История Финляндии. Время императора Александра II

Предисловие

Ядро русского государства окружено разноплеменными областями, которые, войдя в состав империи, внесли с собой особый духовный строй, свои социальные отношения и даже исторический характер, коими они не склонны поступаться. Между тем силу государства создает внутренняя цельность. Области поэтому должны быть внутренне взаимно связаны с центром. Чтобы прочно установить эту внутреннюю связь на общечеловеческих, юридических и этических основах, и достичь солидарности духовных и практических интересов на всем пространстве империи, создается необходимость точного изучения областных народных индивидуальностей, т. е. всех тех сил и элементов, которые введены в состав нашего государственного организма. Такому изучению должна помочь разработка местной истории. Ей надлежит раскрыть степень духовных и материальных сил инородцев, а также стремления их народного духа. Выводы этой истории должны показать, какие стороны жизни инородцев неблагоприятны для империи и какие могут послужить надежной опорой для общегосударственных целей. Последовательный ход фактов, описанный местной историей, обнаружит также истинные чувства, питаемые разноплеменными областями к России. Наконец, эта же история неизбежно отразит в себе мерило глубины нашей политической мысли.

Поворотным пунктом нашей истории явились пятидесятые годы. Крымская война была окончена. На Всероссийский престол взошел Монарх, исполненный благих намерений. Правительство развернуло обширную программу намеченных преобразований. Реформа следовала за реформой. Во всех почти областях человеческой деятельности прокладывались новые просеки. Занималась заря новых дней...

«Мы сдались, — писал Ю. Ф. Самарин, — не перед внешними силами западного союза, а перед нашим внутренним бессилием... Мы слишком долго, слишком исключительно жили для Европы, для внешней славы и внешнего блеска и, за свое пренебрежение к России, мы поплатились утратой нашего политического и военного первенства... Не в Вене, не в Париже и не в Лондоне, а внутри России завоюем мы снова принадлежавшее нам место в сонме европейских держав, ибо внешняя сила и политическое значение государства зависят не от ловкости дипломатов или золота, хранящегося под замком... но более всего от цельности и крепости общественного организма». Императору Александру II нужно было «переломить историю» и пойти новым путем. Так он и сделал. А России для того, чтобы занять подобающее ей место среди других народов, надобно было «понять себя русской».

Отмена крепостного права уничтожила власть одного сословия над другим и вела к установлению равноправности. Разрозненные сословия, более думавшие о своих привилегиях, чем о благе государства, получили возможность идти к слиянию в единое земское, народное тело. Новые судебные уставы дали всем одинаковые средства защиты своих прав. Всеобщая воинская повинность поставила всех в одинаковые обязательства перед государством. Земская реформа призвала общество к заведованию своими местными нуждами. Реформы несли освобождение и обещали обновление: освобождение печати от цензуры, русского общества — от административной опеки, податных сословий — от розог и рекрутства. Новые учреждения требовали личной инициативы, личной предприимчивости и в то же время укрепляли и возвышали значение человеческой личности. Гласность служила средством для улучшения общественных деятелей и бичом для темных инстинктов (Проф. А. Градовский). Одна судебная реформа явилась великим благодеянием и большой нравственно-воспитательной силой, развивавшей чувство законности, правды и уважения к личности и интересам других.

Результаты общего подъема труда и настроения в России оказались обильными. Великие реформы составляют вечную славу Царя-Освободителя. В лучшую пору Его царствования «как молодо жилось, как светло верилось». Почти во всех основаниях нашего современного общественного быта лежат преобразования Императора Александра II.

В одинаковые условия с Россией поставлена была и Финляндия: они дышали общей атмосферой реформ, жили сходными надеждами на близкое светлое будущее, охвачены были теми же стремлениями к улучшению своего положения. Финляндия, подобно России, извлекла огромную пользу из благоприятно сложившихся обстоятельств. её история за время царствования Императора Александра II является прежде всего историей культуры этого края. Национальное самосознание заметно росло и крепло.

Непосредственно за Восточной войной начал намечаться тот круг, в котором впоследствии стали двигаться мысли и чувства финляндцев; сразу обозначились общие и главнейшие черты последующей истории края. В первый же период преобразовательной деятельности финляндцы высказали свои вожделения, к осуществлению коих потом шли неуклонно вплоть до наших дней; тогда же они взяли тот основной тон, которого держатся до сих пор. Все политическое мировоззрение финляндцев в главнейшей своей основе было заложено уже в период Выборной январской комиссии 1862 г. и сейма 1863 г. Многие положения и правила, высказанные тогда их ораторами и деятелями, приняты и усвоены, как заповеди и превратились затем в трафареты, которыми и теперь еще пестрят не только статьи их публицистики, но и официальные документы их учреждений.

Но эти же положения политического катехизиса финляндцев свидетельствуют, что они, работая над увеличением материального благосостояния и подъемом духовных сил народа, в то же время напрягали все свои помыслы и усилия, с целью поставить свой край в возможно независимое положение от России и русских властей. В этом стремлении они обрели практическую идею. Они не увлеклись заманчивыми идеальными мечтаниями, не разбросались в погоне за неуловимым и необъятным, а отдали себя всецело на служение идее финляндской государственности. Эта идея политической обособленности объединила, возвысила и окрылила их; но в то же время она явилась ядом, отравившим в зачатке то культурное единение, которое могло зародиться в сфере общих преобразований.

Финляндцы возводили свою государственность на национальной основе и, тем не менее, они нашли сильного союзника в том туманном и дряблом космополитизме, который охватил наше образованное общество и правительственные круги. Этот космополитизм, презирающий собственное отечество, вызвал сочувствие к домогательствам, которые клонились к явному вреду государственной крепости империи.

Космополитизм одно из печальнейших явлений нашей новой истории. Он успел пустить глубокие корни в русской среде, и эпоха реформ оказалась бессильной вернуть русское общество к прочным национальным устоям. Начала всесословности и общественности, положенные в основу реформ царствования Императора Александра II, должны были вызвать развитие русской народности или национальности. Так было в Европе, но в России ростки народности прививались крайне медленно, и она продолжала оставаться «безыменной». её национальная личность обрисовывалась крайне тускло и в этом величайшее её горе. На совести нашего космополитизма лежат крупнейшие ошибки русской политики. Указанное обстоятельство имеет, конечно, свое историческое объяснение. Мы давно уже перенесли все симпатии на Европу и сохранили к своему народу лишь чувство сострадательного участия; мы потеряли способность сознавать наши собственные нужды. Мы заняты были делами Меттерниха, порядками на Пиренейском полуострове, греческими смутами и пр., а собственный дом оставался забытым, наполненным крепостными, без суда, школ, порядка и пр. Народ лежал под спудом. Бог, живший в его сердце, был забыт, государственная идея и понятие об отношении царя к земле, жившие в народном уме, остались непонятыми его верхними слоями. Мы обезнародили себя и отравили свою жизненность в злокачественной атмосфере космополитизма.

«Реформы Императора Александра II должны были возвратить нас домой, привести русских образованных людей в соприкосновение с действительностью, вернуть нам отечество, освободить нас от служения чужому...» (Проф. А. Градовский).

«Под его державой могли бы выработаться у нас такие формы общественности и свободы, которые воочию показали бы миру, как должны разрешаться социальные задачи христианской культуры. Но оказалось, что мы еще не были готовы к тому. Наша сбитая с толку интеллигенция была способна лишь к разрушению, а не к созиданию» (M. В. Юзефович). Наши бюрократы судили и правили, но ничего не делали прочного, народного, русского. Общественное русское сознание нуждалось в оздоровлении...

Окраины, естественно, пользовались слабостью национальной скрепы в государстве, шаткостью политических объединительных мероприятий и отсутствием патриотизма в петербургских правящих сферах. Польша с оружием в руках надеялась отвоевать себе независимость. Финляндия иными путями пошла к обособлению и созиданию своей государственности. «Мы только тогда поддержим правительство своим доверием, когда оно будет нашим, польским, заявили поляки в адресе 1862 г. Мы тогда только обнажим свой меч за Россию, когда враг будет угрожать ей со стороны Великого Княжества», — говорили Финляндские сеймовые депутаты в 1877 г.

Финляндия обеспечивает обладание «окном» Петра Великого, прорубленным в Европу. Находясь у стен Петербурга, она играет столь важную стратегическую роль по охранению этого последнего, что само существование его, как столицы, только и мыслимо при условии полного владения нами Финляндией. Неразрывность истории Финляндии с историей России сама по себе ясна и не отвергается разумными и не ослепленными финляндцами. «Всемирная история не много отметит о судьбах финского незначительного народа, — писал И. В. Снелльман, — но это немногое относится к летописям великой Империи».

А раз это так, и Финляндия составляет часть Российской Империи, то неизбежно приходится дела и реформы Финляндии ставить в связь с делами, политикой и интересами Империи, а потому, когда учреждался комитет финляндских дел, вводился сеймовый устав, писалось новое положение о промыслах, обсуждался вопрос о воинской повинности и пр., то, конечно, необходимо было принимать во внимание местные условия, но столь же справедливо было требовать, чтобы все подобные мероприятия согласовались с русской внутренней политикой, с духом и началами русского правления. Финляндская администрация не должна была ставиться совершенно обособленно. Необходимо было сохранить взаимодействие в законах, установить гражданское равноправие между подданными разных национальностей. Местные учреждения должны были проникаться духом государственного единства. Было ли это исполнено? Или «общественной исторической совести» приходится теперь протестовать? Должны заявить, что обособление Финляндии в нечто самостоятельное вовсе не входило в планы Императора Александра II. — Государь один с удивительной последовательностью в многочисленных резолюциях требовал мнений своих министров по новым серьезным проектам, доложенным гр. Армфельтом, и настаивал на возможном согласовании их с порядками в России, но его доверенные сановники, граф Н. Адлерберг, тот же А. Армфельт, барон Шернваль-Валлен и другие, этих стремлений Монарха точно не замечали; русские же министры — Княжевич, Рейтерн и кн. А. Горчаков либеральничали в финляндских делах за счет России.

При попустительстве русских людей в высших финляндских сферах создались поэтому центробежные стремления, более настойчивые, чем среди других инородцев. В истории Польши можно наблюсти попытки составить русскую партию, там были признаки научно-поэтического сближения, там заводилась временами речь о «примирении». Ничего подобного нельзя усмотреть в Финляндии, где весь поток политических стремлений направился в сторону, противоположную России. Ни один из местных партийных вождей не сказал о России и русских: нам надо идти вместе. По вопросу единения и исторического сотрудничества с их стороны нельзя указать даже холодной риторики. Созидание общего дома для совместной жизни не входило в их задачу. С русской же стороны им никогда властно не было сказано, что упорство в домогательствах независимой государственности может навлечь на них великие беды.

«Финляндский вопрос» принял к нашему времени такие размеры и получил такое значение, что занял место рядом с «домашним старым спором» России с поляками и привлек внимание всего образованного общества. Он требует, поэтому, всестороннего изучения. Знакомство же с главными фактами недавнего прошлого финского народа лучше всего поможет уяснить течение финляндской политической мысли. Не имея перед глазами фактов периода 1855 — 1881 гг., нельзя разобраться в запутавшихся русско-финских отношениях и решить вопроса, согласно с требованиями справедливости и законными интересами обоих народов.

В основу нашего описания положены, прежде всего, официальные акты, извлеченные преимущественно из архива финляндского статс-секретариата. В этих похороненных в архивной пыли бумагах несомненно «тлеет еще остаток жизни», а потому к ним необходимо внимательнее присмотреться. Затем мы широко пользовались почти неизвестной в России местной финляндской литературой. Что касается мемуаров и частных писем, на которых, — по выражению Герцена, — «запеклась кровь событий», то их вообще мало, почему приходилось часто обращаться к единственным изданным воспоминаниям Августа Шаумана, И. В. Снелльмана, Филиппеуса и Эдуарда Рамзая (Anders Ramsay). Обильными и дословными извлечениями из них имелось ввиду прежде всего дать русскому читателю возможность проникнуть в сущность мировоззрения финляндцев, а затем — сохранить дух эпохи и передать колорит описываемого времени.

Наше описание значительно разрослось. В глазах одних это явится достоинством, в глазах других — недостатком. Последующие историки окажутся, конечно, счастливее нас и дадут более ценное расследование Александровской эпохи. Нам же пришлось идти по нерасчищенному пути и сделать первый опыт освещения этого периода с русской точки зрения, а также изложить его с такими подробностями и в таком объеме, в каком это царствование не описано в финляндской исторической литературе. Время Императора Александра II составляет важнейшую эпоху в истории Финляндии за первое столетие её пребывания под русским владычеством. Для правильной оценки разнообразных реформ того времени нужно было дать возможно больше материала, в виду почти полного отсутствия его у русского читателя. Мы помнили, что надо стремиться не только знать события, но и понимать их. Внешние явления и видимые события не более, как «тело истории», по выражению Гизо. Но эти события «были некогда живыми, прошедшее было настоящим» и если они вновь не оживут и не восстанут перед нами, то нельзя будет возвыситься до широких обзоров и выводов. Некоторые из описанных обстоятельств могут показаться мелочными и не заслуживающими отведенного им места на страницах истории. Может быть, в исторических описаниях у иных народов факты такого размера не будут отмечены, но в истории Финляндии, где нет кровопролитных сражений и дипломатических переговоров, нет жизни собственного царствующего дома и не заключались трактаты, все рассматриваемые нами факты имели свой день и свое значение в её обиходе.

«Хотя образ правления в Финляндии и не парламентарный, — писал Э. Берг, — и вследствие этого представители народа не играли той важной роли, которая выпадала на долю депутатов народа в других странах, тем не менее, отсутствие всякой внешней политики придавало сеймам такое выдающееся значение в развитии края, что имеется полное основание сказать: история Финляндии есть история её сеймов». В этом объяснении местного писателя кроется главная основа нашего деления книги по сеймовым периодам.

Очерк развития науки, литературы и искусства имеется в виду поместить в следующем томе нашего труда.

Если история является наставницей грядущих поколений, то остается пожелать, чтобы сверенное нами прошлое Финляндии помогло установить правильный взгляд на русско-финские отношения и разглядеть хоть что-нибудь в тумане надвигающегося будущего.