами современных людей и не вдохновляют на продолжение рода. Кто хочет, чтобы его дети были несчастны? А большинство тех, кто решил не заводить детей, считают, что они неизбежно были бы несчастны. Так косвенно влияют на рост количества холостяков экономические причины.

Были предложены и другие причины, связанные с переломом в кривой брака, пришедшимся на 1973 год. Нельзя пренебрегать влиянием мая 1968 года на проблемы брака. Ветер свободы, пронесшийся тогда над Францией, тот, что дул над США еще со времен «поколения битников», заставил «перетрясти» тысячелетний институт семьи, основанный на взаимоотношениях родителей и детей. В обществе, где ценности передавались от поколения к поколению, люди женились, чтобы последовать примеру родителей и войти во взрослую жизнь. В том обществе, где смена ценностей происходит быстрее, чем смена поколений, жизнь родителей оказывается не примером для подражания, а объектом отторжения. Соответствующим образом у детей менялся образ семьи, который создавали родители. Не исключено, что мода на традиционную свадьбу с белым платьем и каретой, возникшая через 30 лет после 1968 года, была реакцией на образ жизни поколения бунтовщиков — родителей молодежи конца 1990-х годов.

Во взаимоотношениях мужчины и женщины тем временем произошла настоящая революция. Истоки ее уходят далеко в прошлое, столетняя борьба женщин за свои права подготовила вспыхнувшее в 1970-е годы пламя феминистской борьбы. Переворот возник еще до 1968 года: в 1938 году было отменено обязательное подчинение жены мужу, в 1946 — провозглашено равноправие полов, в 1965 — отказ от главенства мужа в браке.

Равенство мужа и жены в браке теперь не требование, а реальность, закрепленная официальными документами. Отмена тысячелетнего представления о естественном главенстве одного пола над другим выбила у многих почву из-под ног, утрата привычной уверенности в превосходстве мужчины привела к падению коэффициента браков во Франции. Симона де Бовуар уже в 1949 году анализирует этот процесс в книге «Второй пол», ставшей одной из основных послевоенных работ о женском равноправии. Самец, который пользуется женщиной, считается завоевателем, тот, кто позволяет пользоваться собой, — «благородный даритель»; в обоих случаях он главный. Если женщина пытается быть ведущей силой в паре, мужчина считает, что она его эксплуатирует. «Мужчины боятся женщин, которые не боятся их самих». И тогда мужчина «стушевывается». После войны утвердился своего рода агрессивный феминизм, почти кастрационный. Психоанализ говорил некогда, что женщины воспринимают «отсутствие фаллоса как ущербность»; теперь же женщины постарались «уничтожить чувство собственной неполноценности, разрушая мужское чувство превосходства». «Мечта о кастрации», возникшая как следствие фаллоцентризма в обществе, могла внести смятение в умы мужчин![413]

Боится ли современный мужчина свободной женщины? Во времена Мольера можно было искать жену, подобную невинной Агнессе, которая ни в чем не будет перечить мужу — своему хозяину и господину. Современная женщина стала требовательной. Финансовая независимость, доступ к образованию, умение жить самостоятельно укрепили ее позиции. Даже в сексуальной сфере гордость мужчины оказалось задетой: взаимоотношения полов перевернулись. Теперь инициатором полового акта не всегда является мужчина, и в расчет принимаются не только его ощущения. Женщина заявила, что имеет право на оргазм, она больше не скована стыдливостью и может говорить о своих предпочтениях и о том, что ее разочаровывает в половой близости. Снисходительная уверенность мужчины, воплощенная некогда в пренебрежительных репликах («Ну, довольна?»), теперь не в ходу. К партнеру — не важно, супругу или нет — теперь предъявляют самые высокие требования.

Следует отметить, что требования эти взаимные. Культ тела и телесной красоты, поддерживаемый журналами, телевидением, кино, влечет за собой идеализацию партнера и любовной связи. Когда голова забита мечтами о сказочно прекрасных телах и о приключениях настоящих мужчин, каждый может задать себе вопрос: «Неужели я не имею право на мускулистого спортсмена или на загорелую девушку с картинки?» Мало кто говорит себе, что тихий уютный брак лучше, чем страстное любовное приключение. Все те же мечты о прекрасном принце? Отчасти. Но раньше прекрасный принц из сказок, рассказанных на ночь, мог быть похожим на соседского парня, а теперь он все более и более похож на калифорнийского серфингиста. Сказка Лафонтена о Цапле, высмеивающая чересчур разборчивых старых дев, вполне может быть применена к современным молодым людям, причем обоих полов.

Вот что ответил психотерапевт Жорж Алькарас, когда его спросили, почему число холостяков растет: «У этих людей в голове сложился набор точных требований, нечто вроде фоторобота идеального партнера. В результате они ищут человека, подходящего по всем параметрам сразу: возраст, принадлежность к определенной социальной среде, образование, — и проходят мимо тех, кого могли бы просто полюбить».[414]

Несомненно, в современной тяге к холостой жизни есть психологический аспект. Старые представления о холостяке — целомудренном или распутном, но в любом случае отклоняющемся от обычных норм сексуальной жизни — изжили себя уже в 1960-е годы. Выросло количество пар, живущих нормальной половой жизнью, но не женящихся, и стало очевидно, что отказ от брака имеет не только сексуальные причины. Нужен был анализ явления не с физиологической, а с психологической стороны.

Психоаналитики давали свои объяснения, что понятно: психоанализ видит в сексуальности не только стремление к продолжению рода. С их точки зрения, все поступки человека связаны с его сексуальностью, и даже самые духовные проявления есть результат сублимации. Соответственно, можно увидеть нечто общее во всех формах безбрачия, включая безбрачие священников и художников.

Следуя теории об эдиповом комплексе как лежащем в основе человеческой психики, мужчина достигает половой зрелости, когда преодолевает этот комплекс. Напомним: Эдип убил своего отца Лая и женился на матери Иокасте. Жениться означает для мужчины сказать своему отцу, что его время прошло. Теперь сын встает на его место и может, в свою очередь, оплодотворить женщину и сделать ее матерью. Но нежелание думать о смерти отца, неувядающая сексуальность матери могут замедлить процесс. В 1966 году Марк Орезон проанализировал эволюцию семейной пары в этой перспективе.

По его мнению, «негативное безбрачие», то есть неумение создать семью, а не сознательный отказ от брака, возникает как следствие психологической невозможности принять на себя брачные обязательства. Человек не чувствует себя «душевно защищенным в качестве сексуального объекта» в глазах «третьих лиц», то есть общества. Он не слишком уверен в себе и боится, что брак разрушит любовь, так как привлечет внимание «третьих лиц» — не только тех, кто официально зафиксирует бракосочетание (мэра или священника), но и друзей, родственников, гостей на свадьбе. Все они будут смотреть со стороны на взаимоотношения мужа и жены. Другими словами, человек боится, что его семейная жизнь будет оцениваться другими, и задается вопросом: на самом ли деле он хороший муж?

Таким образом, у тех, кто не оформляет связь браком, часто искажены отношения с обществом. Это робкие, замкнутые, неуверенные в себе люди. Эдипов комплекс они испытывают с детства. Они не могут отождествить себя с отцом и перейти к полноценной половой жизни; бессознательно они боятся, что отец будет их ругать за женитьбу. Внебрачная связь похожа на тайную, женитьба означала бы открытое признание: «Я равен тебе. Пришла моя очередь».[415]

Этот предварительный анализ Марка Орезона ведет дальше, к «психологической клинике» холостяка, и здесь его исследования также не лишены интереса. В них подчас присутствуют традиционные клише, наподобие «скрытой гомосексуальности», и иногда они носят нравоучительный характер, но нельзя не восхититься острыми наблюдениями над поведением разных типов холостяков. Чего стоит портрет «вожатого-переростка»! Его энергия направлена на борьбу в социальной группе, общественные интересы, благотворительность, а нормальная сексуальная жизнь, как правило, отсутствует и компенсируется краткими любовными связями, посещением проституток и мастурбацией. В 45 лет он «старый холостяк», в 60 — «оригинальный тип». Хорош также портрет «маменькиного сынка», которого с 5–6 лет заставляли отчитываться в каждом своем поступке; он до старости ходит за юбкой какой-нибудь вдовы-людоедки.

Что касается анализа поведения незамужних женщин, то тут Орезон еще чаще оказывается в плену расхожих клише: претензии на мужественность тех, кто не хочет «смириться с несправедливым отсутствием фаллоса» и уходит в сверхженственное поведение («обольстительница»), в ложное мужеподобие («мужик в юбке»), в социальную борьбу («суфражистка»). Потребность в душевной компенсации обращает нежность старых дев на домашних животных, тоска по инцесту часто лежит в основе бессознательного стремления к запретной любви — к женатому человеку или священнику.

Такая почти бальзаковская галерея типов производила бы пугающее впечатление, если бы рядом с ней не оказалось описания «позитивного безбрачия», то есть жизни тех, кто сознательно отказался от брака, надеясь найти самореализацию вне «общественно закрепленной пары». Тот, кто выбрал этот путь, сохраняет молодость духа, разумно вписывается в общественную жизнь и не должен идти на поводу у разнузданной сексуальности или, наоборот, подавлять ее. А проблема состоит в том, что такая идеальная модель тяготеет скорее к религиозному самоотречению, а самым серьезным доводом в пользу безбрачия оказывается вера в Христа.

Действительно, Марк Орезон, бывший врач-интерн, хирург, стал в конце концов священником, и его положения во многом продиктованы принятыми обетами.

Однако не будем списывать все на священническое призвание Орезона. Для того времени, когда появилась его книга, супружество оставалось нормой жизни, и психоаналитики не могли этого не признавать. Жорж Моко, книга которого появилась в 1973 году, не менее жесток по отношению к холостякам, хотя и сам один из них. Холостяк, по его мнению, «представляет проблему на уровне индивидуальном, ибо речь идет о недостаточной личностной зрелости, на уровне социальном, так как он не вписывается в отрегулированные обществом сексуальные отношения, на уровне жизнедеятельности в целом, так как он уклоняется или бежит от биологических требований, предъявляемых каждой особи: необходимости продолжать род». Создание семьи представляет собой «основополагающий закон любого общества», и нужны очень серьезные основания, чтобы от него уклоняться. У женщины часто проявляется эдипов комплекс, и она концентрирует внимание на отце, а мужчина — на матери, но тяга к холостой жизни, кроме этого, имеет обычно множество других причин: любовные неудачи, особенности воспитания, физическая неполноценность, импотенция…[416]

Кризис супружества — это кризис личности, и истоки его следует искать в кризисе западного сознания в целом. Можно говорить о конфликте между поколениями, о последствиях феминизма, о Лае и Иокасте, но при этом следует иметь в виду, что современный мужчина больше не «хозяин в доме», он подавлен личностью жены или отца. В годы хиппи образ мачо сошел со сцены, и тому в немалой степени способствовали постколониальные конфликты, войны в Алжире и во Вьетнаме. Современный мужчина — и надо отдать себе в этом отчет — антигерой. «Никакой», как иронично говорит Кэндес Бушнелл. «Почему так выходит: я знаю множество блистательных незамужних женщин и ни одного стоящего холостого мужчины? Признаемся себе в очевидном: нью-йоркские холостяки ничего не стоят, они — никакие».

Здесь подразумевается вывод, зловредный и старый, как само безбрачие: девушки, не будьте яркими, если хотите выйти замуж. У мужчин, привыкших еще с кроманьонских времен считать себя выше женщин, может возникнуть комплекс неполноценности. В англоязычных странах он к тому же усугубляется строгими законами, регулирующими отношения полов. «Ты же работаешь в Сити с сотней мужиков», — удивляется героиня Изабель Вульф, обращаясь к незамужней подруге. — «Да, но они избегают женщин на работе, потому что боятся, что их обвинят в сексуальном домогательстве».[417]

Не будем менять старые расхожие штампы на новые. Так ли уж сказалось на росте числа холостяков то, что потускнел образ мачо? Можно ведь доказать обратное, а именно что смещение ролей во взаимоотношениях мужчины и женщины побудило к вступлению в брак тех мужчин, что раньше вели себя слишком робко, тех, что ищут в жене не Лолиту, а мамочку.

«Мамочка, мне больно!» — вот нынешняя типичная речь соблазнителя, пришедшая на смену «Ну что, довольна?». Но соблазнители не исчезли, просто на смену Эрролу Флинну или Кларку Гейблу пришли Ален Сушон и Мишель Бужена…. На какое-то время, несомненно, ибо модели обольстителей преходящи, а само обольщение вечно.

Зато женщинам сложнее найти мужа: их профессиональная деятельность, способность достичь успеха на самом высоком уровне несомненно повлияли на это. С точки зрения мачо, невозможно «жениться на начальнике», принять, что жена зарабатывает больше (это почти равнозначно тому, чтобы быть на содержании у женщины). Не говоря уж о том, что рабочий график женщины, достигнувшей высокого карьерного уровня, часто никак не вписывается в распорядок семейной жизни. «Социологи заметили, что современные женщины все реже готовы пожертвовать возможностью профессиональной самореализации ради семьи, и те основы семейной жизни, что покоились на женщинах, сейчас под угрозой».[418] Теперь мужчина должен, в свою очередь, изменить отношение к домашнему быту, заниматься хозяйством и воспитанием детей, чтобы помочь женщине сочетать домашние и профессиональные обязанности.

В противоположность общепринятому мнению, рост количества незамужних женщин связан чаще всего не с тем, что женщине трудно совмещать работу и семейные обязанности. Дело заключается в новом отношении к самоидентификации. До недавнего времени значимость женщины в обществе зависела от ее мужа. Еще в 1940-е годы статус женщины определяло замужество. «Девушки выходят замуж, чтобы выйти замуж. Девушки выходят замуж, чтобы быть „замужними“».[419] Теперь брак не выполняет эту роль.

В современном обществе статус личности определяется профессией. Опрос социологической службы «Софрес» выявил, что в глазах общества женщина может считаться «успешной», если она живет одна (73 %), но она «не успешна», если у нее нет хорошей работы (53 %).[420] Кроме того, женщину все реже называют по имени мужа и все чаще — по должности или работе, которую она выполняет. Название профессии, употребленное в женском роде, теперь обозначает не жену мужчины-специалиста, а женщину, выполняющую эту работу. «Докторша» — это не жена доктора, а женщина-доктор. Первый вопрос, который и мужчины, и женщины задают друг другу при знакомстве, касается не семейного положения, а профессии. К чему это может привести?

Холостяков становится все больше по разным причинам: экономическим, социальным, психологическим. И эти же причины объясняют своеобразие холостой жизни на заре XXI века. «Они — пионеры, а может, жертвы беспрецедентной революции нравов», — говорит Виолен де Монкло об этих «инопланетянах» численностью 9 миллионов.[421] Или же социальные мутанты, ищущие новую систему ценностей. Они — плод «цивилизации досуга», а может, «общества потребления». Холостяк в настоящее время является единицей отсчета «потребительской корзины». В 1950 году размер минимальной гарантированной оплаты неквалифицированного труда не исчислялся исходя из бюджета холостого чернорабочего, который носит 6 лет одно и то же пальто.[422]

На другом конце шкалы находится холостяк — специалист высокого класса, чья покупательская способность гораздо выше, чем у его коллеги, обремененного семьей. Сразу сломаем одно из старых клише: холостяком становятся не ради экономии. По данным Института статистических и экономических исследований, основанных на опросе 1998 года, уровень жизни семейного человека на 30 % выше, чем холостяка, имеющего те же доходы. Супружеская пара тратит на оплату жилья, телефона и прочих коммунальных услуг не в 2 раза больше, чем холостяк, а лишь в 1,5 раза.[423] Но с рождением ребенка уровень жизни супружеской пары резко снижается.

Итак, наше общество было создано для тех, кто живет в семье, что вполне естественно, и долгое время холостяки были вынуждены приспосабливаться к этому обстоятельству. Но в наше время холостяки представляют значительную силу в экономической, а то и в политической жизни общества, и теперь уже оно приспосабливается к ним. В 1978 году во Франции была основана ассоциация «Унаграпс» (Национальный союз инициативных групп одиночек), поддерживающая права холостяков. Отделения ассоциации очень быстро появились во множестве департаментов; организация намеревалась бороться против несправедливого обложения одиночек более высокими налогами, чем семейных, в частности налогом на жилье. Она требовала скидок на железнодорожные билеты для холостяков, предоставления одноместных номеров по умеренной цене в гостиницах. В США в некоторых штатах обсуждались законы об упрощении процедуры ипотечных кредитов для холостяков (раньше они более охотно предоставлялись семейным) и о том, что обложение холостяков более высокими налогами является формой дискриминации.

2 января 1978 года во Франции были приняты законы, по которым в области налогообложения супружеские пары и «пары, не сочетавшиеся браком, но проживающие совместно» уравнивались. Более того, неженатые сожители, воспитывающие детей, оказывались в более выгодном положении, чем женатые, потому что каждый из партнеров мог заявить, что ребенок находится полностью на его иждивении, и пользоваться соответствующими льготами… В 1995 году женатые и неженатые родители были уравнены в правах. Правда, одинокие бездетные холостяки по-прежнему облагались более высоким налогом. Налогообложение супружеской пары или сожителей, заключивших гражданское соглашение солидарности, зависит от размера дохода каждого из партнеров. Чем больше разница, тем оно выгоднее для них. Если же доход партнеров одинаковый, то каждый из них платит налог, почти не отличающийся по размеру от налога холостяка с тем же уровнем доходов.

Ранее пары, не оформившие брак, подвергались и другим формам дискриминации. В частности, те, кто служил в государственном учреждении, не имели права просить назначения в один и тот же город. Вспомним, что знаменитая пара неженатых преподавателей — Жан Поль Сартр и Симона де Бовуар — решили оформить отношения лишь потому, что Сартр получил назначение в Париж, а не в Марсель, где преподавала Симона.[424]

В наши дни холостякам не надо добиваться особых законов и бороться за свои права. Для рекламы, индустрии потребления и досуга они и так оказались привилегированной группой. И это понятно. Холостяки в два раза чаще, чем семейные, ходят в кино и в ресторан, они заботятся о собственном благосостоянии, не должны содержать семью и часто покупают что-то из прихоти. Кроме того, в настоящее время законы о наследстве усложнили передачу состояния по боковой линии, поэтому холостяк не обеспокоен вопросом, какие сбережения он оставит детям. «Ему остается лишь потреблять — пока не лопнет».[425] Холостяк стал образцовым потребителем.

Реклама, не упускающая ни одного изменения в общественных пристрастиях, первой заметила, какую роль стали играть в обществе холостяки, и старается извлечь из этого наибольшую выгоду. Раньше она обращалась в первую очередь к семейному покупателю, а теперь на первый план вышли товары для «одиночек». Даже реклама воды «Эвиан» адресована холостякам, а ведь раньше эта марка ориентировалась на семью. Другой пример — рекламная кампания «Фольксвагена»: в ней центральную роль играет девушка — «современная Золушка, добивающаяся успеха», как пишет семиотик Оливия Гей.[426]

Среди нововведений особенно заметны те, что касаются пищевых продуктов. Замороженные продукты фасуют порциями на одного человека, появились маленькие упаковки: бутылки молока по половине или четверти литра, коробки на 4 яйца. В «мини-упаковках» продаются и соленые орешки, сыр, копчености, овощи — их можно жевать, сидя в одиночестве перед телевизором. Большие пакеты на целую семью вышли из моды.[427] Однако на смену им пришли упаковки для дружеских вечеринок. Так, например, пицца «Содебо» предлагает «мМакси-пиццу, если с тобой друзья, мини-пиццу, если ты один». Большой и малый формат представляют здесь два полюса холостой жизни: пирушка с друзьями или одинокая трапеза. Еда вдвоем отошла в прошлое.

Правда, рынок все еще не осмеливается сделать последний шаг и ввести продукты «специально для холостяков». Жан-Клод Кауфман считает, что это было бы ошибкой маркетинга: с одной стороны, «холостяки сами относятся к себе несколько иронически», а с другой стороны, здесь речь идет о гораздо более широком стремлении к обособленности, к независимости даже внутри семейной пары. Порции на одного человека предназначены не только для холостяков, но и для супругов, которым надоели семейные обеды. Зато ставка на юмор и взаимную солидарность холостяков приносит несомненный успех, примером чему являются «знакомства в магазине», организованные фирмой «Лафайет Гурме». По четвергам с 18:30 до 21 часа холостяки встречаются в магазине, где они делают покупки. У каждого фиолетовая корзинка. Холостякам предлагается и обильная вкусная еда, и диетические советы, чтобы они не ограничивались пакетиком чипсов перед телевизором. В разнообразные брошюры с советами для одиноких включаются кулинарные рецепты (простые и доступные, ведь считается, что холостяки ленивы) и советы, как сохранить свежими остатки: недопитое вино в бутылке, кофе в распечатанном пакете — холостяку его может хватить на неделю. Жизнь в одиночестве стала искусством, и требуются специальные книги, чтобы обучать этому искусству всех желающих.

Эволюция представления о жилье, подходящем для холостяка, не менее наглядно демонстрирует, как изменилось место холостяка в обществе. В Париже начала XXI века один человек — холостяк, вдовец, разведенный — занимает, как правило, двухкомнатную квартиру. Причем холостяцкие квартиры в центре Парижа и на Манхеттене похожи друг на друга.[428] То жилье, что предназначалось для холостяков в XIX веке, не соответствует потребностям сегодняшнего дня.

Еще в 1960-е годы основным направлением в строительстве жилья для холостяков было развитие идеи гостиницы, общежития для одиноких мужчин. Эта идея существует еще с XIX века. Пьер Виллар создал в Париже, Лионе, Клермон-Ферране «общежития для холостяков», воспроизводящие почти монашеский идеал уединения в келье, с одной стороны, и коллективного времяпрепровождения — с другой. Предполагалось, что в «общежитии» будет много маленьких спален, а кроме них большая общая гостиная с телевизором, гимнастический зал, общая прачечная, почтовое отделение, телефон-автомат, аппарат для чистки обуви, иногда ресторан и бассейн. Однако эксперимент не имел успеха, возможно из-за боязни, что жители таких домов окажутся совершенно оторваны от общества.

В современных домах все больше места отводится однокомнатным и двухкомнатным квартирам для одиноких. Холостяки уже не считаются беспокойными жильцами, нравы которых могут смутить добропорядочных семейных граждан, их не стремятся отселять в специальные дома. В одних и тех же зданиях бок о бок живут и холостяки, и большие семьи.

С другой стороны, все труднее стало сдавать многокомнатные квартиры, некогда предназначенные для больших семей. По счастью, появилась мода на совместное проживание друзей; «взрослоростки» предпочитают жить в группе. Как и пицца, квартира предназначается или для одного человека, или для дружеской компании.

В фильме Колин Серо «Трое мужчин и младенец в люльке» (1985) три холостяка живут в большой квартире со множеством закоулков; появление младенца переворачивает их жизнь. Трое мужчин, которых играют Мишель Бужена, Андре Дюссолье и Ролан Жиро, устроили свою совместную жизнь вполне удачно и чувствуют себя великолепно, покуда расписание каждого никак не противоречит жизни других; более того, один из них — летчик и часто бывает в отлучке. Но вот появился ребенок, а с ним и необходимость в жестком графике, что противоречит холостяцкому идеалу полной свободы. Фильм очень смешной, актеры замечательно играют, но картина содержит в себе ясную и простую поучительную мысль: все три героя в душе жаждут жить в семье. И каждый из них постепенно приходит к этому выводу. В конце концов они создают нечто вроде идеальной семьи трех друзей.

В наши дни друзья очень часто живут вместе, причем не только летчики, которым нужно где-то провести ночь между полетами. Многие молодые люди хотят жить, сохраняя независимость от родителей и одновременно чувствуя защищенность, которую дает семейный очаг. Решение о совместной жизни с друзьями редко принимается сразу и на долгий срок. Чаще всего сначала кто-то селится в квартире один, а потом начинает искать себе товарищей. «Базар» совместного жилья проводится в Париже по первым четвергам месяца ассоциацией «Коллокасьон» («Совместное жилье»). Эту ассоциацию организовал в 2000 году Фредерик де Бурге, на его сайте www.collocation.fr каждую неделю размещается до 50 тысяч объявлений о поисках жилья или сотоварища в квартиру — несомненное свидетельство того, что «новый образ жизни, основанный на дружеских отношениях» становится все более популярен. Существуют и другие сайты, например kel-koloc.com или easy-coloc.com. На easy-coloc.com открыт и клуб знакомств, организующий встречи для тех, кто хочет найти родственную душу, — взаимосвязь между совместным проживанием и холостой жизнью становится еще более очевидной.

Финансисты также видят в холостяках перспективный рынок сбыта своих услуг. Ориентируясь на то, что холостяки облагаются высокими налогами, они предлагают разные формулы накоплений, не облагаемых налогом. Страховые компании тоже почувствовали смену ветра, и если раньше они ориентировались в первую очередь на семьи, то теперь разработали новые программы. Так, например, Общество взаимного страхования «Мютюэль» в Пуатье создало особый пакет услуг по страхованию жизни «холостяков и всех тех, кто хочет быть застрахован в индивидуальном порядке, независимо от членов семьи». Холостякам предоставляется 45 %-ная скидка, что вполне понятно: если с одиноким человеком произойдет несчастный случай, последствия затронут его близких в гораздо меньшей степени, чем родственников семейного человека, оказавшегося в такой же ситуации.[429] Однако сам факт, что к холостякам обращается сфера услуг, традиционно нацеленная на семьи, говорит о том, что одинокие стали заметной силой в обществе.

Особенно лелеют холостяков агентства, занятые организацией досуга, в частности туристические. С одной стороны, холостяки охотнее пускаются в рискованные поездки и приключения, им можно предлагать то, что вряд ли подойдет для семейного отпуска. С другой, для многих одиноких людей поездки — это возможность нового знакомства, которое может оказаться случайным и кратковременным, а может перерасти в серьезные отношения. И здесь тоже заметны существенные изменения. Раньше в организации отпуска и поездок все, от транспорта до устройства отелей, было нацелено на отдых семьи, а холостяки должны были подстраиваться. Новые программы туристических агентств играют на этом чувстве несправедливости. В 2004 году программа «Поездки для холостяков» широко рекламировала «первый отель-клуб для холостяков», в котором были только одноместные номера. Одновременно железная дорога разрабатывает тарифы поездок для двоих, причем не требует никакого подтверждения, что двое действительно являются супружеской парой — само понятие пары изменилось.

Поездки для холостяков оказались свободной нишей на рынке туристических услуг; как только ее обнаружили, то стали стремительно заполнять. В 1987 году Одиль Ламурер писала о возникновении агентства «Селибатур» («Поездки для холостяков»), которое предлагало тематические поездки по Франции и за границу. В 2004 году Никола Намиа, президент агентства «Эр Сюд Декуверт», рекламирует программу «Еду один», в рамках которой составлялись группы из 16 человек (семейные пары не допускались), и им предлагались рискованные приключения. Сейчас существуют самые разные предложения для одиноких и холостяков. На сайте www.nextweek.fr рекламируется «престижный отдых в выходные только для холостяков» во Франции. «Целибакам» («Лагерь для холостяков») предлагает походы для холостяков. Агентство «Си пур ну» («Для нас, холостяков») организует поездки «холостые на 100 %», в них «примерно одинаково мужчин и женщин разных возрастов и разных профессий», что по замыслу организаторов позволит всем участникам найти компаньона. Особый упор агентство делает на возможность жить в отдельном номере за ту же плату, что и в двухместном, хотя обычно в отеле одноместный номер дороже. На сайте www.roomdating.com можно найти компаньона без каких-либо посредников: вы просто вводите дату поездки, и у вас появляется холостяк для совместной поездки.[430]

«Быть холостым — это модно!!!» Наконец-то и телевидение поняло это. Долгое время, за исключением американских сериалов, тема холостой жизни никак не разрабатывалась в «телереальности». В 1999 году американский телевизионный канал «Фокс» предложил вариант английской телеигры «Кто хочет стать миллионером» — «Кто хочет выйти замуж за миллионера». В этом шоу артист, выдающий себя за миллионера, выбрал невесту из 50 женщин — каждая из потенциальных невест была достойна стать победительницей конкурса красоты. Затем непосредственно в студии состоялась свадьба, что возмутило американских зрителей, и передача закрылась. В 2002 году появилась другая программа — «Холостяк». На этот раз концепция была иная: один и тот же юноша предлагался 30 молодым девушкам. Опыт программы сочли убедительным, и «смотрины холостяка» стали проводить каждый год.

На французском телевидении подобными программами заинтересовался поначалу канал «TF1», но его опередил «М6», выпустивший в 2003 году программу «Холостой джентльмен». В том же году и «TF1» предложил свой проект «Грег-миллионер». «Грег-миллионер» ближе к концепции «Фокс»: кандидат скрывает свое истинное положение от каждой из девушек и признается только избраннице в последней передаче. «М6», наоборот, представлял своего героя «идеальным зятем и совершенным мужем»: из 25 девушек он в конце концов выбирал себе одну — родственную душу. В этом шоу приветствовались слащавость до приторности (кандидат преподносил избраннице розу, а не ожерелье, как в «Греге») и роскошь (вилла на юге, рестораны, яхты, лимузины, жизнь, полная наслаждений). Разумеется, все девушки были красотками, а мужчина обаятелен и с хорошим положением в обществе. Цель передачи состояла не в том, чтобы пропагандировать брак (или холостую жизнь), а в том, чтобы привязать телезрителей, заставив их гадать, кто из претенденток останется. Однако авторы передачи попали в сложное положение: женщины оказывались здесь в «гареме» на положении «товара», выставленного перед одиноким мужчиной, и феминистки не замедлили высказать свое возмущение. Флоранс Монтрено из организации «Мет» увидела в передаче «торговлю скотом» и предложила ее бойкотировать. В 2004 году «М6» попытался перевернуть ситуацию, представив одной незамужней девушке 25 прекрасных самцов. Но и здесь ситуация оказалась непростой: кандидаты, призванные воплощать идеал мужественности, несколько недель вынуждены были вести целомудренную жизнь; французская публика воспринимала это с недоверием. Во второй серии были сделаны некоторые намеки на то, что жизнь героев не совсем лишена плотских утех.

В подобных программах стали возникать и непредвиденные затруднения. В американском шоу в конце второго эпизода — задолго до финала — претендент неожиданно раскрыл свое истинное положение перед 26 миллионами зрителей! В проекте «М6» произошло нечто подобное, когда «Холостой джентльмен» признался, что не намерен расставаться со своей холостой жизнью. Зрители не были готовы к подобному финалу, и некоторое время обсуждалось, не переснять ли последний эпизод, чтобы несколько смягчить шок от произошедшего.

Все же в целом телевидение осталось хранителем и проводником традиционной морали и семейных ценностей. В передаче от 16 сентября 2003 года «М6» провел опрос на тему: как французы относятся к супружеству. Участие было добровольным, причем опрашивались как холостяки, так и женатые. Результаты оказались весьма убедительными: 99 % французов или «склонны» (37 %), или «почти готовы» (62 %) к супружеству. Получается, холостая жизнь — не роковая неизбежность общественного развития. Еще немного, и все женятся… Однако если вглядеться в то, как распределяются ответы по разным категориям опрошенных, можно увидеть весьма любопытные закономерности. Наиболее склонны к супружеству те, кто женился не в первый раз (у них есть опыт), менее склонны — те, кто женился в первый раз, и меньше всего — холостяки. Среди сторонников супружеской жизни — как люди преклонного возраста (старше 65 лет), так и 20-30-летние, что внушает уверенность в завтрашнем дне брака. Наименее склонны те, кому от 20 до 40 лет. Может быть, потому, что это поколение рождено между 1963 и 1973 годами, то есть в преддверии и сразу после 1968 года? В конечном счете можно рассматривать кризис брака не как глобальную тенденцию, а как эпизод, характерный только для одного поколения. Вздохнем с облегчением!

Открытие ярмарки, посвященной холостякам, стало ярким проявлением интереса общества к безбрачию. Идея такой ярмарки появилась у Одиль Ламурер еще в 1986 году. В 2002 году ярмарка «Селиберте» («Холостяки и свобода») была открыта, ее организатором выступила Коринн Бернар. Она предпочла не сводить проблемы холостяков к поискам партнеров. «Каждый этап жизни значим сам по себе», и холостая жизнь заслуживает того, чтобы прожить ее полноценно. Коринн Бернар постаралась, избегая каких-либо морализаторских суждений, объединить самые разные предложения товаров и услуг. Первая ярмарка состоялась в выставочном зале «Аустерлиц» в Париже и была открыта целый год. Вторая, открытая с ноября 2003 года в Шампере, привлекла 12 800 посетителей. Следующая прошла в 2004 году в Лилле и Мане.

В «Селиберте» представлено разнообразие — и богатство — оттенков современной холостой жизни. Половина стендов посвящена тому, как полноценно пользоваться одиночеством, половина — рецептам, как с одиночеством покончить. Различные лекции предлагают рекомендации для тех, кто живет один (советы налогового или диетического порядка), и для тех, кто хочет найти пару (как встретить спутника жизни, как покорить потенциального партнера). Кроме того, здесь в полной мере представлена концепция, рассматривающая как единое целое проблемы холостяков, разведенных и вдовых — всех «одиночек». Дискуссии о кризисе брака обращены прежде всего к разведенным, не желающим повторять свои ошибки. Предлагаются различные развлечения и способы времяпрепровождения, в ходе которых можно завязать знакомства (танцы, гимнастика, «знакомства» различного рода), рассказывается о деятельности клубов. Для тех, кто хочет узнать, как долго продлится его холостая жизни, есть ясновидящие и гадалки… Здесь нашлось место всем граням современной холостой жизни.

Следуя моде последних лет, когда для любого заметного явления организуется посвященный ему «день» в году, стали поговаривать о Празднике холостяка. Таким могла бы стать Троица — традиционный день «ярмарки мужей», но это было бы чересчур нарочито. Праздник холостяка должен быть противопоставлен семейным и супружеским праздникам. Возможно, им могло бы стать 13 февраля, канун Дня святого Валентина, дня влюбленных: влюбленные не должны забывать, что, прежде чем стать парой, они были холостяками. Именно на этот день стали намечаться разные мероприятия, посвященные холостякам.