История Финляндии. Время императора Александра II

IX. Развитие общественных учреждений

25 января (6 февраля) 1872 года состоялось открытие третьего очередного сейма. Высочайшая речь к земским чинам, прочитанная генерал-губернатором, генерал-адъютантом графом Адлербергом 3-м, от Высочайшего Имени гласила:

«Представители Великого Княжества Финляндского! Мне отрадно приветствовать ваше собрание на урочный сейм при настоящих обстоятельствах, столь утешительных в сравнении с лишениями, тяготевшими над краем вскоре после закрытия предыдущего вашего заседания, когда Финляндия, постигнутая повсеместным неурожаем, по неисповедимой воле Провидения, потерпела небывалый с незапамятных времен голод.

В столь тяжкое время испытаний частная благотворительность выказала, самое трогательное и примерное для всего рода человеческого содействие; но, несмотря на все частные пожертвования, как извне, так и в особенности в самом крае собранные, несмотря на ассигнование из статного фонда чрезвычайных вспомоществований деньгами и продуктами, истощение всех средств вынудило правительство заключить за границей заем в пять с половиной миллионов марок, для приобретения зерна на прокормление сотен тысяч бедствующих и для весеннего посева, но, к несчастью, ни эти меры, ни учреждение значительных общественных работ не отвратили гибельных последствий голода; заразительные тяжкие болезни не замедлили распространиться почти повсеместно, и к душевному Моему прискорбию жестоко испытанное страданиями народонаселение в значительной мере уменьшилось. Возношу с вами усердное благодарение Всевышнему, благословившему в последнее время край достаточными урожаями, которые утолили проникнувшие в сердце народа страдания. Земледелие, торговля, промышленность и личная деятельность вновь оживились, а вместе с тем и экономическое состояние статного ведомства, на столько улучшилось, что доходы его не только удовлетворяли сметным расходам и потребности помянутого займа, но и дозволили полезные для края работы и предприятия: в том числе первое место занимает железная дорога, соединившая столицу империи с главным городом Великого Княжества, на очевидную пользу взаимных интересов торговли и промышленности, деятельностью коих сближаются жители разных местностей. Таковое сближение, способствуя вообще всестороннему развитию, непременно послужит и постепенному рассеянию местных предубеждений и тем самым упрочит чувства приязни и единства, которые Я так искренно желаю видеть непринужденно и дружно вселенными между народами, соединенными под Моим скипетром.

Приняв во внимание безуспешность изучения русского языка в училищах, между тем как необходимость в основательном знании его обнаруживается не только на служебном поприще, но и в практической частной жизни. Я признал за благо ныне повелеть, в связи с преобразованием учебных заведений, вновь ввести в училищах края русский язык в число обязательных предметов.

Вопрос по объявленному Мной в минувшем году, рескриптом на имя генерал-губернатора, предположению о введении в Великом Княжестве общей воинской повинности не может быть ныне предложен на ваше обсуждение, так как мера эта еще не введена в Империи.

Новый сеймовый устав и устав рыцарского дома подробно определяют круг вашей деятельности, а приобретенная вами опытность дает Мне повод надеяться, что вы с успехом в установленный срок окончите предстоящие занятия.

Да послужит ваша добросовестная и усердная деятельность к истинному благу края и к вящшему упрочению взаимного доверия между правительством и народом, на что да благословит вас Всемогущий Бог»!

Ко времени созыва земских чинов, страна действительно успела оправиться после неурожайных годов. «Хорошие урожаи, продолжавшиеся до конца 70-х годов, оживили все отрасли промышленности. Возраставшие доходы казны давали полную возможность постепенно развивать общественные учреждения, согласно требованиям современного культурного положения края как-то по части народного просвещения, по врачебной части, по постройке маяков и проч. Многочисленные проекты, переданные земским чинам на сейме 1872 года, касались почти исключительно постановлений гражданского права и вопросов экономических и финансовых. Лишь со стороны земских чинов возбуждены были политические вопросы в некоторых петициях. Тогда же возник вопрос о некотором расширении прав евреев».

Первым делом сейма 1872 года была подача всеподданнейшего адреса по поводу утверждения сеймового устава. В адресе говорилось: «Ваше Величество с высоким благодушием восстановили основанное на коренных законах совместное действие Монарха и народа, составляющее краеугольный камень нашего государственного устройства».

Вопрос о стеснительной цензуре объединил все сословия в попытках достичь некоторой свободы печатного слова. По мнению сейма, местные власти в своих стремлениях оправдали бы доверие Монарха и страны и принесли бы многостороннюю пользу, а также встретили бы сильную опору в открытом обмене мыслей в свободной печати, и всякое недоверие к властям через это совершенно исчезло. Представители сословий решили просить о дозволении собравшемуся сейму выработать и представить на Высочайшее заключение проект о свободе печати. Во избежание же проволочки при выработке нового законопроекта по вопросу столь обширного свойства, сословия просили составить Высочайшее предположение по сему делу, в главнейших частях согласное с Высочайшим постановлением от 18 июля 1865 года. Но еще в период заседания сейма последовал отрицательный ответ Верховной Власти в рескрипте (от 15 — 27 марта 1872 года) земским сословиям Великого Княжества Финляндского.

«Нам доложена была, — значилось в рескрипте, — всеподданнейшая петиция ваша об издании, по взаимному нашему с земскими сословиями соглашению, закона о печати в Финляндии; но как мероприятия по сему предмету в Великом Княжестве, по законам края, зависят исключительно только от единой Нашей власти, и Мы не имеем намерения уступать ни одного из присвоенных Нам законами прав; притом не усматриваем повода изменять существующее ныне постановление о печати в Финляндии, тем менее, что подобные же основания указаны Нами для печати в прочих частях Нашего Государства, то Мы на помянутую петицию Монаршего соизволения не изъявляем.

Напоминаем, при этом, земским сословиям, что ежели Мы признали возможным обеспечить последовательность политической деятельности народных представителей Финляндии дарованием периодических собраний и права подавать на Наше воззрение петиции, на основании утвержденного Нами сеймового устава, то этим вящшим знаком Монаршего доверия, как и изъяснено в помянутом уставе, ни в чем не изменяется единственно Нам принадлежащее право инициативы по вопросам, касающимся основных законов края, а потому и время, и способ возбуждения таких вопросов зависит исключительно от Нашего благоусмотрения».

Тем не менее, ходатайство земских чинов не прошло бесследно. Уже 6 апреля (25 марта) генерал-губернатор сообщил сенату: «министр статс-секретарь уведомил меня, что Государь Император, при подписании Высочайшего рескрипта, всемилостивейше изволил заметить, что ныне действующим в Финляндии постановлением о печати всякому предоставлена свобода излагать свои мысли и суждения, лишь с ограничением против злоупотреблений, которые, нарушая должное уважение к церкви, престолу, правительству, правде, личной чести и общественной благопристойности, никогда не должны быть терпимы; о чем, во исполнение Высочайшего повеления, мной сообщено ландмаршалу и тальманам земских сословий». В течение целого ряда лет, до конца 80-х годов, повременная печать, без существенных стеснений, могла обсуждать общественные дела края.

Немало времени на сейме уделено было вопросу об учебных заведениях. Сейм выработал петицию, в которой просили о том, чтоб школьное управление было преобразовано согласно проекту 1867 года, и чтоб земские чины имели право высказать свое мнение о новом школьном уставе. По поводу последнего желания, чтоб сейм мог участвовать в законодательстве по школьному вопросу, — ландмаршал ответил, что он, на основании Высочайшего рескрипта от 27 марта не считает для себя возможным войти с таким предложением, потому что Государь оставил за собой право одному решать подобные вопросы. По остальным пунктам не ограничивал права обсуждений.

При рассмотрении дела об учебных заведениях земские чины дружно проводили протест против школьной политики барона ф.-Котена. Этот шаг привел к обоюдным неудачам: ф.-Котена вынудили оставить службу, а новый закон о школах (1872 г.) явился без участия сейма.

Л. Мехелин выступил с предложением, клонившемся к тому, чтобы представители сословий утверждали бюджет края на время от одного сейма до другого, но ландмаршал и тальманы духовного и крестьянского сословия не допустили обсуждения сего проекта.

Помимо указанного, сейм рассматривал вопросы: об учреждении верховного суда, о городском общественном управлении, о преобразовании тюрем, о новом морском уставе, который заменил устав 1667 года, и проч.

Указанные попытки сейма расширить свои права не прошли незамеченными. В Высочайшей речи, оглашенной при закрытии сейма, общее внимание обращено было на слова:

«Объяснив уже перед сим Мой взгляд касательно предметов петиций, подаваемых земскими сословиями, Я признаю нужным при настоящем случае вновь выразить желание, чтобы земскими чинами было на будущее время принято за правило ограничивать свои петиции в указанных пределах, ибо разработка таких вопросов, которые по самому существу дела не могут быть Мной приняты, лишь напрасно увеличивает многосложные ваши работы и кроме того возбуждает несоответственные возражения и несогласия».

Раз начатого дела финляндцы не бросали, не испытав всех средств и путей к его проведению. То же повторилось с проектом преобразования сената. На сейме 1872 г. во всех его сословиях поднят был вопрос о петиции, касающейся учреждения высшего суда и новой должности для контроля над законодательством в суде и в стране. Во всеподданнейшей петиции излагались основания для несменяемости судей в высшем суде, который должен был заменить собой судебный департамент сената, и указывалось, между прочим,. что положение высших судей края должно повести к разработке части формы правления 1772 года (именно § 16). Предлагаемый новый чиновник-контролер, избранный сеймом, обязывался давать отчеты земским чинам о своей деятельности между сеймами. Его обязанность не ограничивалась наблюдением за судопроизводством в высшем суде», он должен был контролировать всех, кроме прокурора сената. Далее делалась такая оговорка: «наблюдение со стороны чиновника от земских чинов может быть ограничено в отношении права контролировать генерал-губернатора». Из этой несколько дипломатической формулировки необходимо заключить, что сейм желал контроля и над генерал-губернатором, но впредь до времени не настаивал на этом. Все эти мысли и планы не были ни новыми, ни оригинальными. Сейм лишь копировал с соответствующих шведских образцов.

Не только в Финляндии, но и в России заходила речь об ответственности высших должностных лиц. Великий Князь Константин Николаевич высказал мысль, что «не худо бы годовые отчеты министров отдавать на предварительный пересмотр государственного совета». Князь Орлов и граф Панин справедливо заметили, что в таком случае министры сделаются ответственными. «Что же в том худого»? — спросил Государь. «Худо то Ваше Величество, — ответил князь Орлов, — что ответственность министров поведет к конституционному правлению». «Впрочем, — продолжал граф Панин, — если Вашему Величеству угодно дать России конституцию, то предполагаемая мера будет хороша». Государь в своем ответе осудил отчеты губернаторов и министров, которые читал с «особенным презрением», так как в них заключалось много лести и были крайне объемисты. Одно было ясно, что Император желал порядка и добросовестности в бюрократическом механизме и имел намерение поставить слуг отечества хоть под какой-нибудь контроль.

Сенату и прокурору сената надлежало высказать свои мнения по петиции сейма. Прокурор И. Ф Пальмен усмотрел, что вопрос об отделении судебного департамента от сената и образование из него высшего суда «не должен требовать никаких дальнейших распоряжений», а по вопросу о контроле за судопроизводством высшего суда он просил ходатайство земских чинов оставить без последствий. В общем собраний сената (14 января н. ст. 1874 года) произошло разногласие. Большинство полагало испросить Высочайшего соизволения на утверждение ходатайства сейма; меньшинство — стояло за оставление его без последствий, в виду того, что сенат, как «политическое учреждение», вполне приспособлено к положению Финляндии, и чтобы преобразовать его нужны более веские основания. Что же касается новой фискальной должности, то она была единогласно отвергнута сенатом. Сенатор Шультен, примкнувший к мнению меньшинства, заметил кроме того, что просьба земских чинов заключает в себе расширение права петиции, и вторжение в область, которая принадлежит одному только Монарху. Комитет финляндских дел 27 февраля 1876 года, вместе с генерал-губернатором примкнули к сенатскому меньшинству. Мнение комитета было 14 — 26 апреля 1876 года Высочайше утверждено.

Статс-секретариат, уведомляя о том, что петиция оставлена без последствий, прибавил, что вместе с тем последовало Высочайшее соизволение на представление каждому сейму отчета прокурора о ходе законодательства и о соблюдении законов за внесеймовый период.

Таким образом сенат сохранил свое прежнее положение. Заменять его коллегиями не имелось, конечно, оснований. Он функционировал вообще исправно, хотя и медленно. За пятидесятилетний период существования сената в нем было рассмотрено 284,415 дел. Иногда он позволял себе произвольные действия, за что и получал соответственные указания верховной власти. В 1858 году министр статс-секретарь просил утвердить распоряжение сената, который своей властью выпустил лишнюю серию облигаций, для покрытия расходов по Тавастгусской железной дороге; Государь 9 — 21 июля 1858 года надписал: «Исполнить, но должен заметить сенату, что ему следовало предварительно испросить Мое разрешение, для чего телеграф представлял все удобства». Когда ходатайствовали о преобразовании хлебных магазинов в Финляндии, Государь (24 апреля — 6 мая) начертал: «Исполнить, причем делаю замечание сенату, что ему не следовало допускать произвольной замены хлебных запасов деньгами, зачем и иметь впредь строгое наблюдение». Затем известен рескрипт на имя генерал-губернатора от 14 — 26 мая 1867 г. Он был вызван недовольством сената на то, что предложение о свободе печати помимо него было передано сейму. «Финляндский сенат до сих пор», писал Император Александр Николаевич, — «никаким законом никогда не был облечен значением и правами существовавшего до 1789 года шведского государственного совета и, следовательно, не мог и не должен был, без особого на то указания, быть признаваем непременным учреждением (как до 1789 года государственный совет) для обсуждения в общем собрании передаваемых Государем сейму предложений».

Конечно, подобные явления представлялись редкими исключениями в долгой службе сената своей родине.

1869 год ознаменовался утверждением сеймового устава, которому придавали первостепенное политическое значение, и потому царская милость была принята ликованием. Но вслед за. радостным настроением, вызванным утверждением нового основного закона, последовало усиленное неудовольствие по поводу преследования печати и придирчивого гонения каждого независимого мнения; такие гонения вошли тогда в систему. Газета «Unsi Suometar», например, запрещена была потому, что она поместила на своих страницах в переводе протоколы одного судебного дела, печатание которых дозволено было судом. Редактор газеты (Ирье-Коскинен) подал жалобу прокурору на финском языке. Жалобу возвратили с указанием, что шведский язык продолжает быть официальным языком страны, а финский язык равноправен с ним только в таких случаях, когда дело непосредственно касается финского народа.

Несмотря на существовавшую цензуру, генерал-губернатор испросил себе особую усиленную власть. В июне 1869 года последовал на его имя следующий Высочайший рескрипт. «Принимая во внимание, что некоторые издания финской периодической печати не только неверным толкованием положения Финляндии относительно империи стараются вводить в заблуждение общественное мнение, возбуждая притязания на такие права, которые не принадлежат сему краю, но и подобными действиями навлекают на жителей Финляндии со стороны прочих подвластных скипетру Нашему стран нерасположение, могущее иметь вредные последствия для Великого Княжества, Мы признали полезным предоставить Нашему генерал-губернатору Финляндии право предписывать о прекращении газеты, временно или вовсе, по его усмотрению».

Этим правом гр. Адлерберг ни разу не пользовался, хотя газета «Helsingfors Dagblad» явно и долго проводила сепаратистские идеи.

Существовавшее постановление о печати от 31-го мая н. ст. 1867 года вызвало большое неудовольствие, которое искало случая высказаться перед троном. 31-го марта (н. ст.) 1870 года гельсингфорсские представители последнего сейма передали в сенат всеподданнейшую петицию Государю о принятии мер к улучшению дел печати. Петиция изложена была на шведском и французском языках и подписана 589 гражданами из Гельсингфорса, Борго, Тавастгуса, Таммерфорса, Фридрихсгама, Вазы, Нюкарлебю, Якобстата и Сердоболя. Одновременно представлены были одинаковые петиции с сотней подписей из Або, Выборга, Гамле-Карлебю и Куопио. Не без основания надеялись, что такое общественное мнение повлияет на Монарха. На другой же день, после подачи петиций в сенат, они были напечатаны в газетах. 8-го апреля (н. ст.) генерал-губернатор получил рескрипт о том, что петиции не будут приняты.

В добавлении к нему, министр статс-секретарь уведомил, отдельным письмом, генерал-губернатора, что Государь чрезвычайно изумлен напечатанием в газетах петиции, которая Ему еще не представлена и о которой Он узнал лишь по слухам. Такое отношение во всяком случае бестактно и неприлично. Вместе с тем Государь узнал, что газеты дерзко нападают на. управление по делам печати, хотя оно того вовсе не заслуживало. При этом Государь сожалел, что в крае, где вообще существуют добрые, честные и правдивые образы мыслей, есть партия, которая, по-видимому, поставила себе задачей возбуждать умы газетными статьями, совершенно непристойными при настоящих обстоятельствах.

Этот случай имел впоследствии отголосок в русской печати, также чувствовавшей тяжелую руку цензуры. В «Голосе» (1871 года № 133) появилась корреспонденция из Гельсингфорса. В заключении редакция говорила, что вполне сочувствовала бы желанию финляндских газет получить большую свободу печатного слова, если бы эта свобода не выходила из пределов прав, дарованной русской прессе.

По этому поводу было указано, что в Гельсингфорсе и других местах происходили сходки без разрешения, лишь по созыву некоторых агитаторов, причем публично обсуждался вопрос о том, что следует предпринять, в виде беспричинной строгости относительно печати. Затем составлялись прошения, которые были публично выставлены для подписи в разных местах. Петиции эти, кроме 3-х или 4-х лиц, известных в Финляндии, подписаны ремесленниками, портными, сапожниками, приказчиками и, наконец, купцами. Если в странах, более цивилизованных и далеко опередивших Финляндию, право произвольных сходок еще не вполне признано, то нельзя думать, чтобы в Финляндии допускалось, кому вздумается, и по какому бы то ни было общественному делу, собирать произвольные сборища для суждения о делах правительственных, хотя бы то и было по предметам, не воспрещенным законом.

Конституционно-монархический дух финского народа не дозволил, однако, приписать наличные цензурные стеснения изменившемуся личному настроению Монарха. В «крае, где вообще царили хорошие, честные и правдивые мысли», тиранию печати объясняли тем, что Монарху не были известны все те мелочи, которыми она была создана и обставлена. Порицанию общественного зинения подвергались те власти, которые искали себе прикрытие за священным лицом Монарха, и предлагали ему издать указы, которые на него возлагали вину за их поступки. Эта система вскоре вызвала движение в общественном настроении, приведшее совершенно не к тому, чего добивались. По обыкновению симптомы волнения прежде всего обнаружились в среде академической молодежи, которая 15-го апреля 1871 года под окнами проф. А. Ф. Нордквиста устроила «кошачью серенаду».

Когда собрался сейм 1872 года, то первый общий его петицией была просьба об узаконенной свободе печати. Государь ответил известным нам уже рескриптом (15 — 27 марта), осуждая земских чинов только за присвоение себе инициативы. Надзор же за печатью. — если не новым законом, то во всяком случае фактически, — был ослаблен. В цензурной строгости едва ли возможно винить генерал-губернатора графа Адлерберга. Ответственность за цензурные тиски должна падать преимущественно на графа Армфельта, недолюбливавшего развязной речи и критики либеральных органов печати.

Цензурной строгости особенно сочувствовал статс-секретариат, откуда продолжали поступать прямые запросы начальнику края, о тех мерах, которые приняты им по отношению к газетам, замеченным в несдержанности. «Helsingfors Dagblad» открыто порицала меры, утвержденные верховной властью, стокгольмская «Aftonbladet» никогда не церемонилась с Россией, но генерал-губернатор ничего этого не замечал, а потому не удивительно, что бодрствовать приходилось министру статс-секретарю. В виду полного нерадения графа Адлерберга, был случай запроса со стороны 3-го отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии. Она вынуждена была обратить внимание начальника края на то, что делалось во вверенном ему крае. «При вышедших (в марте 1876 г.) в Гельсингфорсе газетах приложена была, для бесплатной раздачи абонентам, брошюра Рудольфа Тенгберга под заглавием: «Finlands historiska ställning», содержащая в себе превратные толкования исторических фактов из эпохи присоединяя Финляндии к России и следовавших затем событий до последнего времени. Государь Император Высочайше повелел об изложенном сообщить генерал-губернатору для замечания цензурному управлению о неуместном распространении известной брошюры».

Когда же, напротив, русская печать допускала какую-нибудь неправильность по отношению к Финляндии, граф Адлерберг лично заинтересовывался делом и хлопотал о составлении опровержений или об обуздании провинившихся редакций. Так, например, в июле 1866 года, он писал одному из чипов статс-секретариата. «До сведения вашего превосходительства без сомнения также дошла статья газеты «Голос». Признавая необходимым сделать гласное, но приличное опровержение противу задорных нападений на вверенный моему управлению край, я, с одной стороны, поручил сенатору Снелльману систематически изложить опровержения со стороны финансовой точки зрения, а с другой, занялся лично изложением данных, по-моему достаточно убедительных и справедливых, для опровержения неуместных и необдуманных обвинений».

В 1872 году, когда барон Норденстам исправлял должность финляндского генерал-губернатора, он в письме к графу Армфельту упоминает о том, что граф Адлерберг ему лично сообщил о Высочайше предоставленном ему праве непосредственно запрещать издание в печати статей неуместных и вредных. Так как это повеление вероятно хранится у графа Адлерберга и ему неизвестно, предоставлено ли это право только лично или принадлежит должности генерал-губернатора, он просил для соображений сообщить ему копию, если это право дано генерал-губернатору. На это Армфельт конфиденциальным отношением сообщил, что Государь Император предоставил лично вам, на время исправления должности, право непосредственно запрещать издание газет, периодических изданий и брошюр неуместных или вредных. В 1873 году в газете «Helsingfors Dagblad» (в № 16) появилась передовая статья, которая была задержана, но главным управлением печати пропущена и которую Норденстам нашел крайне неприличной и противной смыслу Высочайшего рескрипта от 27 марта — 8 апреля 1870 года и потому запретил выпуск этого номера. Но считая неудобным, что конфиденциальное отношение хранится у него секретно и неизвестно публике и не может служить руководством для редакций, просил не следует ли опубликовать содержание сказанного отношения. На это ему дан был конфиденциально ответ, что, по доведении о сем до Высочайшего сведения, Государь повелел принятие этой меры отложить до возвращения графа Адлерберга.

Во время исправления должности генерал-губернатора сенатором Норденстамом, цензура особенно проявляла свою деятельность. Такая же перемена замечалась и ранее, при графе Берге, когда, за отъездом его из края, бразды правления переходили в жесткие руки Норденстама. Следовательно, строгостью цензуры финляндцы нередко были обязаны своим же выдвинувшимся согражданам.

«Многосторонний процесс развития, охвативший Финляндию в XIX столетии, распространился и на народные массы и тем самым упрочил жизненную мощь финляндского народа в будущем», — читаем в местном сборнике. Тем не менее, в Финляндии народное образование, в широком значении этого слова, глубоко коренится в прошлом. Грамотность, в смысле уменья читать, усвоена народом уже триста лет тому назад. Финляндия, как и прочие протестантские страны, таким распространением грамотности обязана реформации. В средние века школами заведовала церковь. Даже и после реформации финляндское духовенство, в лице духовных консисторий, сохранило за собой эту прерогативу.

В 1858 году последовал, — как мы уже видели, — указ учредить центральное управление училищ, с подчинением ему всех народных школ, и основать семинарию, с целью образовать учителей и учительниц. Этими двумя важными мерами народная школа в Финляндии, с одной стороны, навсегда освободилась от опеки духовенства, которое здесь, как и в других протестантских странах, всецело заправляло ею и видело в ней не более как вспомогательное средство для церкви, а с другой — приобрела возможность иметь педагогически-образованных деятелей. До этого времени учители как постоянных народных школ, так и подвижных, не получали никакого педагогического образования; специального училища для этой цели не существовало; педагогических журналов и сочинений, оригинальных или передовых, посвященных делу воспитания, также вовсе не было в финляндской литературе.

Шведская школа и шведская литература развивались беспрепятственно. Финнам же пришлось приложить большие усилия, чтобы отвоевать права гражданства для своей школы. «Местная администрация, в которой господами сидели шведы, не внимала стремлениям к образованию со стороны финнов, а лишь чинила помехи в учреждении требуемых учебных заведений с финским языком преподавания, пока глубокие слои населения не стали основывать и содержать эти учебные заведения на свои средства. Училищное управление, ослепленное партийной враждой, не считало нужным в 1871 году для финнов иметь более лицеев, как в трех городах — Ювяскюля, Тавастгусе и Куопио. По мнению местного правительства, было вполне справедливым иметь одно среднее учебное заведение на 400.000 финнов и одно среднее учебное заведение на 22.000 шведов; так обстояло дело еще в 1877 году.

В Гельсингфорсе частное элементарное финское училище было основано в 1869 году, частный финский лицей в Улеоборге — в 1874 году, в Або, Выборге, Бьернеборге, Вильманстранде в 1879 году, в Николайстаде — 1880 году, Таммерфорсе в 1881 году. О финских женских школах, содержимых правительством, не было и речи до шестидесятых годов.

Но движение в пользу финского языка не ограничилось сферой мужских учебных заведений, а отразилось также и в области женского образования. По частной инициативе в 1864 году в Ювяскюля открылось первое финское женское училище. В 1869 году последовало открытие такого же училища в Гельсингфорсе; в Улеоборге, Куопио, С.-Михеле — в 1879 г. Местная администрация, бывшая всецело в руках шведов, целыми годами не отпускала никакого пособия этим школам, несмотря даже на то, что сейм в 1872 и 1877 — 1878 годах указал средства на ик содержание. Местные власти еще не прозрели.

Чтобы поддержать финские школы в Улеоборге учителя первые года давали уроки отчасти бесплатно, отчасти за самое скудное вознаграждение, да и из последнего некоторые из них пожертвовали 1.800 марок в пользу частного лицея в 1878 году. Настойчивость финнов дала хорошие результаты: школы заметно умножились. Даже самые непримиримые из свекоманов вынуждены были признать, что «именно благодаря своим школам фенноманское движение одержало величайшие победы».

Для успешной педагогической деятельности теоретическую и практическую подготовку могло дать лишь особо приноровленное для этой цели учебное заведение. Чтобы удовлетворить этой настоятельной потребности открыто было в 1864 году в Гельсингфорсе нормальное училище, долженствовавшее служить центральным заведением для подготовления будущих преподавателей. Лица, желающие посвятить себя педагогической карьере и сдавшие уже университетский экзамен, для ознакомления с учебным делом, поступают на год в это училище, находящееся под наблюдением профессора университета по кафедре педагогии и дидактики. Слушателям нормального училища назначаются практические занятия и испытания под руководством и контролем четырех старших его преподавателей. Это училище, обнимающее как элементарные, так и гимназические классы, имеет тип совершенно законченного учебного заведения.

«Характерной чертой школьного дела как шведского, так и финского, в Великом Княжестве является демократическое его направление. Плата за обучение взимается весьма умеренная и доступ к образованию открыт для всех сословий. Сыновья и дочери батрака, или ремесленника и богатого землевладельца, капиталиста, или государственного сановника сидят в школе рядом на одной скамье.

«Заботы о народном образовании неминуемо должны были возбудить мысль о создании целесообразной народной литературы и распространении её произведений в народных массах. Действительно в Финляндии организовалось несколько обществ, задающихся такой целию. Старейшими из них является «Общество распространения народного просвещения», начавшее свою деятельность в 1874 году[13]».

В 1872 году, когда в империи министерство народного просвещения занялось реформой подведомственных ему учебных заведений, главное управление училищ в Финляндии также произвело у себя некоторые существенные перемены.

К реформе отнеслись весьма горячо; но около неё столкнулись и схватились представители разных воззрений. Сейм желал, чтобы в столь важном вопросе был выслушан его голос; руководители же администрации не проявили склонности выпустить дела из своих рук.

Беспокойство и недовольство финляндцев школьными порядками усилились с того времени, когда во главе духовной экспедиции сената поставлен был (в 1852 году) барон Казимир фон-Котен — личность, по выражению Эдварда Берга, «ненавистная отечеству». Финляндские писатели не отказывают фон-Котену (р. 1807 года) в энергии и предприимчивости, но он вышел из бюрократической школы князя А. С. Меншикова и его любимца К. Фишера, унаследовав их приемы и воззрения. Барон К. фон-Котен, будучи губернатором в Выборге ознаменовал себя запрещением газет «Kanava» и «Сайма». Имеется основание утверждать, что расположению и доверию князя Меншикова и К. Фишера к фон-Котену Финляндия обязана постановлением. о том, что финский язык воспрещено было в 1850 году употреблять в иных печатных статьях, кроме религиозных и экономических, Высочайшим предписанием от 8 декабря 1851 года о том, что губернаторы могут быть привлечены к ответственности за служебные проступки, и, наконец, проектом разделения Финляндии на два генерал-губернаторства.

Фон-Котен сделался ненавистным. соотечественникам уже тогда (1852 года), когда он вошел в состав комитета, которому поручено было озаботиться попечением о религиозном воспитании юношества. Финляндцы стремились тогда уже к освобождению школы от влияния духовенства и покорность Котена требованиям правительства, конечно, не могла понравиться им. Второй причиной нерасположения к Котену — являлось его открытое русофильство, принявшее «характер мании».

Став в 1852 году начальником духовной экспедиции сената, фон-Котен задумал сделать предварительный доклад Государю об основаниях для общего преобразования элементарных учебных заведений, а затем, не теряя времени, он приступил к выработке проекта нового школьного устава. Сенат пошел за фон-Котеном и таким образом явился устав 1856 года. «По этому уставу учреждались, между прочим, гимназии для гражданских чиновников. Преподавание латинского языка в них отменялось, а русскому и французскому отводилось много времени, причем в старших классах гимназий вводились факультетские деления с преподаванием специальных предметов».

«При Викторе Фуругельме, занявшем место фон-Котена, в сенате были отменены многие существенные положения устава 1856 года: русский язык перестал быть обязательным предметом в высших элементарных школах и гимназиях. Правительство дозволяло и поощряло учительские съезды. Печать распространяла проект новой школьной организации, оживились общественные толки о школьных делах — все в противодействие системе фон-Котена».

В 1855 году фон-Котена отвлекли от заведования учебной частью, назначив его сперва инспектором финских поселенных стрелковых батальонов, а затем, в 1857 году, начальником вновь учрежденной милиционной экспедиции. В 1861 году мы находим его уже членом правительствующего сената империи. Но его тянуло в Финляндию, к деятельности, и в 1869 году он занял должность вице-канцлера Гельсингфорсского университета и председателя вновь учрежденного тогда же главного управления по школьному ведомству, где немедленно приступил к выработке нового училищного устава, не имея на это никаких поручений со стороны правительства. Это административное мероприятие вызывало большое волнение в стране, которое и высказалось во множестве возникших среди всех сословий петиций относительно школьного вопроса на сейме 1872 года. Речи ораторов этого сейма (Ф. Л. Шаумана, А. Мермана и И. В. Снелльмана) в значительной мере были направлены против личности фон-Котена. Главнейшие пожелания, высказанные в петициях этого сейма, таковы:

1) Главное управление по школьному ведомству должно быть преобразовано.

2) Земские чины должны получить право участвовать в школьном законодательстве наравне с государем.

3) Высочайшее объявление (от 30 ноября 1871 года, т. е. появившееся тремя месяцами раньше петиций) касательно преобразования элементарных училищ страны, не должно до времени входить в действие.

«Все эти петиции, — по мнению финляндцев, — старались поставить школьный вопрос на твердую и вместе с тем законную почву. Все основание, на котором зиждется наш теперешний общественный строй, — читаем в той же петиции, — предполагает участие народа, чрез законных его уполномоченных, в удовлетворении тех его нужд, которые наиболее глубоко проникают в его жизнь. Первостепенная нужда такого рода есть дело обучения, касающееся сокровеннейшего ядра жизни нации тем, что этим делом существенно обусловлено направление развития образования подрастающего поколения». «Ни школьный устав 1843 года, ни позднейшие уставы 1856 и 1872 годов, — пояснял проф. Доннер, — не произошли законным путем: они были такого же рода наростами на государственном нашем развитии, как изданные для Финляндии, исключительно административным путем, постановления от 8 сентября 1842 года, касательно гербовой бумаги. В школьном вопросе уполномоченные народа постоянно ожидают возможности воспользоваться правом, которое принадлежит им и по букве, и по духу закона».

Пока на сейме по поводу школьного вопроса изливался поток красноречия, главное управление не дремало. Происходило интересное зрелище: «С одной стороны, — писали финляндцы, — фон-Котен, с несколькими единомышленниками, с опрометчивой поспешностью преобразовывал школу, сообразуясь при этом не с теми мнениями, которые были популярны в стране, и даже не со взглядами отдельных политических партий, а единственно со своими прихотями и фантазиями; с другой стороны, неслись сердечные просьбы всех сословий к Его Императорскому Величеству о том, чтоб он не одобрял «разрушительных» планов школьной администрации. Положение дела становится еще более натянутым и в конституционном отношении значительным, когда узнается, что во время обсуждений земскими чинами школьного вопроса сенат уже представил Его Величеству новый проект всеобщего для Финляндии школьного устава, который поступил к Государю незадолго до окончания сословных прений, но был утвержден уже долго спустя после закрытия сейма».

Фон-Котена поддержали граф Адлерберг и некоторые члены сената. В статс-секретариате он имел друга в лице барона Шернваль-Валлена. Этим объясняется, что 15 марта 1872 года последовал Высочайший рескрипт сейму, в котором напоминалось земским сословиям, что ни в чем не изменилось право инициативы, принадлежавшее Монарху по основным законам края. Государь настолько остался недоволен действиями земских чинов, что в речи, которой закрыт был сейм, Его Величество еще раз выразил желание, «чтобы земскими чипами было на будущее время принято за правило ограничивать свои петиции в указанных пределах».

Сенат, зная о состоявшемся уже Высочайшем утверждении школьного устава, тем не менее, обратился к Государю с представлением о сеймовых петициях по школьному вопросу: «Не соблаговолит ли, — спрашивает сенат, — Его Императорское Величество впредь, при более важных изменениях в школьном уставе, принять во внимание представленные всеподданнейшие мнения сеймовых сословий по этому предмету». Его Величество чрез министра статс-секретаря изволил объявить, что раз школьный устав утвержден, все дальнейшие обсуждения его должны прекратиться. «Но финляндцы не стесняются на следующем же сейме 1877 года вновь утруждать Государя своими петициями по школьному делу, впрочем опять безуспешно».

В борьбе с сеймом, фон-Котен на этот раз победил. Но торжество его было непродолжительным. Армфельт однажды сказал: «Не беспокойтесь о Котене, он обладает свойством сам себя делать невозможным везде». Надо полагать, что общественное мнение, сказавшееся в петициях сейма, повлияло на финляндцев, стоявших ближе к трону, и фон-Котен был признан ими неподходящим в занимаемых должностях. В 1874 году его уволили и он уехал к своей дочери в Мекленбург.

Рядом с описанной борьбой шла другая, также из-за школы. Здесь на одной стороне стояли финляндские власти, а на другой русские. В конце 1869 и в начале 1870 года возник вопрос об открытии русской учительской семинарии в г. Сердоболе. Святейший Синод, не встретив препятствий к осуществлению этого плана, выразил лишь желание, чтобы «все предметы были преподаваемы на русском языке, а на местных наречиях, финском и карельском, были делаемы объяснения, непонятные для учащихся на русском языке». Синод выразил даже желание принять часть расходов на свой счет, главное же содержание семинарии (по 8.140 р. в год), с Высочайшего соизволения, возложено было на министерство народного просвещения. Финляндский сенат усмотрел, что наставление православных исповедников Финляндии в религии и нравственности не будет достигать цели, при преподавании учебных предметов на русском, а не на природном языке населения, именно финском, так как карельский язык есть только его наречие. Генерал-губернатор, граф Адлерберг, полагал допустить преподавание на местном языке в тех приходах, где население не знает русского языка, по крайней мере, на первое время, вменив, однако, в обязанность постепенное его введение. Министр статс-секретарь, граф А. Армфельт, разделил мнение сената и генерал-губернатора. Узнав об этом, синод выразил желание, чтобы в Финляндии по вопросу о языке преподавания были приняты к руководству меры, Высочайше утвержденные 26 марта 1870 года, которые предлагают, для первоначального обучения каждого племени, пользоваться его родным наречием, переходя постепенно к русскому языку. Но гр. А. Армфельт отказался даже обсуждать последствия сих мер, в применение к финляндским православным приходам, ссылаясь на отсутствие у него надлежащих данных. Напрасно синод указывал на то, что меры, одобренные правительством в 1870 году, были уже тщательно испытаны в инородческих местностях России и дали удовлетворительные результаты, например, в Риге, в среде эстов и латышей, которые едва ли более финляндцев знакомы с русским языком. Напрасно также синод говорил, что «религиозное образование православных наших инородцев, и в том числе финнов и карелов, живущих в Финляндии, слишком важно для синода, чтобы он мог предлагать в этом отношении меры, недостаточно испытанные в своей целесообразности». Министерство народного просвещения заявило, что «если со стороны финляндских властей не последует согласия на принятие условий закопа 26 марта 1870 года, то оно сочтет себя не только в праве, но обязанным отказаться от участия в расходах на семинарию из своих сумм». Синод поставил такое же условие для выдачи своего денежного пособия.

Синод и министерство, отказав в денежной субсидии на устройство Сердобольской семинарии, тем самым предоставили финляндским властям свободу действия в указанном деле. Этого только и нужно было местным деятелям.

Коллежский асессор Герман Халлонблад и его жена Елизавета Халлонблад подали всеподданнейшую просьбу о принятии в распоряжение правительства существующей, около города Сердоболя, народной школы, под названием Ситоинской, с принадлежащими ей строениями и землей, а также капиталом в 200.000 марок, который образовался из частных пожертвований. Поводом к всеподданнейшей просьбе послужил отказ общины г. Сердоболя принять в свое ведение означенную школу. При этом Халлонблад и его жена просили о преобразовании упомянутой народной школы в семинарию для учителей народных школ. В то время правительство имело в виду учреждение, подобной семинарии в соседнем городе Нейшлоте, но затем усмотрело более удобным устроить ее в г. Сердоболе, — вместо прежней Ситоинской народной школы — с двухгодичным курсом, с целью образования учителей и учительниц для начальных школ, как постоянных, так и передвижных.

Таким образом, в Сердоболе вместо русской семинарии создалась финская учительская семинария. Вместо русских начальных школ стали открываться в Карельском крае финские школы.

Предстояло введение всеобщей воинской повинности. Это обстоятельство заставило финнов вновь задуматься над судьбой своей школы. «То обстоятельство, что говорящее по фински население принуждено было с большими пожертвованиями открывать и содержать учебные заведения с преподаванием на своем собственном языке, тогда как одновременно администрация на свой счет оплачивала эти образовательные учреждения, предназначенные для шведского населения, все это заставляло озабоченных граждан выжидать того момента, когда благородное обещание Государя будет приведено в исполнение, т. е. когда финский язык н финские учебные заведения поставлены будут в одинаковые условия со шведским языком и шведскими школами. В порядке вещей, что именно в те дни, когда долженствующие отбывать воинскую повинность финны первый раз приступят к жребию, тяжелой становится мысль, что общество не озаботилось доставить возможность достигнуть образования финским детям края в такой же мере, как это сделано для братьев, говорящих по-шведски, и что таким образом святой долг защиты родины разделен между ними неблагоприятно».

Каждый новый успех брался финнами с боя; каждое новое постановление сопровождалось оговорками, дававшими известный простор усмотрению сената шведского состава. По представлении особым комитетом всеподданнейшего отзыва о степени общего развития финского языка и о мере, в которой его можно ввести в учебную программу, состоялось Высочайшее постановление 30 ноября 1871 года, согласно коему в каждом классическом училище преподавание должно производиться на одном только языке, шведском или финском, другой же язык изучается в высших классах как теоретически, так и практически. Сенату разрешено было, смотря по обстоятельствам, определять язык преподавания в реальных классических училищах с тем, чтобы он в народных училищах сообразовался с языком населения.

На сейме 1872 года крестьянское сословие просило принять меры по финскому языку в суде и администрации; но сенат и комитет при статс-секретариате отказались поддержать это ходатайство. Следовательно, часть самих финляндцев препятствовала народному делу.

Но прошло некоторое время и русское правительство, как увидим, дало просимое, проявив тем гуманное и справедливое отношение к бытовым, этнографическим и культурным особенностям инородцев, входящих в состав Империи, «Россия, подобно леднику, на котором хорошо сохраняется летом всякая провизия, обладает способностью сохранять в полной чистоте всевозможные, даже мелкие национальности, ни капли не влияя на их язык, нравы и обычаи. Обрусительной способности у нас пока никакой. Я вас завоевал; я на вас истратился и кровь свою пролил, но я в сущности, человек, добрый и простоватый, извините, что я это с вами сделал... как будто хочет сказать русский человек, являясь завоевателем в чужую страну». В этой черте русского народа кроется и сила его государственности и её слабость.

Русское правительство никогда не препятствовало инородцам сохранить свою национальную личность, свой национальный облик, свой язык, Ровному и спокойному отношению к инородцам способствует самый характер русского народа. «Особенность и сила русского народа в том именно и состоит, — писал К. Д. Кавелин, — что он умеет, оставаясь собой, уживаться со всеми племенами, народами и верами. Таким сделала его история, географическое положение, культурный возраст, и дай Бог, чтобы в нем эта складка осталась навсегда... Русский народ не впутывает ни исповедных, ни племенных предубеждений в оценку людей, и не имея высокой культуры, по одному верному и тонкому чутью действительности, гораздо ближе, чем думают, к понятию о государстве, как нейтральной среде и союзе разноплеменных и разноверных народов. Все наше настоящее и прошедшее направляют нас к таким воззрениям и воспитывают в них от колыбели и до гроба».

«Русский смотрит на все народы, замежеванные в бесконечные границы Северного Царства, — читаем у Хомякова, — как на братьев своих. Лихой казак Кавказа берет жену из аула Чеченского, крестьянин женится на татарке или мордовке, и Россия называет своей славой и радостью правнука негра Ганнибала... Я знаю, — говорит далее А. С. Хомяков, — что нашим западным соседям смирение наше кажется унижением; я знаю, что даже многие из моих соотечественников желали бы видеть в нас начала аристократические и родовую гордость германскую. Но чуждая стихия не срастается с духовным складом славянским. Мы будем, как всегда были, демократами между прочих семей Европы; мы будем представителями чисто человеческого начала, благословляющего всякое племя на жизнь вольную и развитие самобытное».

Россию нельзя упрекнуть в излишествах национальной политики. В завоеванных странах не только оставлялись во всей их силе прежние законы, учреждения, религия, язык, нравы и обычаи, но эти страны поставлялись даже в «привилегированное положение сравнительно с русским населением» (М. Катков). Денационализировать в России насильственно никогда никого не желали. Нигде не услышите речи о подавлении племен чуждого происхождения, а просто обсуждаются меры к возвышению русской народности в государственном, образовательном и экономическом отношениях.

Петр Великий сохранил в 1710 и 1721 годах за Прибалтийским краем сословные преимущества, лютеранскую церковь, немецкий язык в суде и местном управлении. «Бок-обок с органами правительства действовали городские учреждения (т. н. landes staat — земский штат), рыцарские конвенты, ландтаги, ландмаршалы, ландраты и т. д. Церковное управление, хозяйственное управление, школа, дорожное, продовольственное дело — все находилось в руках сословного самоуправления. В крае господствовало особое право (гражданское, уголовное, церковное, камеральное), отчасти немецкое, отчасти римское, отчасти шведское». Когда в 1815 году Польша досталась России, Император Александр I дал полякам самую широкую автономию. Польша получила свой сенат, свою монету, знамя, герб, даже войско. Польский язык сохранился в суде и управлении. Связывало Польшу с Россией — личность монарха, да русский наместник.

Но есть области, в которых государственная необходимость побуждает правительство водворять известное единство. Таковой является, напр., область государственного делопроизводства, в которой немыслимо допустить смесь разных языков. В проведении этого начала в пределах Финляндии не наблюдается, впрочем, должной последовательности. Либеральная односторонность, с которой отнеслись к языку великой империи в начале шестидесятых годов, скоро заставила властей одуматься и дать ему место, более соответствующее его положению. Благодаря царскому заступничеству, русскому языку были вновь несколько открыты двери финских судов и присутственных мест, так как 3 декабря 1866 года установлено было, чтобы названными учреждениями принимались «прошения и бумаги на русском языке». Другим Высочайшим Объявлением (27 апреля 1868 года), в видах поощрения изучения русского языка, финляндским студентам, изучавшим этот язык в Московском университете и кончившим полный курс по юридическому факультету в Александровском университете, предоставлено было преимущественное право на занятие вакантных должностей в финляндском статс-секретариате и канцелярии финляндского генерал-губернатора, хотя закон этот на практике оставался мертвой буквой. Несколько ранее (в 1862 году) барон Рокасовский полагал необходимым постановить, чтобы при замещении управляющих почтовыми конторами и чиновников таможенных и земской полиции в пограничных с империей местах, было обращено внимание на знание ими русского языка. Наконец, в 1871 году (30 мая) последовало еще одно законоположение, дававшее преимущество лицам, умевшим «письменно выражаться на русском языке».

В Высочайшей речи, которой в 1872 году был открыт сейм в Гельсингфорсе, указывалось, что «приняв во внимание безуспешность изучения русского языка в училищах, между тем как необходимость в основательном знании этого наречие обнаруживается не только на служебном поприще, но и в практической частной жизни, Я признал за благо ныне повелеть, в связи с преобразованием учебных заведений, вновь ввести в училищах края русский язык в число обязательных предметов». В 1872 году в Гельсингфорсе учрежден был реальный лицей, для подготовления молодых людей к занятию должностей, сопряженных со знанием русского языка. Постановлено было вместе с тем, что учителями могут быть лица и не финляндского происхождения, а также без свидетельства от гельсингфорсского университета. Для надзора за преподаванием русского языка устав 1872 года назначал одного экзаменатора, хотя не обязательно русского уроженца.

Непоследовательность в постановлениях о русском языке была причиной того, что он не мог утвердиться в школах и сделаться живой существенной частью организма обучения, но всегда считался случайным элементом, почти не имевшим связи с внутренней жизнью и деятельностью школы. Что вводилось одним постановлением, отменялось другим. Едва русский язык успевал пустит некоторые корни, как снова вырывался и затем приходилось начинать работу вновь. Непоследовательность в школьной политике неизбежно отражалась на образе мыслей в крае. Главная же непоследовательность выражалась в следующем: училищные уставы предъявляли все-таки кое-какие требования по русскому языку от будущих чиновников, но делопроизводство в учреждениях Финляндии по прежнему оставлялось шведским, т. е. велось на языке пришлого меньшинства населения края. Русская власть, оставив (после 1809 года) везде шведов-чиновников и шведский язык, тем самым поддержала связь Финляндии с Швецией. «С этим языком и особенно при сохранении шведских законов, Финляндия продолжала считать центром своей общественной и умственной жизни Стокгольм, а не Петербург. Россия, завоевав Финляндию, сохранила и укрепила те связи, которые шведское правительство искусственно создавало, чтобы притянуть финляндский край к Швеции. Все это, конечно, создавало одно лишь отрицательное отношение финляндцев к государственному языку. Пользуясь тем обстоятельством, что делопроизводство оставалось на шведском языке, университетская консистория в 1861 году не без основания указала, что «занятия русским языком повели только к потере времени и труда без соответствующей пользы, так как большинство чиновников не имеет случая и надобности пользоваться своими познаниями в русском языке». А раз только при определении на службу, серьезных и систематических требований по государственному языку не предъявлялось, то вполне естественно, что учащиеся не обращали на него никакого внимания, а экзаменаторы легко выдавали свидетельства, открывавшие доступ к правительственным должностям.

Лиц, сочувствующих насаждению государственного языка в финляндской школе, было очень мало. Барон Котен (в 1872 году), находясь во главе училищного дела, командировал профессора русского языка в Остзейский край, для ознакомления с мерами, принятыми там для изучения этого языка. Весьма хорошо высказался о русском языке некогда Фабиан Коллан, заявив: «Русское образование для нас (финнов) имеет теперь большое значение и мы должны с ним освоиться, ибо благодаря русскому национальному языку, его литературе и всей русской духовной жизни, мы в состоянии будем вполне верно понять наших восточных соседей и ознакомить их с нами, так как это познание и во внешних проявлениях жизни представляется для нас крайне необходимым». В общей массе финляндцев, воззрения Коллана и стремления ф.-Котена являлись не более, как счастливым исключением. Котен находил, что высшее сословие Финляндии — шведское дворянство — по рождению п по своему исключительному положению признано управлять не только судьбами шведской нации, но и по историческому предопределению оно назначено, в силу своей высокой образованности, занять выдающееся место в русской чиновной сфере, а также производить влияние на Россию и Скандинавию, особенно при той возможной политической комбинации, что Скандинавия когда-нибудь станет в федеративные отношения к России. Это воззрение традиционно было распространено среди дворянских семей Финляндии и, как полагали, вело свое начало от известного архиепископа времени Александра I — Тенгстрема. Но для того, чтобы дворянство в состоянии было исполнить свое назначение, ему надлежало вполне ознакомиться с языком той страны, с которой судьба Финляндии неразрывна связана. Без изучения русского государственного языка финляндские дворяне не могли рассчитывать на занятие высших должностей даже в собственной стране и потому ведение её дел пришлось бы уступить тем русским, которые предусмотрительно приобрели познания в местных языках Финляндии. — Как на «memento» ф.-Котен указывал своим соотечественникам на русскую Александровскую гимназию в Гельсингфорсе, которая, по его предсказанию, должна была послужить колыбелью будущих финских государственных мужей (statsman), в случае собственные школы края не будут преобразованы в указанном им практическом направлении. Руководимый этими воззрениями, ф.-Котен в 1872 году, стал хлопотать, чтобы русский язык в учебных планах лицеев занял место, равное с одним из туземных языков. По этому поводу публицист А. Мерман сказал: «финны содрогаются от таких ледяных слов, которые родное ставят на одну доску с чем-то чужим. Мертва та нация, которая относится таким образом к своему родному, и ни один честный человек не стерпит этого». Имя Котена за эту попытку перешло в потомство с дурной славой.

Достаточно взглянуть на карту Финляндии, чтобы понять какое важное значение имеет в деле обороны края запутанный шхерный лабиринт. Их фарватер в состоянии знать только люди, выросшие среди этих островов. Меледу тем финляндское лоцманское ведомство находится вне всякой почти зависимости от русских военных законов и морского ведомства и вследствие этого ключ от морской границы северного Финского побережья и пути, ведущего прямо к столице империи, находится не в русских руках. В интересах обороны государства, конечно, желательно, чтобы эти шхеры служили крепкой опорой русскому флоту в дни его борьбы с могущественным неприятелем. Лоцманская часть Выборгской губернии подчинялась морскому ведомству и состояла на его иждивении. Но в феврале 1857 года и ее подчинили финляндскому лоцманскому управлению, в видах единообразия. Сделано это было с согласия Его Императорского Высочества Генерал-Адмирала. Директор гидрографического департамента (в 1855 г.) находил, что через это соединение «лоцмана старой Финляндии, далеко отставшие от новофинляндских, соединясь под одно управление, скорее переймут от них морскую сметливость и бойкость».

Лоцманское и маячное ведомство (по уставу 9 мая 1870 г.) устроено в виде военного учреждения, что выражается в том, что офицерские его чины носят военную форму и за упущения по службе ответственны перед военным законом. Но все это в действительности обращено в пустой звук. Вся зависимость ведомства сводится к обязанности «сообщать» гидрографическому департаменту морского министерства об изменениях в финляндской лоции. Отсутствие прочной связи лоцманского ведомства с морскими учреждениями империи приводило к значительным недоразумениям. Наконец в 1873 году морское министерство (Краббе) заявило о несостоятельности финляндского лоцманского ведомства к полному обеспечению для военных судов безопасного плавания по шхерным фарватерам.

Государь Император Александр Николаевич тогда же признал необходимым, — как гласит его резолюция от 19 февраля 1873 года: «войти в соглашение с статс-секретарем Великого Княжества Финляндского о подчинении на будущее время лоцманского и маячного ведомства Финляндии, в военно-морском отношении, морскому министерству». В том же году броненосный фрегат «Адмирал Чичагов» сел на мель в шхерах и потому Высочайше повелено было «ускорить движение» дела по подчинению лоцманов. Вице-адмирал Рудаков, тогдашний командир Свеаборгского порта, предлагал всецело подчинить финляндских лоцманов морскому министерству, изъяв их вовсе из ведения финляндской администрации и соединив должность лоц-директора с должностью командира Свеаборгского порта. Особая смешанная комиссия, созванная по Высочайшему повелению под председательством товарища управляющего морским министерством, встретилась прежде всего с настойчивым протестом своих финляндских членов (сенатора Гартмана, доктора прав Циллиакуса и капитана Крогиуса); в поданной ими записке в общих выражениях ссылались на свои «основные законы», не допускающие подчинения финляндского учреждения имперскому министерству. Вместо «подчинения» ограничились «некоторыми улучшениями» и когда, благодаря влиянию графа Армфельта, центр тяжести работ был перемещен в Финляндию, то все кончилось простым контролем со стороны морского министерства за деятельностью финляндского лоцманского ведомства, контролем, сводившимся к взаимному обмену циркуляров.

Более благоприятные результаты достигнуты были в области материальной, так как Финляндия отпустила 500 тысяч марок на промеры, дала 650 тысяч марок на плавучий маяк, выдавала затем значительные суммы на другие маяки. Но финляндцы крепко продолжали стоять на том, чтобы лоцманское ведомство оставалось финляндским учреждением.

X. Период выставки и Турецкой войны

В 1875 г. сошел с политической арены гр. Армфельт. О нем приходилось часто упоминать и это обязывает нас дать характеристику этого деятеля. Современники графа и финляндские писатели многократно подводили итоги его службы и оценивали его заслуги перед родиной. Предоставляем поэтому им слово.

Граф Александр Армфельт один из виднейших деятелей эпохи преобразований в Финляндии. «Гениальностью или даже какими-либо особенно выдающимися служебными способностями он не отличался, а равно не выдавался также ни обширностью, ни глубиной своих познаний». Но он пользовался большим доверием Государя, а в этом едва ли не главный секрет его сильного влияния на политическую жизнь края.

Александр Армфельт был вторым сыном весьма известного в истории севера шведского генерал-лейтенанта, впоследствии русского члена государственного совета и председателя комиссии финляндских дел барона, а затем графа Густава Маурица Армфельта и Гедвиги Ульрики Делагарди, происходившей по прямой линии от Якова Понтуса Делагарди. Он родился в 1794 году в Риге; по словам его — при въезде в город, на мосту. После 2-х летнего учения в Упсале (1810 г.), Александр Армфельт вместе с своим старшим братом был послан в Эдинбургский университет, чтобы там научиться английскому языку. В 1813 году Александр Армфельт записался студентом в Або и, как рассказывают, вскоре сделался львом той эпохи. После смерти отца, он в 1814 году перешел на военное поприще и назначен колонновожатым по генеральному штабу и состоящим при тогдашнем финляндском генерал-губернаторе Фабиане Штейнгеле. Он продолжал военную службу до 1827 года, когда был уволен в отставку с чином капитана гвардии.

Назначен товарищем министра статс-секретаря в 1835 году, а министром в 1842 году.

Граф Александр Армфельт почти 35 лет занимал доверенный пост при Особе Императора по делам Финляндии. В этот период произошли важнейшие перемены в политическом отношении, пережитые Финляндией после 1809 года. Сперва господствовала система, мало благоприятствовавшая проявлению личной инициативы. В деятельности правительства господствовала таинственность, которая только по временам дозволяла совершившимся уже фактам являться пред судом общественного мнения. В царствование Николая I, под ферулой графа Закревского и князя Меншикова, в Финляндии никто не осмеливался возбуждать политических вопросов или думать о реформах. Даже такие лица, как графы Ребиндер и Армфельт, не высказывали прямо своих мыслей, а являлись безмолвными исполнителями повелений Государя.

Николай I назначил Армфельта докладчиком. с повелением «воздерживаться от всяких интриг». В виду этого приказания, а также и вследствие природной склонности, граф Армфельт вообще держал себя осторожно и обдуманно. Во все это царствование он был покорным слугой князя Меншикова и в случае столкновений с каким-либо ведомством, уклонялся от борьбы или обходил затруднения. При Николае I он старался иметь в статс-секретариате русских чиновников, женился на русской, детей крестил в православную веру[14].

С кончиной Императора Николая I, деятельность графа Армфельта совершенно изменилась. «Правительственные акты, кои сделались оплотом национальной финляндской независимости и их конституционного устройства, без которого труды и стремления финского народа остались бы без воздуха и солнца», — контрассигнованы им. Все внешние меры, которые в этот период создали новую жизнь и новую надежду на будущее, в последней стадии были доложены и необходимость их истолкованы Императору и Великому Князю Армфельтом. «Сколь бы могуществен и великодушен ни был правитель, сколь бы ему ни принадлежала преимущественная доля чести в этом великом деле, которое занесется на страницы истории — участие ближайшего советника также займет важное место в летописях. Он мог установить и подавить. Он мог способствовать и благоприятствовать. Он сделал последнее».

Осторожность и тактика графа Армфельта характеризуется следующим случаем. Однажды, подавая графу Армфельту бумаги, подчиненный ему по статс-секретариату спросил, не нужно ли об этом сообщить для сведения в подлежащие ведомства. Он отвечал, что нет надобности и приветливо сказал: «чем меньше нас (т. е. Финляндию и недостатки финляндцев) знают, тем лучше». Армфельт устроил так, что в России ничего не знали почти о Финляндии и не слыхали, так как цензура русских статей об этой окраине держалась в статс-секретариате, да и вообще Армфельт немало содействовал усилению строгости цензуры того времени.

Одаренный от природы здравым умом и в то же время, не страдая претензией на непогрешимость, Армфельт охотно следовал советам и указаниям лиц, патриотизму и опытности которых он доверял (Снелльмана, Нервандера и др.) По этой же причине граф Армфельт, состоя министром статс-секретарем, все время вел обширную переписку с разными лицами в Финляндии, желая быть осведомленным относительно всего, что происходило внутри страны. Он получал от родственников и других близких ему лиц исправные еженедельные хроники, часть которых наполнены были сплетнями и давали материал для хорошо рассказываемых им историй. Желая быть хорошо осведомленным, граф Армфельт высказался в 1857 г. в пользу учреждения вновь комитета по финляндским делам в Петербурге, упраздненного в 1826 году. Занимая ответственный пост, он хорошо понимал, какую пользу мог извлекать из мнений компетентных членов этого комитета, особенно по делам законодательного и административного характера. Армфельт особенно чаровал той обходительностью и теми изящными манерами, которые столь необходимы для людей высокопоставленных, почему ему удавалось осуществить многое, что для иных, менее светских людей, могло бы оказаться не по силам, хотя бы эти последние п обладали более солидными познаниями.

Приемы и качества Армфельта, принесшие столь обильные плоды Финляндии, рекомендуются теперь, как обязательные для министров статс-секретарей. «Первым свойством, необходимым для финляндского деятеля в Петербурге, должно быть уменье войти в хорошие, приятельские отношения к власть имущим лицам». Пользоваться неизменным доверием Монарха, уметь терпеливо подготовлять, выжидать и затем уловить благоприятный момент и хорошо воспользоваться наличным настроением. В оценке качеств министра статс-секретаря среди финляндских писателей прежних и современных нет разногласия. «Мы с полным основанием считали, пишет последний из них по времени, что взаимоотношения обеих стран требуют, чтобы царь и великий князь был единственным русским, который должен и может иметь влияния на финляндские дела». Но события последних лет убедили финляндцев, что не самодержавная власть оберегла их от русских посягательств и проектов нивелировки, а министры статс-секретари и прежде всего «то доверие, которое умели они возбудить к себе». Это доверие давало им возможность использовать обстоятельства на благо Финляндии.

В течение долгого времени, будучи докладчиком Государя Наследника по делам Александровского университета, он имел возможность узнать его «либеральный образ мыслей», сблизиться с Ним и приобрести Его доверие. Со времени вступления Его Величества на престол, граф Армфельт стал обнаруживать свою самостоятельность и давать делам такое направление, какое считал полезным для Финляндии. При первом докладе Ему, уже как Императору, когда Александру II поднесено было для подписания обычное удостоверение финляндских привилегий, Армфельт осмелился доложить Государю в главных чертах образ правления в Финляндии, рассказать о тех надеждах, которые питались финляндцами на введение в действие более полной конституции, обрисовать особенное положение страны в отношении к России и пр. Один из его подчиненных говорил: «Я уверен, что при докладах Государю он ничего не скрывал», но, излагая и объясняя дело, можно высказываться и в одном и в другом духе, а также давать то или другое освещение и направление. Из присущей ему осторожности в делах вытекала и его практика. Если он чего-либо желал достигнуть, то никогда прямо не начинал дела, а предварительно, как бы мимоходом, исследовал почву. Случалось, что исследования возобновлялись и при том не однажды. Закончив их, он приступал к делу. Часто, напр., по делам о монете, сеймовом уставе он устранялся от инициативы, стараясь быть на втором плане, из желания достигнуть цели. Кажется, только однажды он выступил открыто пред Государем против графа Берга, но и тут предварительно действовали и подготовляли дело бароны Котен и Шернваль-Валлен. Во всех других случаях он не был явным инициатором, а предоставлял почин или самому Государю, или представлял дело, как требование силы обстоятельств. В качестве докладчика, он с большой ловкостью пользовался обстоятельствами: заметив, что обстановка не благоприятствовала тому или другому делу, он тотчас переставал настаивать, терпеливо выжидая более удобного момента. «Так, напр., он более трех лет держал в своем портфеле важный вопрос о пересмотре наших законов», — читаем в книге «Oma ma» (стр. 106). Речь идет, очевидно, о своде финляндских законов, каковым делом руководил граф Блудов. «Долго с беспокойством ожидавшееся решение представило, наконец, возможность сохранить законы 1734 года без изменений: пересоздание их по русскому образцу было оставлено». С другой стороны, он никогда не позволял себе резко отвергать предложения, исходящие от других лиц, хотя бы и считал их невыгодными для края, но всегда, в конце концов, успевал повернуть дело так, что окончательное решение вопроса по тем или иным соображениям откладывалось до времени, более благоприятного данному делу. Любимой его поговоркой было изречение «кто выигрывает время, тот выигрывает все». Согласно такому житейскому правилу, он избегал всего, что могло кого-либо оскорбить, он искусно лавировал среди общественных мелей и утесов, выбрасывая якорь при первом противном ветре и подымал паруса при благоприятном горизонте. В Армфельте вовсе не было того, чем так богата была натура его предместника гр. Ребиндера: — железной воли и самостоятельного характера. Армфельт крайне неохотно касался щекотливых тем в письмах, даже к самым приближенным людям, а всегда предпочитал в подобных случаях устный обмен мнений. Искусно пользовался он также советами разных лиц, иногда далеко не одинаковых воззрений. Часто ему удавалось доводить проекты до благополучного окончания лишь при помощи эластичной настойчивости, не впадая в суетливую поспешность. Проведя значительную часть своей жизни в придворных сферах Петербурга и близко ознакомившись с теми трудностями, которые проистекали из особого политического положения Финляндии, Армфельт понимал многое гораздо глубже, чем остальные финляндцы. Заботясь постоянно о том, что бы со стороны финляндцев не допускалось ничего, что могло бы оскорбить русское общественное мнение, а главное ничего, что могло бы вызвать неудовольствие гуманного Монарха, от доброй воли которого в столь значительной степени зависело дальнейшее развитие края, он нередко придавал меньшее значение обстоятельствам и фактам, которые в самой Финляндии считались важными. Ласковый, предупредительный со всеми, он не любил отпускать от себя просителя недовольным, почему нередко давал и такие обещания, которых впоследствии не мог исполнить.

Яркую черту к характеристике Армфельта вносит Снелльман, близко его изучивший. «Когда граф Армфельт посещал меня в гостинице в Петербурге, где я жил, то он мог целый час говорить так откровенно о вещах и лицах, что я иногда столбенел от его откровенности. Ответственность перед Монархом и страной не мала. Но нрав и характер графа не знали такой ответственности, так же как не знали и честолюбия, хотя он и умел поддерживать достоинство своей службы».

18-го апреля 1874 года министру статс-секретарю графу Армфельту исполнилось 80 лет. Этот день был праздничным днем для всей Финляндии. Графу посланы были и адресы, и депутации. Монарх пожаловал ему Андреевскую звезду с бриллиантами[15]. Это чествование было искренним выражением общественного чувства, которое сумело оценить его «дорогую службу» для финляндского отечества. С течением времени симпатии края возросли к Армфельту, а доверие Монарха не прерывалось. В русских и иностранных сферах Петербурга, в коих вращался, он неизменно пользовался уважением и вниманием, как гуманный, дельный и вместе с тем тонкий светский человек.

В других странах, где министры часто меняются, всегда бывает много лиц, которые в состоянии быть их преемниками. Иначе поставлено дело в Финляндии, где качества, кои требуются от высокого призвания министра статс-секретаря, чрезвычайно редки. К счастью Финляндии, она пережила в своем роде исключительные обстоятельства: в течение 65 лет только два финских деятеля занимали этот почетный и важный пост.

11-го мая 1875 года с ним сделался удар. После этого он несколько поправился, но ненадолго. 8-го января 1876 года он скончался. Александр II посетил его перед его смертью. Дела статс-секретариата свидетельствуют, что Государь Император проявил к нему много личного расположения. Граф Армфельт просил, напр., позволения представиться Его Величеству. «Рад буду вас принять в понедельник в 12 ч. в Зимнем Дворце» (22 ноября — 4 декабря 1874 г.) — ответил Монарх собственноручной надписью. Когда врачи исследовали графа Армфельта и рекомендовали уехать на воды, Государь надписал: «Дай Бог, чтобы он мог прожить до весны» (сент. 1875 г.). Граф Ал. Армфельт возвратился в Петербург больной. Донесли Государю и Он начертал: «убедительно прошу графа Армфельта не утомлять себя делами». Узнав о том, что по нездоровью Армфельт не в силах лично представиться Его Величеству — Государь милостиво надписал: «весьма сожалею».

Заместителем гр. Армфельта был избран барон Шернваль-Валлен.

До 1876 года Финляндия принимала только более или менее деятельное участие как в русских больших мануфактурных выставках, которые поочередно устраивались в С.-Петербурге, Москве и Варшаве, так и в некоторых международных выставках по русскому их отделу; но местных больших промышленных выставок, которые знакомили бы всесторонне и полно с характером и строем всей финляндской производительности, до 1876 года в крае не было. По временам открывались только общие или местные выставки одних продуктов сельского хозяйства. В шестидесятых годах, в среде местной интеллигенции, возникла мысль об устройстве выставки, но голод, посетивший край, и другие неблагоприятные обстоятельства препятствовали осуществлению этой мысли. Инициатива устройства первой общей финляндской выставки принадлежит некоторым негоциантам и более крупным финляндским фабрикантам, которые были и самыми деятельными её организаторами. Средства (около 400.000 марок) для осуществления этой мысли собраны были по подписке между теми же лицами, а сенат финляндский пришел лишь на помощь частной инициативе, гарантируя покрытие расходов до 150.000 марок, если они превзойдут эту цифру.

Здание было построено в гельсингфорсском городском саду Брунс-парке из одного только дерева. К началу июля все было готово, и финляндцы нетерпеливо ожидали открытия первой общефинской выставки, посредством которой, — по словам местного сенатора Борна, — Финляндия должна вступить в число европейских стран. На торжестве открытия председатель выставочного комитета, сенатор Борн, прочел на шведском языке отчет по устройству выставки. Хор пропел сочиненную местным поэтом приличествующую случаю кантату. Когда прозвучали последние её ноты, граф Адлерберг произнес краткую речь на французском языке, в которой объявил выставку открытой. Раздались звуки «Vårtland», на флагштоках здания взвились флаги и началась пальба из пушек. Итак, русский генерал-губернатор открыл выставку на языке дипломатов и не озаботился тем, чтобы своды её огласились звуками национального русского гимна. Все это как нельзя более характеризует графа H. В. Адлерберга 3-го.

«Выставка изобразила Финляндию страной вовсе не столь бедной в промышленном отношении, как обыкновенно думали, — писал член русского вольно-экономического общества В. Э. Иверсен. — Я слышал от многих иностранных посетителей выставки, что если бы взять любые 8 коренных русских губерний с гораздо большим населением и пользующихся лучшими климатическими и почвенными условиями, то они не могли бы устроить столь богатую выставку из своих местных произведений».

Выставка явилась экзаменом и отчетом нового курса, а не модным оттягивающим пластырем. Выставка имела ближайшей целью развернуть перед её посетителями успехи в «искусствах и промышленности». Отдел изящных искусств полностью отразил художественный уровень края. На нем преобладал пейзаж кисти Мунстергельма, Линдгольма, Оскара Клейна, Хольмберга, Янсона и др. В пейзажной и жанровой живописи финляндцы сделали несомненные успехи. Были между ними действительные таланты, шедшие по верному пути реального воспроизведения жизни. «Но покуда, — писал русский обозреватель В. И. Ассонов, — творчество их ограничивается лишь изображением местной природы и небольших сцен из народного быта, в других же более трудных отраслях живописи, напр. исторической, они себя еще ничем не заявили». Художественный отдел отличался преимущественно поразительно верными пейзажами местной природы.

Другая часть выставки охарактеризована русскими посетителями также очень сочувственно и в пользу финляндцев. Продукты лесоводства, охоты и рыбной ловли занимали весьма видное место и давали понятие о состоянии лесного хозяйства, но в расположении продуктов не было соблюдено надлежащего порядка. По самому свойству страны, рыболовство и охота составляли не только занятие вынужденное и прибыльное, но и предмет развлечения.

Садоводство, огородничество и пчеловодство были мало развиты в крае, в силу климатических условий страны. Целые груды бумаги и картона свидетельствовали о значительном развитии в Финляндии писчебумажного производства. Действительно, уже в 1866 году Финляндия могла отпустить заграницу на 99.000 руб. бумаги и картона, а к 1875 году стоимость вывоза дошла до 733.500 рублей.

Учебные принадлежности и ученические работы были выставлены 456-ю экспонентами! Это показывает большой интерес к важному делу края.

Русские посетители были стеснены при обзоре выставки отсутствием каталога, который был издан только на шведском языке.

«Финская мануфактурная и художественная выставка в 1876 году составила венец того подвига, который совершил финляндский народ и правительство в последние двадцать лет; выставка явилась доказательством их крепости и силы, их мужества и надежды на будущее. Выставка была тоже своего рода сеймом, на котором громко слышался голос народа».

«Небольшой чистенький и скромный городок Гельсингфорс никогда еще не казался таким оживленным, как за последнюю неделю». На рейде сосредоточилась вся броненосная эскадра под флагом адмирала Бутакова и все отдельные учебные отряды. Все это оживило Гельсингфорс и придало ему своеобразный вид. Гельсингфорс принарядился и ожидал Высоких гостей.

Император Александр II был семь раз в Финляндии: три раза будучи Наследником престола (1842, 1851, 1854 г.) и четыре раза императором (1856, 1863 (два раза) и 1876 году). Теперь он приехал в Гельсингфорс вечером 2 — 14 июля, вместе с Императрицей, Наследником престола и Его супругой, со Своей дочерью Марией Александровной, тогда уже герцогиней Эдинбургской, и многими другими лицами царствующего дома. Дождь несколько мешал общему торжеству, но народу всюду было много в движении. Внутренний рейд до острова Лонэ, равно как и все улицы города представляли алели флагов всех цветов и узоров, преобладал, однако, русский. Банк давал 399, 95 за 100 руб.; в гостиницах русский рубль принимали за 4 марки. «Государь постарел, корона была тяжела, война стояла у преддверия государства. Но он увидел, — писал Топелиус, — успехи своей Финляндии за время мирного своего правления. Он увидел искусство техники, которое в трудные времена должно было заменить охваченные морозом снопы полей. Он увидел в рисунках и картинах неожиданно роскошно распустившийся цветок культуры. Его взор просветлел: он увидел перед собой плоды новой жизни, которую он вызвал в Финляндии, и награждением ему была та неподдельная любовь, которая объяла его со всех сторон».

На другой день погода более благоприятствовала праздничному настроению города. Уже в 8 час. утра жители могли видеть Монарха одного, прогуливающегося по Эспланадной улице. Принимая (3-го июля) членов сената, Государь представил им своего Наследника, с пожеланием, чтоб то доверие, которое всегда господствовало между ним и финляндским народом, продолжалось и в царствование его сына.

3-го же числа Император осмотрел выставку. По осмотру её Государь Император и Наследник Цесаревич изволили посетить русскую Александровскую гимназию, в которой собраны были все преподаватели и до ста учеников. Кроме гимназии Его Величество и Его Высочество посетили военный госпиталь. Во время царского обеда во дворце местные певицы Базилье, Фострём и Энгдаль исполнили лучшие номера своего репертуара. Когда Государь и члены Императорской фамилии показались на балконе дворца, при громких кликах ура, студенты пропели на финском языке русский народный гимн, после этого «Наш край» (Vårtland) и, в честь Цесаревны (Дагмары) — датский гимн. Итератор сказал по-шведски — «благодарю». Вечером Итератор, Наследник с супругой и Герцогиня Мария Александровна посетили шведский театр, а на следующий день большое народное гулянье в Тёлеском парке, где опять исполнялись русский и датский гимны и «Vårtland». Отдельный хор составили воспитанники морского училища. — 5-го июля Государь благоволил отправиться утром по железной дороге в Тавастгус, где в лагере Парола произвел смотр, и в тот же день вернулся в Гельсингфорс, а вечером изволил отплыть на яхте «Держава» в Петергоф. Наследник с супругой остались еще на один день.

Посещение высочайшими особами Гельсингфорса оставило по себе заметное впечатление на местных жителях. Надо сказать, писал русский корреспондент, что до сих пор всегда замечался некоторый антагонизм, существовавший между русским и финляндским населением; правда, этот антагонизм не бил так рельефно в глаза наблюдателя, как это замечалось в Остзейском крае, но, во всяком случае, никто не станет отрицать существования некоторой неприязненности финляндцев к русским. Мы нарочно присматривались к отношениям финляндцев к русским за последние дни и должны сознаться, что замечавшаяся неприязненность, по крайней мере, в это время совершенно стушевалась.

30-го июля (н. ст.) 1876 года, Шернваль-Валлен писал барону К. фон-Котену: «Ты уже знаешь из газет, что царское посещение превзошло всякие ожидания, что все прошло великолепно, что Его Величество остался чрезвычайно доволен порядком у нас, поведением народа и той радостью Его приезду, которую выражали все лица. Удивлялись также тому такту, с каким выступало общество, студенты, которые явились пропеть «Боже Царя храни» в финском переводе; подано не более трех прошений, и те об определении сыновей в военную службу. Эти три памятных дня доставили Ему такое искреннее удовольствие, что Он еще вчера говорил мне о своем полном удовлетворении. Об этом все говорят, даже в русском обществе. Я имел случай (когда переводил посвященные Ему в Выборге стихи Лагуса) обратить Его внимание на то, что за все виденное Им и признанное хорошим на выставке, мы должны быть благодарны Ему и Его правлению в течении двадцати лет; ибо и локомотивы, и механические работы, произведения из майолики, ткани и пр., все относится к тому времени, а также и успехи школ. От удовольствия у него навернулись слезы на глазах, и он в милостивых словах высказал мне свое удовольствие; народный праздник тоже сошел очень хорошо, публика выказала чрезвычайно хорошее поведение, и требовался лишь один полицейский для поддержания порядка и указания мест. Ни один из этих признаков порядка не ускользнул от него, и он сказал мне, что с момента приезда к границе, он встречал одни лишь веселые лица и что в порыве радости везде протягивали ему букеты из полевых цветов. И Императрица была в восторге в первый раз видеть страну. Дагмаре студенты пропели датский гимн; за такое внимание Его Величество просил ее выйти на балкон в знак благодарности. её благодарение не было слышно, потому что пели, но она аплодировала, и это привело публику в восторг. На все посетители обратили внимание. Если б мне вздумалось привести здесь все лестные отзывы, которые мне пришлось выслушать, то конца не предвиделось бы моему рассказу об удовольствии, достаточно прибавить, что прием вполне удался и что Цесаревна третьего дня еще раз мне выразила свое удовольствие, увидев наш край, который она нашла столь схожим с Данией. Великий Князь Наследник сказал своим родителям, что следует ознакомиться с центром края, чтоб иметь понятие о его красотах. Обещано вернуться, и Наследник намерен купить себе имение в шхерах. Таким образом, успех превзошел все ожидания. Видимо Бог нас хранит, воздадим Ему славу, а мы должны быть довольны».

Выставку посетило до 100.000 человек. Через несколько дней после царского посещения наиболее распространенная газета России поместила передовую статью, в которой значилось: «пребывание в Гельсингфорсе возбудило в жителях живейшую радость. 13 лет прошло с того времени, как Государь в последний раз посетил Финляндию». Со времени сейма 1863 г. Государь совершил ряд великих преобразований на благо своих разноплеменных народов. Далее следует выписка из статьи финляндского писателя: «В течении 13 лет наш общий монарх, без сомнения, неоднократно имел случай познать, как тяжело бремя короны. Но для нас утешительно иметь право высказать убеждение, что по крайней мере Финляндия и её жители не увеличили забот своего повелителя и не способствовали усилению для него бремени этих забот. Финляндия может с чистой совестью, искренно и от всего сердца приветствовать своего Императора и Великого Князя при настоящем его посещении; население в праве питать уверенность, что оно честно стремилось к исполнению своих обязанностей, как граждан своей страны, а также по возможности и тех обязательств, которые вытекают из отношений родины к великой империи. Во все продолжение нынешнего царствования, неизменно наслаждаясь полнейшим внутренним спокойствием, Финляндия употребила это время настолько с пользой для себя, что, — как о том свидетельствует нынешняя выставка, — умела довести развитие земледелия, промышленности и торговли до удовлетворительных результатов, не смотря на суровые почвенные и климатические условия». «Финляндия, — прибавляет «Голос», — действительно доказала свою политическую зрелость в умении пользоваться широкими правами и преимуществами ей дарованного конституционного самоуправления».

Судьба родственных России славянских племен на Балканском полуострове всегда привлекала внимание и сочувствие русского парода и правительства. Из этих племен в 60-х годах сербы, румыны и черногорцы добились некоторой самостоятельности; не такова была участь славян в Боснии, Герцеговине и Болгарии. Здесь турецкий гнёт и произвол царил во всей своей необузданности, вызывая частые отчаянные восстания жителей, доведенных до крайности. В 1874 году вспыхнуло восстание в Боснии и Герцеговине. Пламя его охватило скоро соседние Сербию и Черногорию, Славянские комитеты поддержали инсургентов волонтерами, оружием и деньгами. В ряды сербской армии потянулись тысячами русские добровольцы, и, наконец, командование над ней перешло в руки генерала Черняева. Последовало вмешательство держав Европы.

«По мере развития и осложнения событий, Европа, — замечает князь Гогенлоэ, — начинала терять голову. Англия со страху обезумела, а Италия тщилась выудить что-нибудь для себя из мутной водицы». Наиболее беспокойства и нервности проявила европейская дипломатия в конце 1876 года. В ноябре лорд Биконсфильд держал речь на обеде лорда-мэра, в Гильдхалле Лондона, которая была вызывающего характера по отношению к России. «Англия, — говорил он, — не та страна, которой приходится задуматься выдержать две или три кампании за правое дело». За правое дело Англия сумеет принять борьбу, которая не окончится раньше, чем она не получит удовлетворение. Двадцать четыре часа спустя Монарх России дал свой достойный ответ в речи, произнесенной в Москве, Искреннее желание Императора Александра Николаевича ограничиться нравственным давлением на султана не дало никаких результатов. Общественное мнение Англии склонялось на сторону турок, не смотря на сильную оппозицию Гладстона. В России в набат бил М. Катков. За войну подавал свой голос и русский представитель в Константинополе граф И. П. Игнатьев. Москва была воодушевлена славянофилами, Россия приняла живейшее участие в страданиях её братьев по вере и по происхождению. На поход в Турцию стали смотреть, как на «святое призвание». Миролюбие Императора Александра II оставалось вне всякого сомнения и по всей Европе быстро пронеслось успокоительное его слово, сказанное в Ливадии лорду Лифтусу: «je nirai jamais à Constantinople (Я никогда не пойду на Константинополь)», но ему пришлось считаться со стихийным движением среди его подданных в защиту порабощенных славян.

Турции была объявлена война. По многим причинам Александр II не мог питать никаких иллюзий и решился на этот шаг с большой неохотой. Он отдался внутренним реформам своего обширного царства. Новая система всеобщей воинской повинности не была еще вполне проведена, и армия находилась в переходном состоянии. Равновесие в финансах едва было восстановлено после тяжелой Крымской войны. Перевооружение армии новыми малокалиберными ружьями системы Бердана далеко еще не было окончено. Черноморский флот, восстановленный в 1871 году, не успел возрасти еще в могучую силу. Наличных железнодорожных путей для России было недостаточно. Государь все это сознавал. В его памяти оставались еще свежи печальные события Крымских дней. Он глубоко сочувствовал людским страданиям и с горестью принужден был согласиться на войну. Война эта была начата «не по расчету, не из материальных выгод или честолюбивых политических замыслов, но в силу чувства, заглушающего всякие посторонние побуждения, из чувства христианского, чувства человеколюбия, того чувства, которое охватывает всякого честного человека, при виде вопиющего зла».

Русский план кампании состоял в одновременном нападении на Европейскую и Азиатскую Турцию. Дунайской армией (в 250,000 чел.) командовал великий князь Николай Николаевич; во главе Кавказских войск (60.000) встал великий князь Михаил Николаевич. В апреле 1877 года совершился переход через Дунай у Зимницы против Систово. Передовой отряд генерала Гурко захватил Тырново, перешел Балканы. Генерал Криденер овладел Никополем. Путь к Константинополю был, однако, прегражден Сулейман-пашей. В то же время Осман-паша оттеснил русских из Виддина и занял сильную позицию в Плевне. Положение русской армии оказалось весьма стеснительным. Потребовались большие подкрепления. И только в сентябре удалось взять Ловчу, а в ноябре, после третьего отчаянного штурма, сломить Османа-пашу в Плевне.

В Финляндии все отдавали полную справедливость стараниям Императора достичь решения вопроса мирным путем. О настроении, господствовавшем в Финляндии, можно судить по следующему эпизоду. Доктор И. И. Берг выступил в духовном сословии сейма с весьма красивым и симпатичным предложением. Его петиция гласила: Финский народ в течение 70 лет пользовался покровительством и выгодами присоединения к империи и имел бесчисленные доказательства величайшей заботы его Монарха; при таких условиях финский народ не может остаться равнодушным зрителем совершающегося всемирного события. А поэтому сейму надлежит от имени финского народа сделать пожертвование. Духовному сословию следовало бы, в виду сего, ходатайствовать о Высочайшем соизволении на отпуск из чрезвычайных податей и иных средств, на содержание больных и раненых воинов один миллион марок, которые предоставить потом в распоряжение Его Величества. Эта петиция не была принята в сословии горожан, где 26 голосов высказалось против 14. На долю инициатора предложения, доктора Берга, выпало много суровых суждений за то, что он своей петицией «поставил представителей Финляндии в неловкое положение». С одной стороны опасались ложных толков; с другой — предполагали, что представителям сейма придется прибегнуть к таким мерам, которые со временем могут привести к нежелательным последствиям. Хотя Берг не очень обращал внимания на общественный вихрь, тем не менее, пересуды, которым подверглось его доброжелательное предложение, побудили его выйти из состава сейма. Кончилось тем, что земские чины ассигновали один миллион марок на призрение больных и раненых воинов. Государь повелел благодарить их, а деньги передать в Красный Крест.

Но, помимо этого, Финляндии пришлось принять некоторое активное участие в ходе дел на Балканах. Финский гвардейский батальон, вместе с русскими гвардейскими полками, отправлен был на театр военных действий. С 1840 по 1860 годов л.-гв. финский стрелковый батальон содержался в числе 1000 строевых нижних чинов, а потом состав был уменьшен до 840 человек. Пополнение убыли в его рядах производилось вербовкой или наймом на 6 лет. Перед походом 1877 года нужно было наполнить ряды 240 рекрутами и спешно обучить их необходимейшему в военном деле. После предварительной публикации, вербовка пошла успешно. Желавших поступить на службу было более, чем требовалось. Из офицеров в батальоне 90,5% были учениками Финляндского кадетского корпуса. Батальон содержался на средства Великого Княжества. Но на время похода установлено было, по Высочайшему повелению, чтоб ему ежемесячно выдавалось из походного казначейства по 10.000 рублей звонкой монетой, с тем, конечно, что эта позаимствованная сумма будет пополнена по окончании кампании.

25 августа 1877 года батальон выступил из Гельсингфорса. Государь в телеграмме выразил уверенность, что батальон «в настоящую кампанию, как и прежде, покроет свое знамя славой». Корреспондент венской газеты «Presse», описывая впечатление, полученное им при наблюдении русских войск, отметил: «Но самый чудный вид представляли финны. Только что прибывший сюда финский гвардейский стрелковый батальон шел для прикрытия гвардейской артиллерии. Четыре недели назад эти люди отправились в поход с родины и, не смотря на продолжительный путь, они были так бодры, веселы и довольны, что невольно чувствовалось весело с ними». В Горном Студене Государь с блестящей свитой встретил батальон и повелел ему, при следовании к биваку, играть «финский национальный гимн». Под Горным Дубняком батальон побывал в деле. В его рядах в этот день находилось: 18 офицеров и 806 человек нижних чинов. Упорный бой сказался для финских воинов в потере 119 человек, из коих 24 было убито, а остальные 95 ранены. Все исполнили свой долг с полным самоотвержением. — 22 октября Государь, подъехав к батальону, обнял командира батальона Рамзая и милостиво сказал офицерам: «благодарю вас, господа, вы сделали то, что я от вас ожидал». Нижние чины также удостоились царского спасибо. После того батальону пришлось принять участие еще в нескольких незначительных стычках при деревне Правце, Ташкисенон, Дальным Кимарцем, Враждебной. За верную службу в эту кампанию батальон удостоился получить преимущества старой гвардии. Весь поход батальона продолжался 8 месяцев[16].

С того времени, как заговорили о заступничестве Англии за Турцию, в крепостях Финляндии закипела работа. Началась спешная постройка укреплений и вооружение их. Результаты этой деятельности были наглядны и осязательны. Крепость Свеаборг приведена в такое состояние, что она сделалась почти неприступной. В особенности старательно укрепили остр. Рейган, лежавший ближе всех к Гельсингфорсу. Еще сильнее вооружен остров Скапсланд или Александровский. Но, как известно, не пришлось применить все эти дорого стоящие пушки и батареи к делу. Вместе с приостановкой вооружений расформированы были также управление обороны и крепостная дивизия. Начальником обороны состоял адмирал Бутаков. Благодаря его энергии, заботам и знанию дела, работы по обороне шли успешно. Что касается до крепостной дивизии, то она просуществовала только на бумаге, так как из трех крепостных батальонов формировать полков надобности не предвиделось, хотя начальник дивизии и его штаб были уже назначены.

Много русские сделали крупных и малых ошибок во время кампании и много было неудач. Но рядом с такими фактами, как продолжительное пребывание под Плевной, как неудача второго периода действий передового отряда, — военная история навсегда сохранит память о блистательной переправе через Дунай, о решительных действиях передового отряда по захвату горных проходов, о легендарных боях на Шипке, о сказанном переходе через Балканы, с пленением одной турецкой армии и рассеянием другой, о штурме Карса, о стойкости Рущукского отряда, об обороне Баязета и многих других подвигах. Это целый ряд красноречивых фактов, которые история сохранит в долготу веков, в свидетельство, что наши войска от главнокомандующего до солдата заслуженно добыли военные трофеи. Всегда будет памятна эта война не только в славянском мире, но и в мире любви, света и правды; миллионы освобожденных христиан и их потомки будут вечно вспоминать Царя-Освободителя и русских воинов-крестоносцев, на костях которых создалась свобода дотоле презренных турецких рабов. Осенят себя крестным знамением православные славяне и призовут Божие благословение на тот народ, который кровью своей и достоянием своим завоевал им свободу. «Здравствуйте, братья-славяне, на родной и свободной славянской земле!» — сказал Царь-Освободитель, и его историческое слово не забудется.

Сан-Стефанский договор 19 февраля 1878 года, помимо своей прямой цели — освобождения Балканских славян от позорного турецкого ига, — принес России кое-какие утешительные результаты. Вмешательство Европы, ревниво следившей за успехами России, Берлинским трактатом значительно сузило размеры этих результатов, но все же они остаются довольно значительными. Россия приобрела придунайскую часть Бессарабии и пограничные с Закавказьем турецкие области с крепостями Карсом, Ардаганом и Батумом, обращенным в порто-франко. На Берлинском конгрессе Россия «не сделала торга ни из своих жертв, ни из своих успехов». Русский народ подчинил свои «права победителя высшим интересам общего мира и солидарности народов. Жертвы его принесли плоды, принесут их еще больше в будущем».

На юге гремели орудия и лилась кровь; на севере устроено было культурное торжество в честь мирной науки. В 1877 г. университет в Упсале праздновал свой четырехсотлетний юбилей. Представителями Российской Академии наук были Я. К. Грот и генерал А. В. Гадолин, — знакомые со шведским языком. От петербургского университета поехал известный химик Д. И. Менделеев. Харьков. Дерпт (Юрьев) и др. также имели своих представителей. «Академия желала, — как сказал в своей речи Грот в Упсале, — не только доказать свое давнишнее уважение к заслугам великих ученых Швеции, способствовавших к развитию науки в Европе, но также засвидетельствовать то высокое мнение, которое господствует в русском обществе относительно шведской образованности. Известно, что еще Петр Великий умел ценить общественное устройство Швеции, и что оно послужило ему образцом при учреждении коллегий... Но самым лучшим доказательством того уважения, какое приобрела у нас шведская культура, может служить покровительство, оказываемое нашими великодушными монархами, с самого присоединения Финляндии, законам, нравам и образованности этой страны, которым отдает справедливость всякий, кто беспристрастно судит о них...»

«Пользуясь случаем высказать от имени моих соотечественников искреннейшее желание, — заключил Грот свою речь, — чтобы оба разноплеменные народа севера теснее между собой сблизились, чтобы между ними установился более живой обмен мыслей и знаний, произведений искусств и промышленности»... Столь же тепла была речь представителя Гельсингфорсского университета 3. Топелиуса. «Родина моя не должна остаться без органа на этой трибуне, которая сделалась международной... От своих боргоских могил (недавно скрывших навеки Рунеберга и епископа Шаумана) и от гулких раскатов пушечных выстрелов на Балканах мы пришли к вам — сказал поэт-профессор — порадоваться процветанию Швеции, славе Упсальского университета; мы пришли от народа, трудящегося только над началом своего развития, к народу со старинной историей, старинной культурой, и с честью охраняющему эти сокровища для грядущих поколений. Прекрасная будущность, представлявшаяся вашим и нашим отцам, как марево или далекий сон — время, когда воин вложит свой окровавленный меч в ножны, когда уврачуются раны и человеческий дух будет в состоянии свободно предаться высокому и идеальному подвигу, это время уже 60 лет продолжается в Швеции, под защитой великодушных и просвещенных венценосцев, при содействии полного силы и доблестного народа. Мы благодарим Швецию и Упсальский университет за радостный и увлекательный пример богатого всестороннего развития, которым этот край опередил окружающие его народы и, в частности, наш, имевший честь в течении столетий идти рука об руку со Швецией. Нам, согражданам университетской науки, принадлежит царство духа, не знающее границ и неразделяемое морем, а потому я прошу позволения выразить благопожелание великому общему труду и вашего, и других народов на пользу европейского просвещения и для усовершенствования человечества. Пусть мирные завоевания одного народа всегда будет славой, утешением и благом всех других, и этим-то желанием, в настоящий торжественный час, приветствую я, от имени своих соотечественников, древнюю Швецию и древнюю Упсалу».

Значительный исторический интерес представляет также свидетельство знаменитого Д. И. Менделеева об упсальских днях. «Шведы и вообще скандинавские народы — датчане, норвежцы — хорошие друзья русского народа, — писал он в своей корреспонденции из Стокгольма (от 9 сент. 1877 года). — Они забыли прежнюю вражду. Они ждут от России много хорошего. Знают они, что русский народ питает братское расположение к своим близким северным соседям, понимают, что Финляндия служит звеном нашего сближения, что после освобождения крестьян Россия твердо пошла по пути дальнейшего развития... Скандинавские народы, едва ли не самые просвещенные во всем мире (таков результат статистики и таково мнение многих мыслителей), ждут и ищут случаев теснее сблизиться с Россией не как с сильным соседом, могущим быть полезным при новом столкновении с другими соседями, а как с государством, народ которого должен играть благую роль в успехах цивилизации... В Упсале нашлось много горячих почитателей Тургенева и других русских литераторов». «Король, узнав во мне русского, — продолжает Менделеев, — заговорил по-русски. Это были слова приветствия и радости видеть близость русских и шведских ученых. Затем по-французски, король припомнил тот сочувственный прием, который встретил в России и, прощаясь, опять по-русски, выразил сожаление, что не может свободно говорить на языке дружественного соседнего народа.

Профессора проводили студентов общим, невольно вырвавшимся и повторившимся восклицанием: «да здравствуют упсальские студенты!». (Vive les etudiants d’ Upsala!). С радостью повторяю это теперь еще раз и от души желаю видеть в России такое же свободное выражение народных чувств, какое видел в Швеции».