История Финляндии. Время императора Александра II

I. Окончание Восточной войны и подготовление к преобразованиям

19 февраля 1855 года Император Александр II вступил на Всероссийский Престол.

В годину тяжелых испытаний пришлось молодому (38 л.) Монарху принять державу. «Дым неприятельских крейсеров был виден из окон Петергофского дворца». Военная сила половины Европы и с суши, и с моря осаждали изолированную Империю; западная дипломатия строила новые козни; в честность намерений мирной конференции, созванной в Вене, никто не верил. Союзников Россия не имела. Все хотели унизить ее. Политическое положение было критическое, но не безвыходное... Случалось, что несчастья являлись хорошими советниками для наций: после Йены началась заря новой жизни Пруссии; под Наваррой заложено было единство Италии. Севастополю суждено было явиться купелью искупления России и поворотным пунктом в её истории.

Манифест 19 февраля 1855 года возвестил всем подданным, что новый Царь дал священный обет иметь всегда единой целью благоденствие отечества, что он будет стремиться утвердить Россию «на высшей ступени могущества и славы».

По дремавшей России «пробежала дрожь пробуждения». Ее озарил светлый луч надежды на лучшее будущее; оживились взоры миллионов подданных, воскресло доверие к власти.

Оживилась и Финляндия. Все как будто вздохнули свободнее и хотя война еще продолжалась, но в обществе уже послышались голоса тех, которые, сознавая прежние ошибки и злоупотребления, желали разных реформ в строе народной жизни.

«История говорит властителям, — писал В. А. Жуковский, — будьте согласны с вашим веком, идите с ним вместе, но ровным шагом...» Тот же воспитатель Цесаревича Александра Николаевича внушал царственному отроку: «уважай закон и научи уважать его своим примером; закон, пренебрегаемый царем, не будет храним и народом... Люби и распространяй просвещение... Народ без просвещения есть народ без достоинства... Уважай общее мнение — оно часто бывает просветителем монарха... Уважай народ свой: тогда он сделается достойным уважения». И Александр II вырос в любви к добру и в уважении к человечеству.

Другой наставник, Сперанский, преподававший законоведение, говорил Цесаревичу: «...Но пределы власти.., поставленные извне государственными договорами, внутри словом Императора, суть и должны быть для него непреложны и священны». Молодой Государь, которому Сперанский успел вдохнуть смутное стремление к либеральным реформам, видимо, был преисполнен желания удовлетворить новым требованиям и зародившимся надеждам.

Личными своими свойствами вновь воцарившийся Император очаровывал всех, хотя, по признанию его воспитателя Мердера, проявлял в молодости некоторую слабость воли. «Наследник престола известен был в Финляндии, как человек просвещенный и человеколюбивый, — читаем в записках одного финляндца. Но в России и во всей Европе его считали за человека нерешительного и уступчивого».

При восшествии Императора Александра II на престол, Ему было, по установленному порядку, поднесено к подписанию Высочайшее «удостоверение» о сохранении прав Финляндии, дословно списанное с прежних удостоверений. Государь, зачеркнув в нем слова «по конституциям», не подписал акта, а велел заготовить другой с тем, чтобы взамен зачеркнутого слова было вписано «по постановлениям». «Первый оригинал с зачеркнутыми словами я сам видел, — записал один из близких к гр. Армфельту лиц. В конце 1873 года, — продолжает тот же современник, — я слышал от графини Армфельт, жены министра статс-секретаря, рассказ её мужа, что при первом поднесении означенного акта к подписанию он сказал Государю: «Sire, si Vous ne voulez pas être un Monarque constitutionnel, ne signez pas» (Сир, если вы не хотите быть конституционным монархом, не подписывайте). — Что это верно, я вывожу также из того, что не раз слышал от самого Армфельта, когда он восставал против бестактности своих земляков, указывая на то, что от воли Государя зависит сохранить Финляндии права; если при восшествии на престол Государь нз подпишет акта, то и прежних прав Финляндия иметь не будет».

В своей обширной записке, составляющей нечто в роде отчета или дневника за известный период, гр. Армфельт признается, что, на второй же день вступления на престол Государя, имел случай изложить Монарху основы политического устройства Финляндии и «надежды населения».

Акт, подписанный 19 февраля — 3 марта 1855 года, гласит:

«Божией Милостью, Мы, Александр Второй, Император и Самодержец Всероссийский, Великий Князь Финляндии и прочая, и проч., и проч.

Объявляем чрез сие: Что произволением Всевышнего вступив в наследственное обладание Великого Княжества Финляндии, признали Мы за благо сим вновь утвердить и удостоверить Религию, Коренные Законы, права и преимущества, коими каждое состояние сего Княжества в особенности и все подданные, оное населяющие от мала до велика, по прежним установлениям до ныне пользовались, обещая хранить оные в ненарушимой и непреложной их силе и действии; во уверение чего и сию Грамоту собственноручным подписанием Нашим утвердить благоволили».

В тот же день, за собственноручной подписью Императора и за скрепой министра статс-секретаря гр. Армфельта, отправлен был следующий рескрипт исправляющему должность генерал-губернатора Финляндии: «Подтвердив Манифестом Нашим от сего числа права и преимущества, дарованные Великому Княжеству Финляндскому Блаженные памяти Государем Императором Александром Павловичем и впоследствии утвержденные в Бозе почившим Любезнейшим Родителем Нашим Государем Императором Николаем Павловичем, Мы исполнили сие с душевным удовольствием, воспоминая о тех многих знаках неизменной преданности и признательности Финляндии своему Государю и благодетелю, которые услаждали благое Монаршее Сердце Нашего незабвенного Родителя. Поручаю вам объявить это всем финляндским Нашим верноподданным».

5 и 6 марта (н. ст.) присягали на верноподданство в Гельсингфорсе и в остальных частях края по мере того, как появлялся в местности манифест. Затем в Петербург отправилась депутация, состоявшая из одного представителя от каждого сословия, частью для того, чтоб выразить сожаление о смерти Государя, частью для приветствия нового Монарха с восшествием на престол.

В память Императора Николая I в университете устроили траурное торжество (sorgefest), продолжавшееся два дня (27 и 28 апреля н. ст.). Произносили речи ректор Рейн и по латыни — В. Лагус; пели кантату сочинения Сигнеуса и впервые раздалось публичное слово на финском языке.

Смена царствования сопровождалась большими переменами в администрации края. Генерал-губернатор князь А. С. Меншиков фактически уже ранее оставил свою должность, исполняя сперва обязанности чрезвычайного посланника в Константинополе, а затем — главнокомандующего в Крыму. Князь Меншиков, будучи одновременно генерал-губернатором Финляндии и морским министром Империи, жил постоянно в Петербурге, где имел при себе частную Финляндскую канцелярию, которой заведовал выслужившийся из кантонистов малообразованный К. И. Фишер, а в Гельсингфорсе — помощника, сперва генерала Теслева, а по смерти его — генерал-лейтенанта Платона Рокасовского.

«Относительно кн. Меншикова, — читаем в воспоминаниях одного современника, — я до сих пор не могу составить себе ясного представления, кто имеет более прав на внимание истории, — сам ли он, или его пальто». Меншиков посещал край только тогда, когда у него являлось желание провести в летнее время несколько дней или недель в его прелестном имении Аньяла, расположенном на берегу моря». С уходом князя потерял всякое значение его любимец тайный советник Фишер, которого прозвали monsieur Touche-à-tout.

После князя Меншикова предполагалось отделить гражданскую часть от военной и, поручив первую Рокасовскому, вторую вверить Николаю Муравьеву, но, вследствие осложнившихся обстоятельств на Кавказе, Муравьева послали туда, и в руках Рокасовского нераздельно остались все отрасли финляндского управления. В начальники штаба к себе Рокасовский избрал Норденстама. Этого места добивался Герштенцвейг и для предварительных объяснений с Рокасовским прибыл в Гельсингфорс, где распространил разные неблагоприятные слухи, ходившие о Норденстаме в Петербурге. Рокасовский, тем не менее, отклонил домогательства Герштенцвейга. Во время Восточной войны должность Нюландского губернатора занимал Лангеншёльд. И Нор деистам, и Лангеншельд были ярые финляндские патриоты; обоих пожаловали званием барона. Норденстам вообще был осыпаем наградами и получал хорошую аренду.

Когда Рокасовский, еще ранее официального ухода князя Меншикова, представлялся Императору Николаю и просил об увольнении, то Государь сказал, что доверяет ему и велел оставаться на месте. Рокасовскому, кажется, ставилось тогда в вину непроизводство смотров и пристрастие к кабинетной работе. Герштенцвейг, по возвращении в Петербург, стал интриговать против Рокасовского и тогда назначили Берга, оставившего по себе не особенно благоприятные воспоминания в Эстляндии, где он командовал войсками. Назначение это последовало совершенно неожиданно для Рокасовского.

В декабре 1854 года П. И. Рокасовского назначили членом Государственного Совета. Оставаясь с 1848 года по 1854 год отчасти помощником, а отчасти исправляющим должность Финляндского генерал-губернатора, Рокасовский добротой, спокойствием, прямым и честным характером успел приобрести в Гельсингфорсе значительное расположение финляндцев, в особенности же дворянства. При прощании ему поднесли благодарственный адрес, а сенат просил Государя оставить его в числе финских граждан. 30 декабря Рокасовскому пожаловано было баронское достоинство, потому что он имел ранее какое-то непризнанное баронство. Его записали в списки финляндского рыцарского дома.

Пост генерал-губернатора занял генерал-адъютант Ф. Ф. Берг, который успел до вступления в должность оказать некоторое влияние на дела Финляндии. Генерала Берга считали более способным, чем Рокасовского и так как война с западными державами продолжалась, то единство власти генерал-губернатора и командующего войсками в одних руках признавалось особенно необходимым для успешной обороны края. 14 января 1855 года он вступил в отправление новых своих должностей.

По словам самого Ф. Ф. Берга, — записанными П. П. Карцевым, — его карьера началась бойко и порывисто. Заслышав о наступлении Наполеона на Россию (в 1812 г.), Берг покинул старший курс Дерптского университета и на последние гроши, в жидовском фургоне, дотащился до Вильно. Деньги вышли и он с котомкой за плечами, а местами и с сапогами на палке, босой, питаясь до Ковны булкой и двумя кружками пива в день, пробрался в авангард, к екатерининскому генералу Эссену, который определил его в Калужский полк, но затем взял с собой в Ригу, когда был назначен туда генерал-губернатором. Случилось так, что к Двине подошел неприятельский отряд. Решено было атаковать его, чтобы избавить Ригу от опасности. Прапорщик Берг, переодетый чухонцем, три ночи бродил вдоль правого берега Двины, отыскивая брод. Атака кончилась удачно и Эссен послал Берга с донесением к Государю, который находился в Финляндии. На второй станции от Выборга Берг встретил Государя и здесь, — в виду того, что плохо говорил по-русски, — получил разрешение доложить о ходе дел на французском языке. Бойкого юношу перевели в колонновожатые.

Дальнейшая его военная и административная карьера была сделана быстро. Он отличился в сражении при Остроленко, вел переговоры с поляками о капитуляции Варшавы в 1831 году, имел важные дипломатические поручения к берлинскому и венскому дворам. В 1849 году Берг состоял при австрийском главнокомандующем Гайнау, причем вел себя весьма странно, помогая австрийскому генералу в интриге против князя Паскевича, очевидно, желая уронить его во мнении Государя, и, вероятно, успел бы в этом, если б Государь менее знал своего старого слугу. «Во всех действиях Берга, — писал Паскевич, — я видел в нем австрийского генерала с австрийским самолюбием, приверженного Австрии и её войску и враждебного всему русскому и мне». Разгневанный интригами Берга, Государь послал ему письменно «полновесного дурака».

Казалось, можно было считать его служебную карьеру оконченной навсегда и, действительно, несколько лет он находился не у дел.

Но началась Крымская война и Берга назначили сперва командующим войсками в Эстляндию, а затем в Финляндию — с чрезвычайными полномочиями.

Не успел еще генерал Берг оказать новых военных подвигов, как Император Николай неожиданно скончался. Все в первое время были в недоумении, как пойдут дела и в состоянии ли новая власть избавить Россию от бедственной войны. Все чувствовали, что прежняя сдерживавшая сила уже не существует.

Берг понял веяния нового царствования и сразу применился к эпохе реформ. «Лавры войн и парадов гр. Берг заменил мирной деятельностью, — пишет С. Фуругельм, — и теперь бывший эстляндский феодал пожелал проявить себя сторонником прогресса». Финляндские порядки и вожделения оказались ему, как лифляндскому дворянину, ближе к душе, чем русские государственные интересы, с которыми он вообще считался лишь настолько, насколько того потребовала его карьера, служившая ему во всем главной путеводной звездой. По словам близко знавшего его Снелльмана, «граф Берг был лифляндец по образованию и по воззрениям, а потому у него не могло возникнуть желания устроить в Финляндии русскую пропаганду». Бергу, которому князь Паскевич во время венгерской кампании написал, что «генералу русскому надобно знать по-русски», разумеется, не могла прийти охота проводить русские идеи во вверенной ему окраине.

От природы Берг наделен был живым умом и большой энергией. Этот «дипломат в службе», не смотря на глубокую старость, говорил: «нет стариков, а есть только люди ленивые». — От помощников он всегда отказывался, находя, что «назначение помощника равносильно приказанию укладывать чемоданы».

Внешность этого замечательного человека описана многими современниками. Ряд блестящих зубов, черный парик, накрашенные брови и усы, накрашенные щеки, вата, округлявшая грудь, — показывали, сколько искусственного было в его наружности. «Берг в мундире и Берг в халате представлял из себя двух совершенно разных людей, — писал близкий к нему чиновник (Филиппеус). Отсутствие волос скрывалось целой системой париков, чрезвычайно искусно сделанных. От времени до времени он менял парики, в определенном порядке, смотря по длине волос». Быстрый, интеллигентный взгляд, никогда не отдыхавший язык, постоянно жестикулировавшие руки свидетельствовали о внутреннем огне. Слова легко переливались целыми каскадами, а новые мысли и планы возникали ежеминутно. — Какой контраст с туго думающим и медленно двигающимся простоватым финном! Гр. Берг обладал изумительной работоспособностью. Его адъютанты и курьеры находились в постоянном разгоне. «Все необходимо изменить, переделать» — говорил он. Не понравилось ему общее настроение в крае в период войны, и он принялся изменять и переделывать самое общественное настроение. «Неутомимый в ходьбе и езде, он спал по ночам каких-нибудь два-три часа, а если чувствовал себя утомленным посреди дня, то звал своего Ивана и приказывал ему разбудить себя через восемь минут. Затем он садился в кресло и моментально засыпал. Ровно через восемь минут являлся Иван и приносил платок, слегка смоченный в воде; Берг протирал им свои глаза и садился за работу — свеж, как утро!»

Главное внимание общества и правительства естественно приковывала к себе война. Неприятель пытался охватить Россию со всех сторон.

Успехи союзников на севере в течение лета 1854 года были весьма незначительны и ограничились разрушением и захватом двух небольших островных крепостей: Котки (Роченсальма) и Бомарзунда, брошенных на произвол судьбы среди моря. Почему наши войска при самом начале войны не очистили этих жалких укрепленных пунктов, которые ни в каком случае не могли быть удержаны, да и вообще не были способны к сопротивлению — это останется вопросом, на который Берг впоследствии ответил коротко: «по глупости».

К кампании 1855 года русские приготовились плохо, хотя деятельность проявлена была весьма значительная.

Вновь назначенный в Финляндию главнокомандующий энергично готовился к встрече неприятеля, имея в виду его высадку, хотя представлялось малоправдоподобным, чтобы враги отважились предпринять, в серьезных размерах, высадку на финляндский берег — по крайней мере, до тех пор, пока Швеция оставалась нейтральной. К тому же их сухопутным силам было слишком много дела в Крыму. Между тем, сколько-нибудь значительные действия на материке северного театра войны, или диверсия на Петербург, требовали таких сил, какими союзники не располагали.

Вошло в обычай смотреть на важную должность крепостных комендантов, как на синекуру для генералов-инвалидов, которые вследствие каких-либо телесных недостатков становились неспособными парадировать на Марсовом поле во главе своего полка или бригады. Подобными инвалидами-воинами были снабжены все финляндские крепости. «Комендант Бомарзунда, Бодиско, был глух и, вдобавок, стар. Комендант Котки, Свенторжецкий, был совершенно дряхл. Высокий, худой и сгорбленный, он напоминал собой вопросительный знак без точки. Комендант крепости Свеаборга, Альтфатер, представлял из себя совершеннейшую развалину: он хромал на обе ноги и без посторонней помощи не мог встать с места[1]».

Рекруты, присланные для пополнения войск в Финляндию, оставляли желать многого.

«В отношении вооружения войск дело обстояло весьма плачевно. Кремневые ружья солдат были стары и тяжелы; число пуль на человека до крайности ограничено. Но что было всего хуже, так это порох. Однажды, когда прибыл назначенный для Свеаборга транспорт с порохом, пишет очевидец, я увидел, что генерал (впоследствии граф) Баранцев, командовавший артиллерией в Финляндии, идет ко мне на встречу в величайшем возбуждении и горячо жестикулирует руками. Заметив меня, он воскликнул взволнованным голосом: «Идите сюда, посмотрите, что за порох нам прислали!» Действительно, это был не порох, а скорее какая-то пороховая пыль, которая от сырости свалялась в комки, твердые как камень, величиной с кулак и даже голову. Однако и в таком почти совершенно негодном к употреблению материале ощущался крайний недостаток; поэтому, чтобы не жечь понапрасну этого так называемого «пороха», артиллерию и пехоту не решались обучать стрельбе».

Со дня открытия навигации (1855 г.) английские и французские корабли вновь явились в Балтийское море и блокировали Финляндию. Под начальством английского адмирала Ричарда Дондаса находилось 62 вымпела и 1.640 орудий. Французский адмирал Пено привел с собой 8 разных судов. Неприятельский флот, видимо не имея определенного плана кампании, бесцельно парадировал перед Кронштадтом и Ревелем, приближался в разных местах к берегам, расстреливал телеграфные домики, производил фуражировки, захватывал мелкие суда. У Ганге (24 мая 1855 г.) произошла маленькая стычка ничтожных отрядов, вызвавшая большую переписку, вследствие злоупотребления англичан белым парламентерским флагом. 13 — 25 июня произведено было разбойничье нападение на город Раумо. 1 июля неприятельские баркасы, пытавшиеся пройти Тронгзунд, были отброшены нашими отрядами. 9 — 21 июля небольшая английская флотилия потревожила Фридрихсгам. 14 июля англичане грабили Котку. — 21 августа их отразили от Гамле-Карлебю.

Главная деятельность союзного флота проявилась у Свеаборга, который он бомбардировал (начав 28 июля) в течение 45 часов кряду, взорвав несколько складов, уничтожив огнем все деревянные постройки и выведя из строя убитыми 62 и ранеными 199 чел. Адмирал Коломб считает это бомбардирование «самым большим из всех когда-либо предпринятых с моря», и, тем не менее, повреждения, причиненные Свеаборгу, оказались крайне ничтожными.

Канонерские лодки и так называемые «блиндированные плавучие батареи» (впервые появившееся изобретение Наполеона III), заняли первую боевую линию, и вся армада, в составе 86 вымпелов, выстроилась в три ряда, на одинаковом расстоянии (около 2¹/₂ морск. милей) как от береговых батарей, так и от Свеаборга — расстоянии, которое почти вдвое превышало дальность выстрелов самых дальнобойных наших орудий. Нет ничего удивительного поэтому, что и Берг, да и все остальные ожидали, что для открытия дела неприятельская эскадра должна будет несколько продвинуться вперед.

Столь неясные представления существовали у нас относительно вооружения врагов!

«При такой точке зрения, сам собой возникает вопрос, что же делали наши дипломаты и военные атташе в течение многих лет, предшествовавших Крымской кампании? Какие донесения представляли они Петербургскому кабинету.

«На самом то деле не только мы вообще совершенно не были подготовлены к войне, но и наши высшие военные власти, как напр. Берг, не имели достоверных сведений о вооружении неприятеля. Это не замедлило обнаружиться при первом же выстреле, сделанном соединенной неприятельской флотилией: 28 июля 1855 года эскадра не приблизилась, как этого ожидали, но открыла огонь с той самой позиции, которую она заняла при своем прибытии.

«Я не в силах описать того по истине адского грохота, который теперь начался и длился без перерыва целый день, писал в своих воспоминаниях очевидец. Укрепления Свеаборга служили главной мишенью бомбардировки и, надо сказать, мишенью достаточно обширной для того, чтобы не один выстрел не пропадал даром. Наши крохотные бомбы, все снабженные фитилями и выбрасываемые при помощи вышеописанного бесподобного пороха, падали в воду приблизительно на половине того расстояния, с которого нападающие громили нас своими семипудовыми снарядами; среди этих последних многие были снабжены ввинчивающимися медными ударными трубками — также нововведение, нам неизвестное и, как не замедлило обнаружиться, принятое только во французской артиллерии.

«В первый день бомбардировки около часу пополудни произошла ужасная катастрофа. С того места на скале, где мы столпились вокруг Берга, устремив все свое внимание на крепость, мы, — продолжает очевидец, — вдруг увидели, что один из неприятельских снарядов влетел в самую середину главной батареи. Снаряд разорвался — и вслед затем в Свеаборге раздался неописуемый, подобный громовому удару, грохот, сопровождавшийся взрывом, при чем ясно видно было, как масса людей взлетели на воздух. Сами враги, казалось, были изумлены: они внезапно приостановили бомбардировку. Вся катастрофа продолжалась не многим более одной минуты, но нам эта минута показалась вечностью.

«Скоро явился посланный от генерала Баранцева с рапортом. Непосредственно позади орудий большой батареи была расположена длинная, уцелевшая еще от времени шведского владычества и утвержденная на деревянных столбах, жестяная крыша, под которой были сложены пирамиды начиненных бомб. Неприятельский снаряд воспламенил одну из этих бомб; остальные взорвались сами собой. Каким-то чудом (начальник артиллерии) Баранцев и (комендант) Сорокин, находившиеся на месте катастрофы, не потерпели ни малейшего вреда.

«По этому поводу позволительно предложить вопрос: неужели не было самой непростительной небрежностью оставить несколько тысяч бомб под защитой простой жестяной кровли, и при том на месте, которое, в случае открытия враждебных действий против Свеаборга, неизбежно должно было послужить первой мишенью для выстрелов?

«С наступлением ночи, чудесной летней ночи, бомбардировка прекратилась и была заменена конгревовскими ракетами. Я долго сидел на высокой скале перед городом, с флигель-адъютантом Скобелевым, отцом покорителя Геок-Тепе, и мы занимались подсчетом ракет: неприятельская эскадра пускала их, средним числом, по 60 штук в час.

«Пять гранитных скал, на которых покоится крепость, конечно, не могли быть разрушены. Это очень хорошо понимали и сами союзники, почему уже на следующее утро, вскоре после восхода солнца, эскадра отплыла с тем же величавым спокойствием и в том же порядке, как и пришли. Если французы и англичане двухдневной бомбардировкой, которая вероятно стоила им колоссальных издержек, достигли весьма незначительных результатов в чисто военно-практическом отношении, то все же она послужила для их правительств удобным предлогом отпраздновать блестящую победу и опубликовать в газетах известия, которые по хвастливой, баснословной лжи превосходили все вероятия».

Огромные жертвы союзников далеко не искупались теми ничтожными выгодами, которые они извлекли из кампании в Балтийском море. «Великолепный флот» вернулся с весьма сомнительным триумфом. Зажигательства же и грабежи англичан надолго обесславили их. Наполеон признал, что за 1854 — 1855 года «союзники еще не совершили ничего важного в Балтийском море», почему собирались на следующий год разрушить Кронштадт.

С приходом неприятельской эскадры, из Гельсингфорса началось настоящее переселение народов. Тысячи мужчин, женщин и детей в беспорядочном бегстве устремились за город, в лес, расположенный в нескольких верстах от Гельсингфорса. Только немногие имели возможность захватить с собой самое необходимое.

«Все это многочисленное население расположилось в лесу лагерем, причем большинство — даже без куска хлеба. Положение сделалось прямо критическим, когда, спустя несколько часов после ухода неприятельской эскадры, небо заволокло тучами, и дождь начал лить на землю потоками. Ужас населения был, однако, до такой степени велик, что оно ни за что не хотело возвращаться в город: никто не соглашался верить, что опасность миновала. Нюландский губернатор Лангеншельд, выехавший к беглецам, тщетно прилагал все старания, чтобы их образумить; Берг, с своей стороны, выслал целый обоз подвод, и, наконец, после долгих уговоров, удалось водворить перемокших беглецов в их жилища. К чести гельсингфорсского населения, а также дисциплины войск, следует сказать, что в течение этих дней, когда столько домов стояли открытыми и покинутыми, но далеко не пустыми, не было совершено ни единой кражи. По крайней мере, ни об одной не было заявлено властям».

Политическое испытание, выпавшее на долю финляндцев, они перенесли стойко и спокойно. Пожертвования на военные нужды поступали с разных сторон. Сенат выразил желание построить на счет казны 40 канонерских лодок. При университете был открыт «военный факультет». Постойная и подводная повинность исполнялись аккуратно. Отношения к русским войскам были нормальные; население встречало и провожало их радушно. «Если некоторые из жителей Аланда во время занятий неприятелем этих островов, по малодушию и коварным внушениям врагов, изменили своему долгу и присяге, — как писал генерал-губернатор в начале 1856 года министру статс-секретарю, — то в то же время многие из них оставались непоколебимыми в этом отношении и показали собой пример полной преданности законному правительству». Говоря об измене, начальник края, очевидно, имел в виду поведение некоторых лоцманов, которые предложили свои услуги союзникам, по проведению их кораблей в шхерном лабиринте. «Семья не без урода». Дурные и безнравственные личности нашлись среди финляндцев, но в общей массе населения края они составили, хотя крупное и печальное, но все-таки не более как исключение. Вообще же финский народ оставался верен своему законному Государю и исполнил долг, вытекавший из факта принадлежности Финляндии России.

Когда война миновала, генерал-губернатор граф Берг громко засвидетельствовал, что каждый исполнил то, что требовал от него долг. «Вся администрация совокупными силами сделала все, что можно было сделать для содействия защите края... Все терпеливо перенесли испытание. Во многих местах побережья крестьяне добровольно вооружились. Дух местных войск был прекрасен».

Убытки, понесенные Финляндией во время войны, были довольно значительны. Более всего пострадали флот и торговля. В ноябре 1858 года министр статс-секретарь доложил Государю, что во время войны было сожжено неприятелем 35 судов, 34 — захвачено в разных местах и 3 секвестрованы в английских портах. Сюда не включены, конечно, мелкие суда (менее 10 ластов), боты и лодки. Таким образом, из 545 судов Финляндия потеряла 72 судна. Вследствие увеличения военных расходов и сокращения таможенных поступлений, финляндская казна понесла всего убыток в 3.931.937 р. (по исчислению же сенатора Гартмана только 2.568.945 р.). Следовательно, война 2 легла значительным бременем, но не была разорительна для Финляндии.

Узел военных и политических дел находился, конечно, в Севастополе. Искусство Тотлебена временно сдерживало еще неприятеля, но ряды доблестных защитников города редели: второе бомбардирование вывело из строя более 6,000 человек. Князь М. Д. Горчаков, сменив бездеятельного и неспособного кн. А. С. Меншикова, имел намерение действовать «с терпением и осторожностью» до прихода подкреплений. Австрия вела себя крайне сомнительно. Между тем наши враги получили подкрепление. Нерешительный Канробер передал начальствование над французской армией настойчивому Нелисье. Успех явно стал клониться на сторону союзников. «Положение безвыходное», писал наш главнокомандующий. Защитники Севастополя покрыли себя неувядаемой славой за девятимесячную небывалую осаду. Россия и Европа отдавала им справедливость, но, тем не менее, приходилось думать об отступлении. Штурмы еще отбивались; дух героев изредка вспыхивал яркими подвигами, но силы заметно таяли. М. Д. Горчаков стал выражать разные опасения и колебаться. Плохое предзнаменование... Неприятель тем временем возобновил убийственный огонь. Тотлебен был ранен, Нахимов убит. Верки осыпались; резервы не приходили, гарнизону не хватало времени исправлять бреши и заменять попорченные орудия. Император внушал своему вождю предпринять что-либо решительное, чтобы «положить конец сей ужасной бойне». Решено было наступление со стороны реки Черной. Но сражение было проиграно (4 — 16 авг.). До этого печального дня у нас оставалось 43,000 пехоты, у врагов — 60,000. Мы потеряли при атаке 8,000. Государь, тем не менее, продолжал ободрять Горчакова. Лично храбрый генерал оказался слабым и нерешительным военноначальником. При таких условиях трудно было рассчитывать на успех в Севастополе. 25 августа (ст. ст.) бомбардировка возобновилась. «Севастополь в пламени», «держаться долее не было никакой возможности», писал главнокомандующий. Ежедневный урон достиг до 2,500 человек. За последние 28 дней осады в Севастополь было брошено 1,500,000 снарядов. Неприятель двинулся на город со всех сторон. Малахов курган перешел в его руки. Русские очистили многострадальный Севастополь. Врагу достались одни пылающие развалины.

Южная сторона бухты была оставлена. Наши войска подались назад. Перейдя на северную сторону, они остановились. «Не унывайте, — писал Царь главнокомандующему, — а вспомните 1812 год и уповайте на Бога. Севастополь не Москва, а Крым — не Россия!»

«Падение Севастополя нанесло тяжелую рану народному самолюбию».

Государь поехал в Москву, где, под его председательством, происходили военные советы. Затем он отправился в Одессу, Очаков и Николаев, который тут же стали укреплять, и, наконец, переехал в Крым, в Бахчисарай, где поклонился Севастополю в землю и долго со слезами молился о павших в бою.

Генерал-адъютант Н. Муравьев порадовал Россию взятием Карса. Этим завершились бранные дела, «несчастные по результатам, но все же славные для русского оружия».

Государь желал мира.

Наполеон выразил склонность вступить с ним в прямые сношения. Между Англией и Францией возникали несогласия о дальнейших целях войны. Но существовало еще одно более важное обстоятельство, побуждавшее союзников сложить оружие. «Каково — спрашивает Наполеон в собственноручном письме королеву Викторию, — наше военное положение?» Давая ответ на поставленный вопрос, император французов писал: «у вашего величества на востоке, кажется, 50,000 человек и 10,000 лошадей; у меня 200,000 человек и 34,000 лошадей. У вашего величества громадный флот в Черном и Балтийском морях, у меня также почтенный, хотя и менее значительный... И что же! Невзирая на эту грозную силу, для всего мира ясно, что хотя мы и можем причинить России много зла, но не можем побороть ее собственными нашими средствами, без посторонней помощи. Итак, что нам делать?»

Самолюбие Наполеона должно было удовлетвориться крымскими успехами. Из уст в уста дипломаты начинали поэтому передавать условия возможного мира. В Вене испугались непосредственных переговоров между Францией и Россией. Началась интрига и волокита переговоров.

Особое совещание высших сановников Империи внушало Государю необходимость прекращения войны. Надежд на успех у этих советников не оставалось. Помощи извне не ожидалось. Швеция примкнула к западным союзникам. Отклонение условий, предложенных союзными державами, грозило разрывом с Австрией. За ней, вероятно, последовала бы Германия. У неприятеля более были развязаны руки, чем у России. Родилось также опасение за окраины. «Области, присоединенные к Империи около полувека тому назад, — говорил граф Киселев в заседании Совета, — не успели еще слиться с ней. Глухое недовольство распространяется на Волыни и в Подолии агентами польской эмиграции. Финляндия тяготеет к Швеции. Наконец Польша восстанет как один человек»...

Так смотрели на дело в известных сферах, и этот взгляд принят большинством писателей, разбиравшихся в запутанном вопросе, в котором делается до наших дней много предположений и допускается много догадок. Другие оценивают события иначе и произносят более строгий приговор. Во главе их стоит известный историк C. М. Соловьев. Выслушаем и его заявление. Он писал:

«По громадному наследству пришлось уплатить страшный долг, заключить постыдный мир, какого не заключали русские Государи после Прута. В этом первом акте выразился характер нового властителя и его положение, его окружение».

«При восшествии Александра на престол, внешние дела были вовсе не в таком отчаянном положении, читаем в записке современника и историка C. М. Соловьева, чтобы энергичному Государю нельзя было выйти из войны с сохранением достоинства и существенных выгод. Внутри не было изнеможения, крайней нужды; новый Государь, которого все хотели любить как нового, обратясь к этой любви и к патриотизму, непременно вызвал бы громадные силы; война была тяжела для союзников, они ждали её прекращения, и решительный тон русского Государя, намерение продолжать войну до честного мира непременно заставили бы их попятиться назад. Не было сделано попыток новых политических комбинаций».

«Но для этого, — продолжает наш известный ученый, — кроме широты взгляда, необходимы были смелость, способность к почину дела, энергия. Их недоставало у нового Императора, как у одного человека», а около не было, к сожалению, ни одного из мужей силы умственной и нравственной. Вокруг него были люди, привыкшие только «льстить и поддакивать, говорить одно приятное, для заискивания доброго расположения и ласки».

Сильные энергией, способностями, самостоятельностью люди были уничтожены системой Николая. Отыскать таких людей для повой деятельности был совершенно неспособен преемник Николая. Судьба же не послала ему Ришелье или Бисмарка[2]».

В феврале 1856 года уполномоченные России находились уже в Париже. 18 — 30 марта был подписан Парижский мирный договор. Важнейшие соглашения парижского трактата имели целью лишить Россию исключительного положения и преобладающего влияния на Востоке. Турция признана была равноправной с другими европейскими государствами в международных отношениях. Черное море провозглашено нейтральным. Россия уступила часть Бессарабии. Особой конвенцией Россия обязалась, кроме того, не возводить укреплений на Аландских островах.

Какую же пользу принесла Крымская война врагам России? Они «даром потратили воду с мельницы». Союзникам война стоила 159,200 чел. и 4,157 мил. франков чрезвычайных расходов. Россия потеряла 110,000 чел. и 4,000 мил. франков чрезвычайных расходов.

Первое известие о мире Государь получил при возвращении из поездки в Финляндию. Война прекратилась, и Государь в манифесте (19 марта 1856 года) выразил свое искреннее пожелание совершенствования России в деле её внутреннего благоустройства; «правда и милость да царствуют в судах её; да развивается повсюду и с новой силой стремление к просвещению и всякой полезной деятельности». Россия кровью своих сынов, погибших на развалинах Севастополя, расписалась в несостоятельности своего гражданского быта и военного строя. С наступлением мира началась эра внутреннего обновления. «Все человеческие учреждения... имеют свои возрасты, свои степени возвышения и понижения своего развития». Отжившие учреждения вредны... «Многие формы производства русских дел сделались такими глубокими колеями, в которых вязнет и лишается движения всякая мысль и мертвеет всякая жизнь... Время новое, и в новое время нельзя оставаться со старыми привычками... В новых обстоятельствах необходим и новый образ действия»... — писал историк Погодин.

В политике новый курс оповещен был в циркуляре 21 августа (2 сентября) 1856 года, разосланном канцлером Горчаковым. «Император желал жить в добром согласии со всеми правительствами... Царь обещал посвятить свои заботы благосостоянию народа и употребить на развитие его ресурсов все свои силы, отвлекаясь к делам внешним лишь по стольку, поскольку это будут требовать кровные интересы России». В этих словах манифеста Россия усматривала политическую программу нового царствования.

Защитники Финляндии понемногу оставляли свои укрепленные позиции, расположенные по береговой полосе, и возвращались домой. В Або в честь гренадерского стрелкового батальона после обычного молебствия на церковной площади, с приветствием представителей горожан, устроен был завтрак «в благодарность батальону за понесенные труды».

Затем последовал ряд мероприятий, направленных к облегчению военной службы и тех тягостей, которые пали на страну в период войны. Уже в мае 1856 года состоялось объявление об уменьшении числа солдат. К лагерному сбору уволено было до одной трети, причем резервные войска были совершенно упразднены. Высочайшим манифестом, состоявшимся в декабре 1857 года, повелевалось оставить 9 поселенных батальонов, проникнутых военным духом, способных владеть оружием и принести пользу краю распространением «порядка и доброго нрава». Чтобы не лишать земледелия и других промыслов рабочей силы, численность каждого из поселенных батальонов в мирное время приказано было ограничить в 320 чел. Для побережной охраны созвали боцманов в шхерах Абоской губернии и из них составили морской экипаж на поселенной основе.

Затем (в марте 1859 года) последовало распоряжение об уменьшении числа солдат Куопиоского поселенного батальона до 240 чел. В том же году упразднен финский гренадерский стрелковый батальон, сформированный в 1854 году, а впоследствии (в 1857 году) преобразованный в финский учебный стрелковый батальон. Вместо него учредили финскую стрелковую школу, с учебной стрелковой ротой в Тавастгусе, под руководством подполковника Р. Костиандера, который перед тем по Высочайшему повелению командирован был в Берлин, для изучения стрелковой части в Пруссии. Задача школы состояла в том, чтобы дать офицерам и солдатам поселенного войска возможность на практике и в теории изучать стрельбу, обращение с оружием, гимнастику, фехтование и фронтовую службу. Школа эта просуществовала только до июля 1860 года.

Образованный во время войны второй флотский экипаж упразднили, а в первом экипаже уменьшили число людей с 1.000 сначала до 400, а потом (1861 г.) до кадра, состоявшего лишь из 100 человек.

В 1858 году при сенате вновь учредили милиционную экспедицию, с ф. Котеном во главе, а членами назначили Лангеншельда, Федерлея, А. Л. Борна и Р. Траппа. — В то же время на ф. Котена возложено было еще и специальное поручение: ему надлежало, в качестве инспектора поселенного войска, — с общего согласия с подлежащими губернаторами и в присутствии сельских уполномоченных, призванных для сообщения нужных сведений, — определить какими рутами (rotar) следовало воспользоваться для содержания постоянных ратников и для размещения поселенных войск. Во время этих служебных поездок ф. Котен своим непростительным своеволием довел спокойный финский народ до такого сильного брожения, что пришлось его отозвать.

Непосредственно за окончанием войны последовал еще ряд второстепенных мероприятий. Перечень их представляет интерес только вследствие тех определенных резолюций, которые положены Государем и имели целью сближение и объединение финских войск с русскими. Хлопотали, например, о смягчении воинских наказаний. По воинскому артикулу 1798 года, действовавшему в Финляндии, побеги карались более строго, чем в остальных войсках Империи. Государь надписал: «Исполнить в виде временной меры, относительно же общего пересмотра военных артикулов войти в сношение с Военным Министром, дабы работа сия была сколь возможно согласована с тем, что предполагается ныне ввести в Империи» (8 — 20 мая 1857 года). При представлении росписи доходов и расходов на 1859 год, Государь выразил вновь Свою державную волю: «Все перемены по военной части должны быть представляемы Мне чрез военного министра, по соглашению с генерал-лейтенантом Норденстамом, которого для сего вытребовать сюда». Граф Берг представил через министра статс-секретаря свое соображение о дальнейшем сокращении состава финских войск, не спросив мнения военного министра (март 1860 год). Государь повелел запросить последнего. Государю доложили проект нового пенсионного штата финских войск, и Его Величество ответил: «Желательно уравнять с существующим в Империи, если тамошния пенсии не превышают» (20 апреля — 2 мая 1861 года). Когда коснулись порядка снабжения патентами офицеров финских войск и просили, чтобы выдача сих патентов была возложена на финляндского генерал-губернатора, Государь повелел: «Так как патенты для войск в Империи отменены, то не вижу причины оставлять их в Финляндии» (3 — 15 декабря 1862 года).

В таком же направлении, с редкой последовательностью, отдавались и другие повеления, вплоть до последних мелочей военного быта.

Первый бодрый и сильный призыв к внутреннему развитию Финляндии сделан был Государем. Сопровождаемый тремя братьями, он выехал 9 марта 1856 года из Петербурга и через Фридрихсгам прибыл в Гельсингфорс. Населению этого города пришлось встретить Государя ночью. Унионская улица, мосты у заставы и торговая площадь были освещены плошками; на ближайших высотах горели смоляные бочки, а церковный купол и обсерватория были иллюминованы. Всю ночь масса народа волной двигалась по улицам, и приезд Его Величества встретили от заставы и до дворца продолжительными криками «ура».

Приняв 11 марта должностных лиц, посетив православную церковь и лютеранский собор, Государь вошел в университет и, обратясь к студентам, сказал, что был назначен своим отцом канцлером университета, для того, чтобы «служить прочной связью» между Императором и этим высшим учебным заведением... «Ныне, волей Всемогущего, вступив на престол моих предков, Я в доказательство моей любви к этому университету, назначил канцлером его — старшего сына моего и наследника престола, чтобы он также в свою очередь, был залогом связи между Мною и вами, как Я был до этого между вами и Моим отцом... Будьте уверены в неизменности моих благосклонных чувств к вам, а Я — полагаюсь на вас». Вечером состоялось факельное шествие студентов мимо дворца. Государь с балкона отвечал на приветствие народа.

Следующий день совпал со вторым днем Пасхи. 12 — 24 марта сделалось по своим последствиям замечательнейшим днем в повой истории края. Император лично председательствовал в сенате и обратился к присутствовавшим со следующей речью.

«Господа! С истинным удовольствием Я опять нахожусь среди вас. Благодарю вас и всех Моих верных финских подданных от всего сердца за вашу готовность содействовать защите страны. Мой отец надеялся на вас, и вы все исполнили свой долг. Вам известны намерения моего отца относительно мер на пользу и блага Финляндии; Я унаследовал эти намерения. Я гордился быть членом вашей страны, в качестве канцлера университета; поэтому-то и я назначил Своего сына моим преемником в этой должности, также как и Я сам заменил Моего отца. Еще раз благодарю вас, всех Моих верных подданных в Финляндии. Если Мы, что Я надеюсь, достигнем мира, то рассчитываю на вас для развития благополучие Финляндии; но если Провидение решит иначе, Я продолжаю надеяться, что вы примете меры, какие обстоятельства потребуют».

Затем Государь прочел на французском языке записку о намеченном им обновлении Финляндии.

«Сенату предоставляется:

1) составить проект для восстановления торговли и мореходства, с целью, по возможности, возместить убытки, причиненные войной;

2) представить наиболее целесообразные средства к развитию промышленности в стране вообще и к содействию восстановления деятельности уже существующих мануфактур и фабрик, а также к устройству новых таковых;

3) представить проект организации школ для народного образования в сельских общинах;

4) предложить созвать комиссии, под председательством генерал-губернатора, для рассмотрения тех мероприятий, которые необходимы по устройству новых каналов и железных дорог, по установлению сообщения между внутренними частями страны и финскими морскими гаванями, а также с столицей Империи;

5) выработать проект увеличения содержания низших чиновников, в размере, допускаемом финансами страны».

Во время заседания Государь, как бы дополняя прежние свои мысли, сказал: «Не многое имею прибавить к тому, что вчера выразил вам. От глубины души благодарю вас за ваше усердие и жертвы, которые страна несла в эти два года испытаний. Я особенно доволен тем, что мог явиться к вам в сенат. Прежде всего, не забудьте, Господа, что вы представители общественного мнения и что, оставаясь добрыми финнами, вы вместе с тем составляете часть того большего общества, главой которого является Император Российский».

Таким образом, Император установил программу своего правления в Финляндии.

Уже во время прежних своих поездок в Финляндию, в качестве Наследника престола и канцлера университета, Государь приобрел всеобщую симпатию, к которой, теперь, «присоединилась еще надежда на более светлую будущность».

В Гельсингфорсе в тот же день на бале 1856 года гр. Армфельт представил Императору, вызванного из Борго, И. Л. Рунеберга со словами: «Ваше Величество, вот поэт, который так прекрасно описал Кульнева». Известно, что Государь читал «Кульнева», который был переведен специально для него на русский язык. Его Величество протянул руку Рунебергу, сказав несколько признательных слов, но в разговор с ним не вступил. Быть может, он ознакомился также с остальными рассказами «Прапорщика Столя» и находил их не подходящими для разговора. Это догадка Топелиуса.

Из Гельсингфорса Государь последовал в Або, где во время иллюминации, на транспаранте здания высшей элементарной школы красовалась надпись: «Collectasqua fugat nubes solemque reducit». (Слова Вергилия: Он рассеял скучившиеся тучи и возвращает нам солнце). Вечером Его Величество отправился один любоваться этой иллюминацией. «Ни один Монарх, писала «Абоская газета» (Abo-Under), не встречен с такой теплотой чувств, как великодушный, кроткий, миролюбивый Александр II, наша надежда, наш свет, наше спокойствие, воздвигнувший себе памятник в верных финских сердцах, памятник столь же прекрасный и прочный, сколь благородно и скромно все Его существо. Да здравствует на многие лета великодушный, высокообразованный Александр II». Здесь, в Або, Его Величество получил известие о подписании Парижского мира (30 марта 1856 г.) и, со слезами на глазах и в голосе, прочел присутствовавшим телеграмму князя Орлова. При отъезде Государя каждый дом, каждая хижина, даже церкви были иллюминованы по Таммерфорсской дороге, по которой он следовал. День Александра праздновали в Або также, как коронацию. В течении вечера постоянно слышались крики «ура» и пение среди народных масс. Столь велики были симпатии народа к Государю.

По прибытии Государя в Тавастгус, Его ожидали «горожане в праздничном облачении. Дамы виднелись в каждом окне и на улице». Триумфальные ворота были украшены финляндским гербом, с надписью на русском языке: «Bonte, царя храни» и «Suojele ruhtinaamme!».

И здесь, по дороге от Тавастгуса, деревни и церкви были иллюминованы. В окошечках многих бедных хижин виднелась свеча, которая, быт может, была единственной в хозяйстве. В одном месте вдоль большой дороги тянулся длинный ряд высоких елей, на ветвях которых светились разноцветные фонари. Ворота украшены были двумя транспарантами с именем Монарха и словами: «да здравствует наш возлюбленный Царь».

Через Вильманстранд и Выборг Царь вернулся в Петербург, откуда прислал генерал-губернатору рескрипт, в котором, между прочим, значилось: «Поручаю вам передать от меня моим возлюбленным и верным финнам мою благодарность за те чувства, которые они ко мне питают и которые для меня столь дороги, а также выразите им мое неизменное благоволение».

Дни 22 — 29 марта (н. ст.) 1856 года назывались в Финляндии «веселой царской неделей» — «Den glada Kejsarveckan».

Мир был отпразднован в Финляндии разными торжествами и ознаменован особым богослужением. В Або устроили бал, при чем губернатор Кронстедт произнес речь в честь Государя, царской фамилии и мира. Вечером город был иллюминован. Через несколько дней в лютеранском соборе г. Або, а также и в других местах края, состоялся Te Deum, во время которого возносили благодарственные молитвы. Граждане Гельсингфорса устроили обед 29 апреля 1856 года, на котором генерал-губернатор Берг произнес на немецком языке обширную программную речь. «Господа, — сказал он между прочим, — мы возвращаемся к делам мира. Сделаем все, что в наших силах, дабы влить новую жизнь в судовые общества, мореходство и торговлю. Прошу все города без исключения обращаться прямо ко мне с изъявлением своих желаний в этом отношении. Везде, где только будет возможно, мы поддержим деятельность фабрик и заводов и будем содействовать появлению новых предприятий.

В течение 1857 года мы проведем в жизнь расширение и усовершенствование школьных учреждений, на что Его Императорское Величество среди забот войны соизволил дать свое согласие. Будем совещаться о способах устройства элементарных и земледельческих школ в приходах. Выработаем план осуществления сообщения между внутренними частями страны и её гаванями посредством каналов и железных дорог.

Мы надеемся, что в начале сентября возможно будет открытие Сайменского канала, для соединения внутренней части Финляндии вплоть до самого Куопио с морем.

Вскоре я составлю смету повышения содержания младших чиновников. Мы надеемся, что торговля и таможня доставит нам необходимые для этого средства.

Господа! С отеческой заботливостью Его Величество отнесся ко всем этим улучшениям. Все указанное Его Величество вменил нам в обязанность.

Год тому назад, занятый приготовлениями к защите Финляндии, я выразил в этом зале желание, чтоб уважаемые и честные люди края, каждый в своей сфере деятельности, поддержал меня в отправлении моих трудных обязанностей. Надежды мои оправдались. Теперь я снова прошу каждого помочь мне в делах мира. Я уверен, что общими усилиями мы не без успеха будем трудиться на благо края. Да хранит нас Всевышний во время мира, как он нас хранил во время войны! Да благоденствует Финляндия!»

Эта речь подавала большие надежды, и всюду в стране была принята сочувственно.

В устах энергичного Берга, сказанное не было ласкающим празднословием. Последующее скоро показало, что в Финляндии со времени её присоединения к России не было другого столь живого и деятельного периода, как время управления Берга. В дни его власти начато было много дел, принесших краю истинное благодеяние, преимущественно в области промышленности и экономии. В первой он жаловал своего сородича, весьма влиятельного в крае фабриканта Нотбека, и благодаря этому г. Таммерфорс сохранил прежние свои привилегии.

В г. Таммерфорсе, на который, в силу уставной грамоты 1779 года, не распространялось действие общих торговых уставов и цеховых положений и который вследствие этого пользовался правами порто-франко, поселился «великобританский уроженец» Джемс Финлейсон и основал хлопчатобумажную фабрику (в 1820 г.). Ему предоставлены были разные льготы. Каждое промышленное предприятие, независимо от цеха, исключая приготовления пороха, было в Таммерфорсе освобождено от платежа податей в казну и кроме того имело право беспошлинного ввоза из за границы всякого необходимого сырого материала в течении 50 лет. Фабрикантам, художникам и пр. «из русских подданных» дозволено было беспрепятственно поселяться в городе. Таможенные и иные льготы финского Манчестера — Таммерфорса стали невыгодно отражаться на мануфактурной промышленности остальной Финляндии и наносить вред русским предпринимателям. Против продления Таммерфорсских привилегий поднялись сильные голоса таких авторитетных финляндцев, как коммерции советник Боргстрём, заводчик Варен и др. Они заявили, что дарованные городу Таммерфорсу Императором Александром I в 1821 году привилегии могут подавить развитие промышленности в крае, потому что другие заводы и фабрики едва ли в состоянии выдержать конкуренцию с привилегированными соперниками. Поэтому 15 января 1854 года повелено было постепенно отменять преимущества Таммерфорсских фабрик.

Генерал-губернатор граф Берг принял сторону фабрикантов и ходатайствовал перед Государем о продлении льгот, находя, что в противном случае город разорится и будет совершена несправедливость по отношению к фабрикантам, вложившим свои капиталы в предприятия, «в полной надежде на ненарушимость дарованных городу привилегий». Государь согласился с доводами начальника края.

В манифесте от 8 — 20 декабря 1855 года сказано, что «по представлению нашего генерал-губернатора Финляндии» признано полезным продлить еще на пятьдесят лет особые преимущества, данные Таммерфорсу в 1821 году.

При подвижном уме и жажде деятельности, Берг желал развития страны в экономическом отношении. Он проводил новые дороги, открывал школы, закладывал города, восстановлял кораблестроение. Он занялся таможенным вопросом, начал монетную реформу, интересовался лесным хозяйством края и, наконец, хотя и косвенно, но подготовлял открытие сейма. Берг брался за всякое дело, не желая выпускать инициативы из своих рук. Проекты его, правда, не нравились финляндцам, которые усматривали в них много незрелого и неустойчивого.

Берг решил лично ознакомиться с желаниями и нуждами народа, для чего 28 июня 1856 года предпринял поездку по краю, в сопровождении члена сената ав-Брунёра, правителя своей канцелярии Антеля и др. Поездка простерлась до Торнео.

Берг посетил большинство городов, и в середине августа вернулся в Гельсингфорс. Во время поездки он старался прислушаться к голосу парода хотя, по утверждению некоторых современников, Берг якобы смотрел на финский народ как на самый сонный. Себя же Берг называл его «будильником». Э. Фуругельм утверждает даже, что в душе гр. Берг презирал простонародье, но, тем не менее, поездками по краю и ознакомлением с его жизнью Бергу хотелось приобрести его расположение. Говорят, что Берг внушал подчиненному ему чиновничеству и особенно цензуре, что народу нет надобности предоставлять знаний, более тех, которые заключаются в календарях. Однако, подобные заявления совершенно не согласуются с тем, что фактически долго и усердно делал Берг, и в приведенных словах современников сквозит явное нерасположение к человеку, который не нравился финляндцам по некоторым своим нравственным качествам и требованиям.

Население разных частей края пользовалось случаем и подавало генерал-губернатору просьбы о своих желаниях и потребностях.

Во время поездки Берг отыскал удобные места для семи практических земледельческих школ и для пяти новых городов (Варкаус, Иисальми, Кеми, Салобру и Икалис). Наблюдения своей поездки граф Берг, как говорят, изложил в многочисленных 46 объемистых тетрадях.

Для приведения в исполнение правительственной программы преобразований учреждено было три комитета: один для выработки проекта положения о новых путях сообщений, в котором председательствовал сам Берг; другой — для улучшения и усовершенствования фабрик и заводов, а третий — для составления проекта по улучшению горнозаводского дела. Эти большие комитеты собирались в Гельсингфорсе в ноябре и декабре 1856 года.

Для восстановления торговли и мореходства, пострадавших во время войны, не было учреждено особого комитета. Дело велось с «берговской» поспешностью путем переписки. По его представлению, Высочайше повелено было (в 1856 году) отпустить из государственного казначейства империи 200.000 руб. без возврата, на устройство пароходного сообщения между северными портами Финляндии и Петербургом. На беспроцентные эти ссуды развилось «Эстерботнийское пароходное общество». Выдача означенной субсидии продолжалась до 1874 года. Тогда же (в 1856 году) разрешен был беспошлинный ввоз в течение пяти лет, пароходов, парусных судов и нужного для них инвентаря. Были исходатайствованы существенные облегчения для сбыта товаров из Финляндии в империю, выдавались значительные займы и т. п.

С окончанием войны воскрес дух спекуляции, который с поспешностью принялся пополнять потери, причиненные нашествием неприятеля; особенно это относится до кораблестроения и мореходства. В короткое время опять все вошло в прежнюю колею. В течении 1857 года судостроительство производилось с необыкновенной энергией. В 1856 году совершались пароходные рейсы (на иностранных судах) между финляндскими портами, Копенгагеном и Англией. Первые финляндские пароходы по этой линии стали ходить в 1873 году.

По трактату (от 2 — 14 марта 1857 года) Российское правительство обязалось выдать Дании, за отмену так называемой Зундской пошлины, вознаграждение в 7.000.000 рублей. На основании сведений о финляндской торговле вне Балтийского моря в сравнении с таковой же торговлей Балтийских портов Империи повелено было из означенной суммы отнести на счет Финляндии четыреста тысяч рублей с тем, чтобы казна Великого Княжества уплатила эту сумму в течение двадцати лет.

Жизнь и деятельность края пробудились. Берг все направлял, согласно своим воззрениям, относясь почти враждебно к всякой чужой инициативе. Если бы граф Берг, говорит финляндский историк, проявил побольше правдивости и поменьше эгоизма, он мог бы принести громадную пользу.

В августе 1856 года, с большой торжественностью, при звоне колоколов и громе орудий, Государь въехал в Москву. Очевидец А. С. Хомяков говорит, что это был «просто какой-то волшебный сон. Золото, азиатские народы, великолепные мундиры и старьте немецкие парики. Тысяча и одна ночь пересказанная Гофманом». В Москву стеклись представители со всех концов России. В Москву прислали своих представителей родственные дворы. Священнодействовал (26 августа — 7 сентября) Московский митрополит Филарет, который в своем слове пожелал Монарху, чтобы от его венца, «как от средоточия, на все царство простирался животворный свет»... В Москву генерал-губернатор Берг отправился с большой свитой из канцелярских чиновников и адъютантов: туда же вызвана была депутация от четырех сословий Финляндии, а также министр статс-секретарь. Торжество ознаменовалось обильными царскими милостями. Между прочим, были прощены декабристы. Всюду заметен был общий подъем духа и сочувствие благим начинаниям Монарха. Ф. Ф. Берг был возведен в графское достоинство Великого Княжества Финляндского за то, — как сказано в рескрипте, — что с усердием исполнял возложенные на него обязанности и «приобрел себе в короткое, но трудное время общую доверенность и признательность жителей» Финляндии. Берга пожаловали почетным титулом для того, чтобы «соединить его неразрывными узами с сим краем».

В самый день коронации постановлено было учредить семь практических земледельческих школ, в которых финский язык назначался языком преподавания, а также положено было «основать и построить» пять новых городов. Идея основания новых школ и городов принадлежала генерал-губернатору и ни о том, ни о другом сенат заранее ничего не знал. Особенно скороспелой оказалась затея постройки новых городов. Прошло почти пятьдесят лет прежде, чем два из избранных мест наименовались городами.

Университет праздновал коронацию 20 сентября (н. ст.). Программа ректора представляла на этот раз ту особенность, что в нее вошла чисто политическая полемика по поводу жалоб и порицаний, появившихся в брошюрах и газетах Швеции, относительно состояния дел в Финляндии. Программа указывала на то, что судьба и положение Финляндии во всех отношениях улучшились после её соединения с Россией и что строгость цензуры предпочтительней необузданной свободы печати в Швеции! Дальше говорилось, что Финляндия не утратила своего права представительства, хотя сейм, после боргоского сейма, и не созывался; но, — продолжал ректор, — очень было бы желательно, чтоб народ Финляндии через доверенных лиц чаще мог приближаться к Монарху для выяснения своих нужд в законодательных вопросах, налогах и вообще в важнейших делах, относящихся к преуспеянию края. Однако о решающем голосе сейма ректор не упомянул.

«Ректор выразил, что имеется надежда на созыв сейма. Таким образом, слово сейм, которое раньше не могло появляться в газетах и которое лишь шепотом смели произносить в разговорах, теперь открыто произнесено с кафедры, во время торжества. Это возбудило и удивление и восторг».

Вторую речь на торжестве произнес профессор теологии Франц Людвиг Шауман. Эта речь создала оратору память в истории Финляндии. Чтобы произнести ее при тогдашних условиях, нужна была гражданская смелость и «политическая мудрость», как определил историк Финляндии. Речь представляла полную обдуманную программу будущего, которая объединила все либеральные силы страны.

Оратор задался следующими главными вопросами: «Чего ожидает в настоящее время финский народ от своего Монарха, на что надеется и что он сам должен делать для осуществления своих надежд? Я бы желал, чтоб ответ на этот вопрос не походил на едва слышный вздох, но чтобы он стал голосом побуждения, который слышен, который хранят и исполняют. Первое желание финского народа в настоящее время состоит в том, чтоб ему навсегда можно было остаться и развиваться финским народом, чтобы мы, финны, хотя и соединенные с великой русской Империей, под скипетром одного Монарха, навсегда могли оставаться финнами, или другими словами, чтобы мы могли свободно развивать свою национальность. Чтобы достигнуть этого, финский народ должен быть ненарушимо верен своему Монарху и самому себе».

Затем Фр. Л. Шауман напомнил о том, что «одно из важнейших постановлений в уложении края то, что народ чрез своих представителей от четырех сословий имеет право на созванных монархом сеймах (riks-eller lanclt-clagar) обсуждать общие важные для края дела.

«Я уверен, что в настоящее время, когда у нас возникает столько важных общественных вопросов, из которых многие тесно связаны с привилегиями различных сословий, горячее желание финского народа заключается в том, чтоб дана была возможность скоро, а затем и чаще, смотря по обстоятельствам, собираться сейму, для обсуждения их в установленном основным законом порядке. Отрадно, что такое желание существует в крае, ибо оно свидетельствует о жизненности сознания, что мы составляем народ с представительным государственным учреждением, с свободными и независимыми законодательными земскими сословиями, под властью могущественного, но ограниченного законом Монарха, оно свидетельствует, что здесь интересуются общественными делами края.

Но можно ли надеяться, что высказанное желание, которое живет в сердце финского народа, исполнится? Я должен сознаться, что сам недоумеваю при ответе на этот вопрос. Я должен сознаться, что не могу безусловно ответить — да! И я не хочу, я не должен высказывать лицемерно надежду, потому что это являлось бы притворством, это было бы ложью, это было бы лестью».

Такова основная мысль Шаумана.

Финляндские историки говорят, что профессор Фр. Л. Шауман явился истолкователем общих желаний и что впечатление, произведенное речью, было громадное, как в Гельсингфорсе, так и в Петербурге. Сеймы не созывались в течении пятидесяти лет, и цензура воспретила напоминать о них, но в частных беседах постоянно говорилось о сейме, а потому речи, произнесенные по этому вопросу в стенах университета, получали особое значение.

После речи Фр. Л. Шаумана слово «сейм» сделалось лозунгом, единодушно подхваченным обществом. Надежды на сейм были, — по толкованию гр. Армфельта (См. его большую записку у Т. Рейна), — возбуждены самим Государем в тот день, когда он (12 — 24 марта 1856 г.), лично председательствуя в сенате, начертал программу реформ. Несомненно, что Государь желал сделать что-нибудь для Финляндии. Но созыв сейма считался еще невозможным при тогдашних обстоятельствах, прежде всего потому, что предстояла великая эмансипация в России и существовала неуверенность в ближайшем будущем. Так по крайней мере рассказывали. Во всяком случае, положение Государя было затруднительным, ибо Россия также просила конституцию, а вскоре забунтовала Польша.

Представители власти Николаевской школы пришли к сознанию, что наступало новое время, но, тем не менее, после речи Шаумана они зашевелились.

Первоначально против речи Шаумана не было принято никаких мер. Ее напечатали в университетской типографии, и потому она не подверглась цензуре. Но для распространения через книжные магазины требовалось разрешение цензора. Университетские власти не смели взять на себя решения дела и выжидали приезда генерал-губернатора. Когда граф Берг ознакомился с содержанием речи, то признал предосудительность многих её частей, особенно для оглашения с кафедры. Новому графу более всего не нравилась претензия профессора поучать власть, но в виду того, что речь была напечатана, не препятствовал её распространению. Тем не менее, он сообщил дело шефу жандармов, князю Долгорукову, стараясь свалить вину на Армфельта и вице-канцлера университета Мунка. Князь Долгорукий выдал Берга Армфельту.

Государь, прочтя речь в переводе, сделал на ней карандашом несколько заметок, из которых можно заключить, что Он «одобрил в ней многие места, но вместе с тем нашел в ней много неуместных рассуждений, совершенно нетерпимых ни с какой точки зрения, ибо ничто не давало профессору Шауману права выступать представителем желаний всего финского народа». «За эти неуместные суждения, — говорится в резолюции, — он подлежит строгому выговору, а университетскому начальству, т. е. вице-канцлеру и ректору, надлежит сделать строжайшее замечание от Моего имени. Впредь же подобные речи, не имеющие никакого отношения к задачам университета, не должны быть допускаемы вовсе. Графу Бергу надлежит передать по телеграфу, чтобы речь не печаталась, а если это уже сделано, то выразить ему Мое крайнее неудовольствие за данное им разрешение, уведомив, что Я удивляюсь, как он мог, зная Мой образ мыслей, поступить так необдуманно». Неудовольствие было выражено и графу Армфельту за то, что, находясь в Гельсингфорсе после коронации, не предупредил печатания речи. Государь считал дело весьма серьезным, а перевод Ему был представлен лишь по прошествии месяца. Прошла еще неделя и Государь высказал графу Армфельту, что злосчастная речь причинила Ему немало огорчения, лишив Его возможности тотчас сделать для Финляндии все то, что Он задумал, так как всякого рода давление со стороны только связывало Его руки».

В России речь Шаумана приказано было конфисковать, а русским газетам воспрещена была её перепечатка.

Граф Армфельт, сообщая волю Государя университету по взысканиям с виновных, укоризненно указывал на то, что профессор в месте, предназначенном для научных занятий, позволил себе «высказать надежды на созыв земских чинов» и дерзнул говорить о мерах, «которые, по его мнению, должны быть предприняты Монархом на благо всей страны».

Раздражение графа Армфельта прошло не скоро. В 1862 году (26 мая — 7 июня) он писал Рокасовскому: «Извинение, принесенное Шауманом, есть настоящая ирония и достаточно подтверждает его виновность».

История с речью выяснила, что Государь не отвергал самой идеи о созыве земских чинов, но Он лишь пожелал оставить за собой право избрания удобного для того момента.

Из Петербурга прислана была телеграмма, воспрещавшая дальнейшее обсуждение речи Шаумана. Энергичный Снелльман, тем не менее, добивался возможности высказаться о ней в своем органе. Между ним и генерал-губернатором произошел по этому поводу обмен мыслей, причем граф Берг сказал: «Все это для меня не ново; куда я не приезжал в Финляндии, всюду мне говорили о необходимости сейма. Но об этом не нужно кричать на площадях. Смотрите, в Лифляндии, мы имеем ландтаги, однако о них никто не говорит и, благодаря этому, мы получили возможность сохранить их». На приведенный пример граф Берг вообще любил ссылаться.

Мнение о речи Фр. Л. Шаумана в финляндском обществе не было сплошь одобрительное. Снелльман напечатал о ней лестный отзыв. Но сенатор Л. фон-Гартман, напротив, усмотрел в речи профессора почти подстрекательство к восстанию. Кроме того, Гартман отвергал право земских чинов контролировать финансовое управление края, так как те постановления шведских законов, которые касались сего вопроса, уже истлели в архивах, давно отменены и лишены значения юридических норм». Замечательно, что это последнее воззрение разделялось также графом Армфельтом, Шернваль-Валленом и другими лицами, стоявшими у власти, среди которых господствовало убеждение, что право всякого контроля сейма отменено актом соединения и безопасности 1789 года.

II. Труды в области экономической и комитет по финляндским делам

Среди сооружений того времени по своему большому значению для экономического развития края первое место занимает открытие Сайменского канала.

Так как Финляндия по всем направлениям перерезана озерами и водными системами, по которым колонизация от времени до времени проникла в самые пустынные места, то естественно было устранить на них всякие препятствия для развития и произвести улучшения, особенно в виду того, что эти пути сообщения очень долго являлись единственными в крае.

Год заключения мира — год коронации нового Монарха — ознаменован был в Финляндии открытием огромного сооружения большой красоты и больших будущих надежд — Сайменского канала. Страна в праве была и радоваться, и гордиться.

Огромный бассейн Сайменских вод (более 2¹/₂ тыс. кв. вер.) отстоит от берегов Финского залива верст на 50. Первая попытка соединить Сайменское озеро с заливом относится ко времени между 1500 и 1511 г., когда губернатор Выборга Эрик Туресон Бьельке выступил с этой мыслью. Вторая попытка относится к 1600 годам, когда были сделаны две выемки, из которых одна известна под названием выемки Понтуса (Pontuksen Kaivando), в воспоминание полководца Понтуса де-ла-Гарди.

Существовал и другой план. Река Вуокса соединяет Сайму с Ладожским озером. В царствование Екатерины II предполагалось устроить удобное соединение, в обход Иматры, но огромные расходы удержали от приведения в исполнение этого плана.

В 1826 году в заседании герадских судов Саволакса и Карелии решено было отправить в Петербург депутацию крестьян с просьбой установления легчайшего способа соединения сих частей края с приморскими городами. Государь, приняв и выслушав депутатов, повелел произвести нужные изыскания. К прорытию, однако, не приступили, за отсутствием средств. В 1834 году Выборгский губернатор Август Рамзай вновь поднял вопрос о канале. Князь Меншиков и начальник финансовой экспедиции, энергичный сенатор Л. ф.-Гартман, дали ход делу. Учрежден был в г. Выборге комитет для составления плана и сметы. Из Швеции пригласили известного инженера для нужных указаний. Исследование выяснило, что горизонт Саймы выше уровня моря на 256% футов и стоимость сооружения обойдется в 3 мил. рублей. Сумма была ассигнована с рассрочкой на 15 лет. Работы начались в 1845 году. Шведский инженер полковник Нильс Эриксон внес некоторые улучшения в первоначальный план работ. Начальниками работ явились барон Карл ф.-Розенкампф (1846 г.), прозванный «бароном каналов», а затем генерал-майор Шернваль. Все сооружение канала произведено было собственными средствами Финляндии, без обременения казны новыми долгами и обошлось в 12.381.800 фин. марок.

Длина канала 54¹/₂ версты; на этом протяжении от с. Лауритсала до мыса Лавола устроено 28 шлюзов из гранита на цементе.

Открытие состоялось 26 августа 1856 года, т. е. в самый день коронации Государя Императора Александра II. Красота местности придает особую прелесть всему каналу. По берегам канала поставлены памятники с надписью на русском и шведском языках: сенатору Л. ф.-Гартману, князю Меншикову, графу Ф. Ф. Бергу, инженеру строителю Эриксону. У шлюза № 9 предполагалась латинская надпись. Государь отметил: «Вместо латинского, на русском и финском» (февраль 1857 г.). У царского шлюза на отвесном граните значится: «Николай I и Александр II — торговле и благосостоянию Финляндии».

Сооружение смелое, в виду разности уровней соединенных вод, делавшей течение вниз чрезвычайно стремительным; сооружение образцовое, искусно и прекрасно выполненное, отлично содержимое и приносящее краю неисчислимую пользу. Разгадку дешевизны гигантской работы надо искать в распорядительности, честности и скромной плате за рабочие часто арестантские руки.

Открытие Сайменского канала состоялось на 4 года раньше, чем первоначально предполагалось.

Значение Сайменского канала с самого начала было огромное; сразу население Саволакса и Карелии освободилось от исключительной зависимости от отдаленных гаваней северной части Ботнического залива и Ладоги; быстрое же материальное развитие стало заметно непосредственно по окончании сооружения.

Если бы своевременно сильной рукой было устранено корыстное вмешательство Выборгских экспортеров, то грандиозное сооружение принесло бы еще более пользы краю. «Дело в том, что Выборгские экспортеры, из боязни утратить выгоды своей монополии, посредством интриг и другими способами, достигли того, что шлюзы были устроены недостаточно широкими для прямого пропуска в море больших судов, грузящихся на севере. Все суда, идущие каналом, должны перегружать свой товар в Выборге. Этим способом полдюжины Выборгских фирм обеспечили себе монополию экспорта, но за то канал потерял существенную часть своего значения для края».

Открытие Сайменского канала Топелиус приветствовал стихотворением. «В великом национальном труде» сказалась, по его мнению, «упорная сила народа бороться с природой и судьбой». С юношеской дерзостью Финляндия прорвалась, наконец, к морю. Как могло случиться, спрашивает автор, что та Сайма, которая бурной волной Иматры проложила себе выход к свободе, поддалась людской лести и позволила запереть свои воды в тесных отделениях шлюзов? В том-то и заключается её радость и слава, отвечает он, что насилие, которое она легко может сокрушить, она желает терпеливо и с любовью перенести ради Финляндии, ради своей матери. Нет большей почести на земле, как пожертвовать собой и работать для родины. В прорытии канала Топелиус оценивал не только экономическую пользу, но усматривал вместе с тем путь к свету, связь с Европой и с новым временем. «Плотина снесена; стена разрушена и скоро и бодро шествует мощный дух нового времени, а не прежним черепашьим шагом. И новые силы сокрытые, бессознательные, неизвестные, придушенные, заснувшие и забытые, как источники, пробиваются вверх «при финляндской весне».

Очевидно, что строгости тогдашней цензуры побудили поэта оживить природу в назидание соотечественников.

Видно, что великое дело было правильно оценено и радостно встречено. У молодого свежего народа родились надежды на будущее, а в надеждах — сила.

В день открытия канала Выборг был вечером великолепно иллюминован, а часть граждан, около 1000 человек, собралась на один из самых блестящих балов, данных этим городом. Всюду царствовало веселие и ликование, но вдруг все было омрачено. Иллюминация и транспаранты вскоре поблекли в страшном пламени пожара Выборгского шлосса. В темноте ночи старый замок Торкеля Кнутсона стоял, как гигантский маяк, распространяя свое зарево на пространство нескольких миль. Величественный огненный столб подымался к верху, а расплавленные железные листы, как потоки лавы, спускались на землю. Стоявшие в гавани пароходы обрисовывались на темно-синем фоне воды, как на картине. С чувством ужаса тысячная толпа смотрела на страшный пожар и вдруг, объятая паническим страхом, она бросилась в сторону. В замке хранился порох! Узнав об этом народ разбежался, однако, благодаря стараниям властей и пожарной команды, огонь не распространился на те части замка, в которых находился порох, хотя они несколько раз вспыхивали и загорались.

Прошло два десятка лет с того времени, как построены были первые железные дороги в западной Европе и прежде, чем в Финляндии остановились на мысли о подобных предприятиях.

20-го марта 1849 года начальник инженеров, полковник Альфред Шернваль, высказался в том смысле, что железная дорога явится более удобным сообщением между Гельсингфорсом и озерами Тавастландии, чем канал. Его отзыв представлен был генерал-губернатору Финляндии, князю А. С. Меншикову, п подвергнут тщательному исследованию, без сообщения об этом Финляндскому сенату.

В то же время И. В. Снелльман выступил в «Litteraturbladet» со статьями, в которых, с знанием дела и горячим убеждением, высказался за необходимость введения в Финляндии этого неизвестного до сих пор в крае способа сообщения.

В 1851 году был выработан проект железной дороги между Гельсингфорсом и Тавастгусом, причем предпочтение отдано было уже паровому двигателю перед живой конной силой, как предполагалось первоначально. Но наступившая Крымская война прервала все подобные благия начинания. Снова вопрос стал на очередь в 1856 году, когда Император Александр II посетил Гельсингфорс и, председательствуя в сенате (24-го марта н. ст.), указал на необходимость соединения, при помощи каналов и железных дорог, внутренней Финляндии с морем и столицей России.

Для обсуждения железнодорожного вопроса созван был комитет. Он внимательно рассмотрел все обстоятельства и признал, что по географическому положению страны и её формации, земледелие, промышленность и торговля зависят от сообщений между внутренними частями и морем. Для этой цели проведение железной дороги комитет признал более целесообразным, чем прорытие каналов, по которым сообщение продолжается лишь 5-6 месяцев. Кроме того, усмотрено было, что железные дороги удобны для перевозки пассажиров. Что же касается провоза товаров по каналам, то, по мере развития промышленности, этот способ становится медленным, тогда как быстрая доставка по железным дорогам увеличивает самый обмен произведений. Все подобные преимущества получали существенное значение особенно в северном климате, где население в течении полугода обречено на бездеятельность, противодействовать которой каналы бессильны. Но и многочисленные воды страны приносили большую пользу в коммуникационном отношении, а потому, при составлении плана железнодорожной сети, прежде всего рекомендовалось обратить внимание на проведение дорог от больших водных систем к морскому берегу. Обращено было также внимание на то, что благосостояние страны зависит не только от обмена товаров с иноземцем, но прежде всего от оживленной внутренней торговли. Внутренняя же торговля ведется между городами, и тут каналы могли быть полезными лишь в течении полугода. Ряд подобных соображений привел комитет к выводу, что следует дать предпочтение железным путям перед каналами, так как первые соответствовали потребностям будущего и видно было, что польза от них возрастет по мере приращения культуры.

Несмотря на это в 1857 году, когда вновь обсуждался вопрос о постройке первой железной дороги Гельсингфорс — Тавастгус, меньшинство сената (4 члена) находило эту постройку преждевременной на том основании, что для перевозки не имелось в достаточном количестве ни товаров, ни пассажиров. Сенатор же Гартман, по стратегическим соображениям, высказался за соединение столицы Империи с Або. Некоторые сенаторы хотели соединить каналом Пеянскую систему с Финским заливом. Граф Берг присоединился к большинству, т. е. голосовал за Тавастгусскую железную дорогу.

Окончательный проект железной дороги между Гельсингфорсом и Тавастгусом выработал полковник (впоследствии обер-инспектор железных дорог в России) Кнут Шернваль. Высочайшее одобрение проекта последовало в марте 1857 года. В том же году предприняты были предварительные исследования, которые дали возможность сразу приступить к земляным работам. они продолжались в течении двух лет. Работало от 1000 до 4000 человек; в 1860 году началась прокладка рельс. Один из чиновников генерал-губернатора утверждает, что простой народ, которому Берг хотел прийти на помощь этой постройкой во время тяжелой нужды, был восстановлен против неё и не являлся на работу, почему вначале вынуждены были откомандировать на линию несколько батальонов солдат.

Профессор архитектуры корпуса русских инженеров путей сообщения, полковник Собко, осматривал этот путь в период его постройки и поставил его, по прочности и техническому исполнению, наряду с лучшими в Европе, не смотря на то, что во всем преследовалась возможная дешевизна. Дешевизна же достигалась благодаря тому, что работы производились по непосредственному соглашению с рабочими, без подрядчиков; строевые материалы приобретались по близости дороги; инженеры не отвлекались обширной письменностью, и, наконец, общим правилом служило указание, не допускать бесполезных расходов при публичных работах. Инженеры были хорошо ознакомлены с местными условиями, а ведение работ было ими изучено за границей, особенно в Швеции, где они исполнялись на тех же условиях, как в Финляндии. По ширине колеи рельсовый путь соответствовал русским железным дорогам, хотя многие склонялись к тому, что для Финляндии целесообразнее было принять узкую колею.

Во время Восточной войны по северному берегу Финского залива устроен был оптический телеграф на финские средства. Но за ненадобностью перестал действовать уже через несколько месяцев. В конце 1854 года решили провести электрический телеграф, на счет русской казны, между Петербургом и Гельсингфорсом. Устройство его поручено было прусской фирме Сименс и Гальске. Затем 23 мая 1856 года закончена была телеграфная линия между Тавастгусом и Або. «Таким образом, писал тогда финляндец, это тоненькая проволока соединяет нас с цивилизованной Европой», и добавляет, что непосвященному трудно понять это великое чудо вселенной, которое с быстротой молнии переносит наши мысли в отдаленнейшие места. Крестьяне считали это устройство колдовством и выказывали «панический страх» к нему, увеличенный еще строгими объявлениями в церквах, об ответственности за порчу телеграфа.

В последующие годы линия удлинялась, и в 1859 году ее довели до Торнео и Хаапаранда. Тогда же дозволено было употреблять шведский язык при передаче депеш.

В начале 1857 года, граф Берг, вследствие прошения нескольких местных купцов, ходатайствовал о предоставлении им возможности образовать компанию для устройства в Финляндии электрического телеграфа. Сенат поддержал просьбу и сделал представление русскому правительству. Но побороть твердость министра путей сообщения К. В. Чевкина (1853 — 1862) было нелегко. Чевкин находил неудобным предоставление телеграфного учреждения частному обществу. Надеялись несколько на дипломатические способности барона Лангеншельда. Но и ему не удалось перевести русскую государственную монополию из ведения «чужого учреждения» в руки финляндцев.

В начале 1859 года граф Берг, во время поездки по краю, вновь слышал с разных сторон заявления о необходимости Финляндии иметь собственный телеграф и потому из Куопио он обратился к графу Армфельту с письмом, прося министра статс-секретаря помочь ему. Граф Берг, досадуя потом на неполучение ответа от Чевкина, удивлялся тому, как мог этот выдающийся человек упорствовать в таком деле, когда вся Финляндия, сенат и он, генерал-губернатор, объяснили всю чрезвычайную важность его для торговли обширного края. Финляндцам удалось даже проникнуть к Государю, и Его Величество (9 марта 1859 года) повелел: «Потребовать у генерала Чевкина категорическую справку о том, что было постановлено». На сделанный запрос, Чевкин ответил очень коротко: Государь Император по всеподданнейшему докладу моему Высочайше повелел устроить телеграфную линию в Финляндии от Або до Торнео, распоряжением главного управления путей сообщения, и что поэтому все уже меры приняты. — После того состоялось заключение телеграфной конвенции с Швецией чрез министра иностранных дел.

Так действовал Чевкин. Это был государственный муж, видимо понявший истинные стремления финляндцев, как отметил в своих воспоминаниях его современник.

Ряд ужасных голодовок начался в Финляндии в 1857 году и продолжался вплоть до 1868 года. В истории края они получили особое значение, почему память о них должна сохраниться для потомства.

«Тотчас по получении первых же возбуждавших тревогу известий, Берг позаботился надеть на прессу солидный намордник: о предстоящем неурожае было запрещено печатать хотя бы единое слово. Берг, вообще, следил за цензурой с величайшей строгостью, и редакторы нескольких газет находились в весьма затруднительном положении».

В средних числах июня 1856 года Берг совершил поездку на север, чтобы своими глазами осмотреть постигнутые неурожаем местности и лично удостовериться в положении дел.

Из своего путешествия Берг прислал два письма. В первом из них он сообщал своему чиновнику для особых поручений ф.-Филиппеусу, что положение оказалось худшим, чем он ожидал. К этому он прибавлял, что об этом обстоятельстве никому не должно быть известно ничего, абсолютно ничего.

Во время войны русское военно-интендантское ведомство в Финляндии сосредоточило во многих городах обширные запасы муки. По заключении мира, эти запасы подлежали обратной отсылке в Россию. Но после переговоров с сенатом, финляндская казна согласилась купить их для нуждающихся местностей. К сожалению, мука оказалась испорченной и часть кулей были полны червей.

По возвращении Берга из поездки, его первыми словами были: «Дело обстоит там очень скверно; не нужно, однако, беспокоить публику и говорить ей об этом».

В августе 1856 года Берг поехал в Москву на коронацию. В сопровождавшей его депутации от четырех сословий находилось несколько крестьян, но не из тех местностей, где предстоял неурожай. Крестьяне слышали кое-что о надвигавшейся голодовке, но не знали ничего определенного и потому обратились к Бергу с вопросом. Берг велел перевести им, что жатва будет довольно плоха, но что в общем виды на урожай не возбуждают опасений.

«Я никогда не мог уяснить себе вполне определенно, читаем в воспоминаниях Филиппеуса, какую политическую цель, в данном случае, преследовал Берг». В первых числах сентября 1856 года дальнейшее утаивание сделалось прямо невозможным, и правда выступила на свет во всей своей ужасающей наготе.

В первом номере абоской газеты («Åbo Uncl».) за 1857 год говорится: «враг — голод — опят угрожает нашему народу, враг беспощадный. Выйдем из каждого дома, который им пощажен, и поможем тем братьям и сестрам, к которым грозный враг приближается. Сделаем так, чтобы, когда минет 1857 год, история могла начертать о народе Финляндии: великую нужду победила великая братская любовь».

Опасались, что беднейшему населению опять придется смешивать муку с корой в течение зимы. Уже в начале года в Улеаборгской губернии более половины населения в деревнях не имело своего хлеба; в Куопиоской губернии — около ²/₃ населения, в Вазаской губернии почти ¹/₄ часть, таким образом, в этих трех губерниях насчитывалось до 229,000 человек нуждающихся. Эдв. Нюландеру и Эл. Лёнроту правительство поручило в течении лета посетить места голодовки, с целью объяснения населению, как употреблять в подспорье олений и исландский мох, вместо соломы и коры.

Во многих местах поля оставались незасеянными, за несвоевременным получением зерна, и потому даже в более зажиточных дворах счастливыми считались те, которые еще имели соленую рыбу и несколько молока. Бедным приходилось употребить на убой свой скот, чтоб кормиться его мясом. В Куолаярви многие в течении нескольких недель принуждены были питаться исключительно соломой. Ее мелко крошили и смешивали с водой в корзине из куска бересты; эту смесь подогревали в печи и затем ели. Последствиями были тяжкие желудочные болезни, водянка и еще чаще нервная горячка. Смертность чрезвычайно возросла и замечательно то, что более сильные люди менее переносили болезни.

Если правительственная помощь запаздывала в некоторых местностях, то причиной тому были плохие пути сообщения на севере. Энергия же, с которой шли на встречу беде как правительство, так и частные жертвователи была похвальна. Большие денежные суммы стекались со всех сторон. По подписке в Петербурге собрано было около 35.000 рублей. Генерал-адъютант граф Закревский доставил в январе 1857 года 6.500 рублей, собранные им в Москве, по частной подписке. В апреле того же года он прислал еще 2.075 рублей. Щедрые пожертвования поступали из Швеции, Гамбурга, Англии и др. стран. Многие общины края доставили жито: русская казна продавала свои запасы муки в крае по самым умеренным ценам, а финская казна, кроме 54.906 рублей деньгами, выдала еще жита из общественных запасов почти на 1.300.000 рублей.

Зерно для посева выдавалось заимообразно на выгодных условиях. Все показывает, что нужда была велика, но и «помощь как со стороны общества, так и со стороны правительства была огромная».

Подводя общий итог пережитому тяжелому периоду, абоская газета писала: 1857 год был временем испытания для края. Он начался голодовкой и окончился денежным кризисом, вызванным торговым застоем, который охватил культурные страны, стоявшие во главе промышленности и торговли.

Как ни странно, но неурожай 1857 года имел для Финляндии и свою хорошую сторону. «Огромное народное бедствие, вызванное неурожаем, более чем когда-либо укрепило Берга в его уверенности, что первая и важнейшая забота правительства должна состоять в том, чтобы, всеми мыслимыми способами и в возможно кратчайший срок, поднять благосостояние края», и он, со свойственной ему редкой энергией, принялся за новые планы и проекты.

Финляндский генерал-губернатор граф Берг в конце 1857 года препроводил, для доклада Государю Императору, отношение хозяйственного департамента финляндского сената о торговом балансе Финляндии за неурожайный 1856 год. Много лет подобные донесения составляли «балласт доклада». Сперва в статс-секретариате, по заведенному порядку, заготовлена была о сем всеподданнейшая докладная записка, но потом, для придания в глазах Государя большего значения делу, граф Армфельт неожиданно внес его в комитет по финляндским делам, где это дело отнесли к числу существенных. Из донесения сената и справки финляндского торгового стряпчего выведен баланс не в пользу Финляндии, в 3,766,225 рублей.

Этот невыгодный для Финляндии торговый баланс можно было отчасти, по мнению комитета, приписать усиленному привозу в Финляндию разного хлеба для продовольствия жителей, особенно нуждавшихся в нем по случаю неурожая в северных губерниях, но, тем не менее, комитет счел своим долгом обратить внимание Государя на перевес привоза товаров из России над вывозом их из Финляндии, так как в этом отношении нельзя было в будущем предвидеть благоприятного для Великого Княжества оборота, если между финляндскими и российскими промышленниками не будет существовать взаимности в праве сбыта своих произведений, ибо по действовавшим постановлениям о торговых сношениях России с Великим Княжеством допущен привоз из Финляндии в Россию только определенных произведений и изделий, а других — в ограниченном количестве, тогда как ввоз из России в Финляндию всех вообще товаров, даже иностранных произведений, за исключением лишь хлебного вина, разрешен без всякого ограничения. Государь собственноручной резолюцией повелел: «Войти по этому в сношение с министром финансов» (11 — 23 декабря 1857 года).

Для исполнения монаршей воли, двум особым чиновникам, одному — от министерства финансов, а другому — со стороны финляндского управления, поручено было рассмотреть дело и составить новый проект положения о торговле с Финляндией). Карл-Фабиан Лангеншельд, бывший с декабря 1857 года уже сенатором и начальником финансовой экспедиции, усердно и ловко взялся за дело. Благодаря знанию русского языка, он вошел в личные сношения с министром финансов и с вице-директором департамента внешней торговли, д. с. с. Грасгопфом, специальностью которого являлся тариф. Составили новое положение, в котором о финляндских таможнях говорилось уже как о вещи решенной и не касающейся России, а составляющей внутреннее дело Финляндии. О политическом значении этой таможенной границы не упоминалось, как будто бы оно не существовало. Замолчали также повеление покойного Государя Николая о снятии русской таможенной границы, последовавшее в 1853 году.

Надо полагать, что именно это повеление показало финляндцам, что они не составляют особого государства; оно же, по всей вероятности, явилось главной побудительной причиной, заставившей их стремиться к политическому отделению посредством таможен.

О проекте торгового положения затребовали отзыв сената, который, разумеется, на все согласился и просил разрешения, на основании его, представить положение об устройстве таможен и таможенной стражи (чего сенат добивался уже в.1816 и 1817 гг.).

Министр финансов Княжевич представил проект торгового положения в государственный совет, и Высочайшее утверждение его последовало 20 декабря 1858 года, а распубликование — в январе 1859 года.

«Никому и в голову не пришло подумать о политическом значении этой, по-видимому, неважной меры, — писал русский современник, — а о существовании повеления Николая I, вероятно, никто и не подозревал».

Значение нового мирного завоевания финляндцев не замедлило сказаться.

Исследование вопроса, касавшегося торговли между Россией и Финляндией, а также составление проекта нового торгового положения «послужили, — по выражению финляндского писателя, — источником интернационального торгового трактата».

Второе разъяснение было обширнее. Из него явствовало, что новое положение, изданное в виду необходимости «ввести большую взаимность в торговых сношениях Империи с Финляндией» , увеличило число товаров, допущенных к привозу из Великого Княжества в Империю без оплаты пошлинами и без свидетельств о местном происхождении, а также значительно расширило предельные нормы для финляндских фабричных изделий, беспошлинный ввоз коих был разрешен лишь в ограниченном количестве. Что касается беспошлинного ввоза из Империи в Финляндию, то в этом отношении, наоборот, были установлены известные ограничения: виноградные вина, сахар, патока и соль, — а согласно Высочайшему объявлению 16 февраля 1859 года, и листовой табак, — были обложены ввозной пошлиной.

«Относительно же новой пошлины на табак объясниться с министром финансов». Так гласила резолюция Государя (от 8 — 20 января 1859 года). Она вновь показывала, что Монарх желал связывать финляндские интересы с русскими, но в ведомствах Империи не было ни сознания необходимости объединения окраины с центром государства, ни патриотического воззрения на те дела, которые проходили по департаментам, как занумерованная «бумага».

Ввоз иностранных изделий из Империи в Финляндию также подвергся некоторым стеснениям новым положением: известные товары, перечисленные в особой ведомости, подлежали вторичной пошлине по финляндскому тарифу, хотя бы они были доставлены сухим путем или через Ладожское озеро.

Таможенный тариф привозным и отпускным товарам был обнародован при Высочайшем объявлении 30 апреля 1859 года. В 1863 году он был подвергнут некоторым изменениям.

Новое торговое положение и таможенный тариф легли резким рубежом между Россией и Финляндией, являясь как бы государственной границей между соседними странами. Финляндцы настолько обрадовались этому и будущим видам на развитие своего края, что сенат 19 — 31 января 1859 года поднес Государю особый всеподданнейший адрес: «При неутомимых Вашего Императорского Величества работах о благоденствии многочисленных народов, состоящих под сенью Вашего державного скипетра, Финляндия также недавно удостоилась получить новое доказательство монаршей милости и благорасположения дарованием ей в торговых сношениях с империей более ровных прав. Сенат осмеливается выразить пред Вашим Величеством чувства верноподданнической признательности, одушевляющие и все народонаселение края по случаю принятия этой благодетельной меры, которая, открывая новый путь для местной торговли и промышленности, не преминет со временем оказать значительное влияние и на будущее благосостояние и развитие Финляндии».

При Императоре Николае Павловиче гр. А. Армфельт не проявлял почти никакой инициативы. В новое царствование, напротив, он сделался весьма деятельным.

Первой задуманной гр. А. Армфельтом мерой было восстановление при статс-секретариате прежней комиссии финляндских дел, созданной его отцом в 1811 году, и стремившейся к обособлению Финляндии, а также к ограничению власти генерал-губернатора. Но он очень хорошо понимал, что вполне возобновить комиссию в прежнем виде нельзя было, ибо, состоя из одних только финляндцев, она могла не заслужить доверия в глазах русского правительства. Поэтому он полагал, во 1-х, ввести в состав комиссии финляндских дел, также и русских членов, однако в таком числе, чтобы они не могли иметь влияния и дабы большинство всегда находилось на стороне финляндцев, а, во 2-х, он решил не делать ее органом правительственным, высшей административной инстанцией, а только органом совещательным и не по всем делам, а лишь по тем, которые будут внесены в нее по повелению Государя. Учреждая эту комиссию, он желал оградить министра статс-секретаря от подавляющего влияния генерал-губернатора. В течении своей 15-летней деятельности на занимаемом посту, Армфельт не раз имел случай испытать на себе и убедиться в трудности личной борьбы с генерал-губернатором, в особенности если последний пользуется доверием Государя и, подобно министру, имеет личный доклад и доступ к Государю. Генерал-губернаторы, не имеющие связей, разумеется, не опасны, но вновь могли быть назначены такие как Арс. А. Закревский или кн. А. С. Меншиков. Поэтому, чтобы не вступать в личную борьбу, в случае разногласия, он задумал создать коллегию, которая служила бы ему щитом против генерал-губернатора. Создавалась возможность укрыться за решением коллегиального учреждения.

Генерал Берг сначала не соглашался на учреждение такой комиссии. Он не без основания видел в ней умаление своей власти, ибо представления сената и мнения генерал-губернатора подвергались в ней новому обсуждению и критике. Вследствие этого, мнение начальника края неизбежно теряло свое первенствующее значение. Берга заставили уступить. К этому его побудили двумя различными средствами. Независимо от знаков особенного внимания к нему со стороны финляндцев, во время коронации, он, по представлению графа Армфельта, возведен был в графское достоинство в Финляндии[3].

Другое средство было неприятного свойства и преподносилось долго и упорно. 1 марта 1857 года Шернваль-Валлен записал в своих воспоминаниях: «Берг, как хитрый царедворец, легко применялся ко всем требованиям своих владык и ему удалось поселить в молодом Монархе недоверие к жителям Великого Княжества, среди которых, по его уверениям, наблюдались тенденции скандинавизма и антипатии к России. Других доказательств, в подтверждение своих инсинуаций, он не мог привести, кроме зажигательных статей «стокгольмской газеты», которая извращенно толковала распоряжения Берга и обвиняла его «в поглощении» казенных доходов в свою пользу. «Царь, — продолжает Шернваль-Валлен, — думал о совещательном комитете, чтобы ближе ознакомиться с финляндской администрацией. Граф Берг, захваченный врасплох, в первый момент остановился на дурном средстве защититься против этого учреждения. Он утверждал, что задуманное дело будет худо принято финляндцами. «Я не имею основания предполагать этого», — заметил Государь и приказал Бергу представить свои замечания по проекту, который гр. Армфельту надлежало передать ему. Начался оживленный спор между Армфельтом и Бергом. Берг обвинял Армфельта в том, что он устроил для него засаду. «Финны-интриганы, — сказал он, — и комитет послужит лишь поводом к новым интригам». Берг понял, что заложенная мина угрожала его «всевластью» и потому стал думать о средствах избежать опасности и задался бесконечно трудным делом отыскать себе союзников среди высших сановников Империи, которые бы поддержали его у Монарха. Но самый влиятельный из них, кн. Горчаков, был уже предупрежден финляндцами и остался равнодушным к аргументу Берга. Берг пустил в ход свою хитрость и лесть; но Армфельт противопоставил этому свое мужество, стойкость и открытую речь, местами даже дерзкую. Граф Армфельт сказал, в присутствии генерала Берга, что он презираем в Финляндии и не пользуется никаким доверием. Старая лисица взяла тогда паспорт зайца и изменила план действия. Берг напал на учреждение и желал лишить сенат права назначать членов комитета с тем, чтобы самому избирать их и, наконец, предложил, чтобы комитет состоял из двух членов, определяемых из высших сановников России»...

Теснимый с разных сторон, Берг, идя на компромисс, представил записку о том, в каком виде, по его мнению, надлежало организовать комитет. Против его проекта был составлен контрпроект и, наконец, выработано, хотя и не во всем с ним согласное, положение о комитете. В проекте графа Берга русские члены полагались в равном числе. Граф Армфельт, зная придирчивость финляндцев и не желая показать себя склонным к допущению влияния России, умолчал о русских членах и предложил назначать одного, по избранию самого Государя, кого он захочет, русского или финляндца. Но все-таки выходило, что выбирает не сам Государь, а представляет — министр статс-секретарь. Граф Берг настоял, однако, чтобы Государю представлялись протоколы комитета и особые его записки.

27 марта (8 апреля) 1857 года учрежден комитет по финляндским делам.

Комитет состоял из министра статс-секретаря, как председателя, и четырех членов, из которых помощник статс-секретаря являлся обязательным, остальные же назначались на три года, таким образом, что один избирался лично Его Величеством, а двое остальных — генерал-губернатором и сенатом совместно, преимущественно из членов сената, губернаторов и других высших чиновников в стране. Первыми членами комитета назначены были ст. сов. Брунер и барон Сёдеркрейц, а вскоре затем 24 апреля (6 мая) 1857 года из русских, по избранию Государя, барон Рокасовский, как уже знакомый с финляндскими делами.

Манифест от 8 апреля (27 марта) 1857 года о комитете был сначала принят с недоверием в крае, так как опасались, что в Петербурге имели в виду заменить им ожидавшееся народное представительство. Истинной же причиной его возникновения, как мы видели, являлось желание министра статс-секретаря упрочить свое положение и иметь постоянно около себя сведущих лиц.

Другой современник учреждения комитета, Снелльман, в своих записках («Путь к сенаторскому креслу») говорит: «гр. Армфельт не желал один нести на своих плечах ответственности в важных вопросах. Да и на комитет тогда смотрел, как на противовес самовластным и обыкновенно малосведущим в делах генерал-губернаторам».

Комитет был учрежден, но враждовавшие стороны не успокоились. Особенно не щадили генерал-губернатора чины статс-секретариата: барон Шернваль-Валлен называл его «жонглером», «Дон-Кихотом», Мюнхгаузеном и человеком опасным у трона, так как он подрывал, по его мнению, престиж власти.

28 июня 1858 года Государь с Императрицей Марией Александровной и августейшими детьми, на возвратном пути из поездки в северные губернии, посетил монастыри Валаам и Коневец. Его сопровождали граф Берг, Выборгский губернатор генерал-майор Индрениус, Нюландский — статский советник Антель. Для приема приготовлены были в старой гостинице комнаты, в число которых вошли так-называемые царские кельи, где останавливался Александр I в 1819 году. Посещением обители Государь, как Он сам выразился, исполнил «давнишнее желание». Во время завтрака Государь с живейшим участием расспрашивал генерал-губернатора о положении Финляндии, об урожае, народном быте и пр. — Торжественным звоном во все колокола, с крестами, хоругвями, освященной водой и с пением молитв, настоятель с братией монастыря встретили и проводили Высоких Посетителей. Дорога в собор была усыпана цветами.

1859 год ознаменовался полувековым юбилеем сената и смертью выдающегося сенатора Л, ф,-Гартмана. 20 сентября (2 октября) последовал рескрипт на имя генерал-губернатора с указанием на то, что действиями сената «постоянно руководила неизменная любовь к Монарху и к отечеству, строгое усердие при исполнении своего долга, испытанная опытность и прозорливость при рассмотрении дел»... за что сенату выражено было монаршее удовольствие и сердечная признательность. Кроме того, было отмечено совестливое исполнение своих обязанностей гражданскими и военными чиновниками, их «непоколебимая верность престолу». Им изъявлено монаршее благоволение с выражением уверенности, что каждый сын Финляндии и впредь пребудет непоколебимо воодушевленным тем же образом мыслей... и узы, уже полвека соединявшие Финляндию с прочими землями, находящимися под Российским скипетром, свяжутся еще неразрывнее для взаимного благосостояния и спокойствия.

Вслед затем (28 ноября н. ст.) сенату выражено было особое доверие, предоставлением ему рассматривать и самостоятельно решать некоторые дела, без представления их Государю.

В 1859 году умер сенатор барон Ларс Габриель фон-Гартман. Главная его деятельность относится к царствованию Императора Николая I; на рассматриваемое время Императора Александра II приходится немногое: открытие Сайменского канала, в устройстве которого Гартман принимал горячее участие, и горячая борьба за свою финансовую деятельность. Гартман был крупнейшим представителем бюрократического режима; он почти единовластно распоряжался во вверенной ему области и потому приобрел много врагов, которые давно подкапывались под его положение. Они добились того, что его управление финансами подвергнуто было контролю и поверке. Это сильно повлияло на его самолюбивый характер. Он подал (в 1858 г.) в отставку и уехал в свое имение, где вскоре и умер, в полной бездеятельности, всегда пагубной для лиц, всю жизнь проведших в неустанной работе.

Как натура властная, он не терпел около себя проявления самостоятельности. Он мало говорил, стараясь кратко и определенно изрекать свои повеления; глаза его были обыкновенно полузакрыты и только лица, вызывавшие его раздражение, видели их раскрытыми и сверкающими гневом. Находили, что своими манерами он старался подражать Меттерниху. Как видный деятель своего времени, много влиявший на таможенные дела края, а денежной реализацией 1840 года введший порядок в запутанные финансы, он не избежал злой критики современников, которые щедро оделяли его разными прозваниями: «Hans Förskräcklighet» (его угрюмость), Silfver-Lasse (серебряный — Лассе), Lord Raglan (лорд шатающийся, намек на его походку).

В лице Л. Гартмана Финляндия потеряла одного из наиболее энергичных своих деятелей, но она вознаграждена была тем, что в это время в её пределах работал уже такой perpetuum mobile, как Ф. Ф. Берг.

29 мая (10 июня) 1835 года (и еще ранее в 1816 г.) состоялось Высочайшее повеление о кодификации финляндских законов, для чего в Гельсингфорсе учреждена была специальная комиссия (Lag-Kommision), под председательством прокурора сената Валлена, которого обязали о ходе работ докладывать второму отделению собственной Его Императорского Величества канцелярии. Доклады эти шли через министра статс-секретаря Ребиндера сперва графу М. Сперанскому, а затем его заместителям Дашкову и графу Блудову, из которых последний ездил в Гельсингфорс для наблюдения за ходом работ.

О системе издания сих законов велись продолжительные пререкания; но, наконец, в 1858 году (в мае и ноябре) граф Блудов представил Государю тома свода и собрания финляндских законов. Работы комиссии по велено было подвергнуть рассмотрению финляндских судебных и присутственных мест, с тем, чтобы к исходу 1861 года они прислали в сенат свои замечания. Казалось, что Финляндия получит, наконец, свод своих узаконений.

Но ожидания не оправдались. Валлен не был в хороших отношениях с графом Бергом и потому просил о своем освобождении. Валлена уволили. Граф Блудов, кроме того, сообщил, по мысли Валлена, план издания на будущее время сборника постановлений Великого Княжества Финляндского. Дело было доложено в комитете финляндских дел, и протокол утвержден (28 января — 9 февраля 1859 г.) надписью Государя: «Быть по сему».

Кодификационной работой русские власти, соприкасавшиеся с ней, имели в виду установить по возможности необходимую связь между общим законодательством Империи и местным Великого Княжества и, кроме того, согласовать, поскольку будут благоприятствовать обстоятельства, порядок и формы свода финляндских законов с теми, которые приняты в русском своде.

Все это не могло, конечно, входить в планы финляндских деятелей и потому естественно, что они противодействовали русским начинаниям, считая издание подобного собрания нарушением основных законов Финляндии 1772 года и 1789 года, при том с 1859 г. имелось в виду созвание земских чинов, и финляндцы питали надежду, что тогда эти законоположения будут переданы на рассмотрение сейма. Это отчасти и исполнилось. Приняв во внимание речь Государя при открытии сейма в 1863 году, учредили комитеты для пересмотра основных законов и реформы высших правительственных учреждений.

Припоминается маленький эпизод из прошлого. В «Переписке Я. К. Грота с П. А. Плетневым» говорится: «часть вечера провел у Ч., который обыкновенно рассказывает мне (т. е. Гроту) что-нибудь интересное. Так и нынче я услышал от него, что финляндцы благословляют князя Меншикова за пришедшее недавно известие, что составление свода финляндских законов Высочайше повелено прекратить. Причины неизвестны» (письмо от 31 января 1847 г.). Своеобразная радость! Благословляли генерал-губернатора за то, что он посодействовал продлению беспорядка в области законодательной, за то, что дал возможность финляндцам остаться без систематического свода, т. е. при прежнем хаосе в кодификации! Как это ни странно, но дело обстояло именно так. Причина ясна. По предварительно выработанному плану и выполненной затем работе в «собрание действующих в Великом Княжестве Финляндском (и изданных до 1855 г.) постановлений» вовсе не вошли «государственные законы» Швеции, т. е. форма правления 1772 года и акт соединения и безопасности 1789 года, которые финляндцы, конечно, желали видеть во главе первого и главного тома, тогда как в него ввели текст шведского уложения 1734 года, а в остальные тома — постановления административные, полицейские и финансовые. Еще в 1846 году граф Блудов доложил Государю, что из проекта первой части финляндского свода необходимо исключить главу, которой дано наименование законов основных. Мысль об этом исключении принадлежала председателю Валлену.

В 1 865 году и сенат, и генерал-губернатор коснулись старого вопроса, прося Высочайшего повеления об оставлении без последствий всех распоряжений, относившихся к своду узаконений. Верховная власть разрешила сенату не приступать к рассмотрению свода финляндских узаконений впредь до нового повеления, которого до наших дней не последовало.

Итак, многолетний труд, вопреки ожиданиям, сдан в архив. Финляндцы, заключил сенатор и профессор Пальмён, «одержали победу, которая будет по достоинству оценена потомством»

III. Труды в области духовной и выборная комиссия

В числе преобразований, начатых до сейма и имевших особенно большие последствия по своему влиянию на население, первое место приходится отвести реформе школы. Жизненные силы народа, благодаря ей, развились и укрепились.

Финляндские деятели поняли и верно оценили следующее коренное положение: «Только просвещение всего народа, а не отдельных лиц, может спасти финнов от поглощения и сохранить им место среди наций» (Уно Сигнеус). Сознание этой важной истины совпало с заметным подъемом роста национального движения в Финляндии. Однородные причины повели к однородным последствиям как в Европе, так и в Финляндии. Важнейшими, своими культурными успехами Европа обязана национальному движению, пробудившему силы отдельных народностей. Тоже явление наблюдается в Финляндии. Национальное движение, начавшееся в 20-х годах, оживило финнов. На заре пробуждения не малые услуги оказали краю кружок «Mnemosine» (1819 г.), газета «Abo-Morgonbladet» (1821 г.), где была напечатана первая программа финской партии, и, наконец, финское литературное общество, основанное в 1831 году. В это же время стала выдвигаться крупная интеллигентная личность И. В. Снелльмана, который наполнил собой целый период в культурной истории своей родины. Он тем сознательнее отнесся к национальному движению, что «основу государства усматривал в нации и его духе». По его теории, индивидуум обязан работать на пользу своей нации, её самостоятельности и счастья. В этой. борьбе каждой личности помогает любовь к родине. Деятельность личности должна, кроме того, согласоваться с духом нации, её обычаями, требованиями и нуждами.

В письме к Сигнеусу (1840 г.) Снелльман набросал программу, которой он сам и его друг затем неуклонно следовали. Аксиомой для обоих было положение, что «силой Финляндия ничего сделать не в состоянии; её единственное спасение в могуществе образования». К тому же выводу пришел и финляндский сенатор Гартман (в 1847 г.): «Настоящая конституция Финляндии, — говорил он, — есть образованность и нравственность её жителей».

В программе преобразований, оглашенной лично Государем в сенате (24 марта 1856 г.), значилось также желание правительства «облегчить сельским обществам организацию начальных школ для народа». С этого момента началась новая эра в деле народного образования Финляндии. Сенат обратился с запросом к духовному капитулу, который узко и формально отнесся к предстоящей задаче. Тем не менее, проект капитула был разослан по всей стране, для отзыва желающих высказать свои мнения по делу. 20 лиц прислали свои заявления, а другие предпочли высказаться в печати. Нашелся также обскурант, доказывавший, что народные школы приведут общество на край пропасти, и что мужику достаточно знать одну библию, которая «есть его география и история». «Учить мужика большему — вздор». Отдельные общества и некоторые факультеты университета не остались безучастными к вопросу, представлявшему особую важность для всего народа. Каждый из них действовал в своей сфере. Финское сельскохозяйственное общество (в 1856 г.) выдало даже премию А. Мёрману за ответ на тему «о наиболее целесообразной организации сельских школ в Финляндии».

Но лучший ответ по очередному вопросу принадлежал Уно Сигнеусу, который затем и явился творцом финской народной школы.

Уже в первоначальной программе Сигнеуса видны основные черты его народношкольной системы. В первых же его словах слышалось твердое убеждение и непоколебимая последовательность. В его проектах рядом с идеалистическим всегда следует реальное понимание существа вопроса. В Сигнеусе (1857 г.) сразу оказался столько же последователь Песталоцци, сколько и друг родины. Как истый педагог и последователь Песталоцци, он ставил школьную систему на широкую социальную основу, понимая необходимость для народа общего гражданского образования.

Уно Сигнеус родился в Тавастгусе в 1810 году. Окончил курс в Абоском университете, готовясь быть врачом, но по изменившимся обстоятельствам сделался пастором. Пастором он провел пять лет в русской Америке на острове Ситке, а затем состоял доверенным в финском приходе св. Марии в Петербурге, где, благодаря немецким педагогам, ознакомился с воспитательной системой Песталоцци — Фребеля, а затем учредил школу для рабочих, в которой занимался около 10 лет обучением детей, в качестве инспектора финской приходской школы. Таким образом, он получил многостороннюю подготовку для своей главной деятельности, а сам обладал стойкой силой воли, идеальным складом мыслей и способностью схватывать все стороны дела.

На призыв сената он горячо откликнулся особой запиской по вопросу о школьной реформе. По его мнению, цель народной школы должна заключаться в том, чтобы, путем распространения истинной грамотности, дать простолюдину общее образование, составлявшее ранее привилегию высших классов. Задалбливание катехизиса признавал вредным и «влекущим за собой нередко равнодушие к религиозному чтению вообще»... Лютер, по его мнению, написал катехизис не для детей. Сигнеус указал также на необходимость устроить учительскую семинарию, а при ней нормальную школу. Физическое воспитание он находил особенно нужным для «неуклюжего и вялого» финна. Образованию девочек придавал едва ли не более значения, чем образованию мальчиков. «Когда наша страна получит, наконец, целесообразно организованную народную школу, звезда надежды снова покажется из-за грозных облаков», — писал он своему другу. «Крайнее напряжение умственных сил, упорная работа и борьба в духовной области, вот что является необходимым условием для существования финского народа». Записка Сигнеуса имела большой успех и приобрела сторонников.

19 апреля 1858 года последовало Высочайшее объявление «об основаниях устройства народного образования в Великом Княжестве Финляндском». Этим законом намечалось повсеместное учреждение постоянных школ, в которые имелось в виду принимать детей, уже умеющих читать. Народные школы предполагалось подчинить светской инспекции. Следовательно, уже в 1858 году в принципе решено было отделение народной школы от церкви.

Для ознакомления с европейским школьным делом, Сигнеус признавал необходимым командирование за границу подходящего лица, так как в Финляндии ои не знал «ни одного настоящего педагога». Правительство избрало для этой цели самого Сигнеуса. Но раньше он выразил желание изучить народное образование на родине. Во время объезда края, он убедился, что читать умеют, но чтение механическое. Грамотность, в смысле уменья читать, усвоена финским народом 300 лет тому назад, благодаря реформации. Религиозное образование финнов не шло далее затверживания катехизиса.

Заграничное путешествие Сигнеус начал со Швеции, где школа находилась тогда далеко не в блестящем положении, почему обзор их принес одну «отрицательную пользу». Лучше дело обстояло в Дании, где учреждены были и хороший контроль, и хорошие учительские семинарии. В Германии Сигнеус познакомился с Дистервегом и оценил методику германских школ. Окончательно увлекла Сигнеуса родина Песталоцци. Там он нашел лучшие нужные ему образцы. Веттенгенская семинария в Аргау явилась прототипом финляндских семинарий. Школы Швейцарии пользовались тогда всесветной известностью и Сигнеус остался под их обаянием. «Проект школьного закона, составленный затем Сигнеусом, носил отпечаток впечатлений, вынесенных им из Швейцарии». По общему своему характеру и направлению финская школа организовалась потом в духе Песталоцци, который заботился не столько о количестве пройденного, сколько о развитии самостоятельности.

Свой отчет о поездке Сигнеус представил в конце 1859 года. Отчет опубликовали во всеобщее сведение.

В начале 1860 года Сигнеуса назначили главным инспектором будущих сельских школ и директором проектированной им первой финской семинарии. Во главе финской народной школы он пробыл затем более двадцати лет. Таким образом, Сигнеусу дали возможность провести в жизнь те идеалы, которые он излагал в записке и отчете.

Свой разработанный проект школьной организации Сигнеус представил в 1860 году. Он сопровождался вновь некоторыми общими рассуждениями. «Если хотят, чтобы благосостояние народа действительно улучшилось, следует добиться «всеобщего обучения», утверждал он. «Как ни велика на деле бедность финского народа, она не должна пугать нас; напротив того: именно благодаря ей, нам нужно направить все наши усилия к тому, чтобы устроить хорошие народные школы. Эти школы послужат тем могучим рычагом, который выведет нас из бедственного положения. Надо сознаться, что в числе причин нашей бедности важнейшие: невежество, косность, непредприимчивость, неумение справиться с временем... Можно сказать с уверенностью, что нет расхода более производительного, чем тот, который употребляется на народные школы»...

В основу строя народной школы, по мысли Сигнеуса, легли следующие положения. Успешное развитие школы зависит прежде всего от личности учителей, затем от тщательного контроля лиц знающих и проникнутых живым интересом к ней. На народную школу надо смотреть, как на основную школу всего общества. Так как семейный очаг — колыбель истинной нравственности, то просвещению и воспитанию подрастающего женского населения Сигнеус отводил также первенствующее место. Школа должна была, кроме того, приучать ученика прилагать свои познания к собственному труду.

Проект Сигнеуса, в виду его важности, подвергли суду общественного мнения. Затем, под председательством сенатора Грипенберга, известного своим либеральным образом мыслей, учредили комиссию, которая не разделила всех воззрений Сигнеуса. Известному педагогу не удалось, например, сразу осуществить введения в школах ручного труда (слёйд). Но вообще чрез горнило строжайшей критики Сигнеус победоносно провел главнейшие свои положения. По вопросу же о подчинении школы светской власти он был поддержан учительским съездом 1860 года, который добивался учреждения независимого от церкви школьного управления. Проект школьного устава, составленный комиссией и редактированный лектором Клеве, представили в сенат. (1862 г.). Но этим не ограничились; все дело еще раз передали на обсуждение общества и ждали критических отзывов в течении двух лет. Проект, пройдя все перечисленные инстанции, был утвержден Высочайшей властью в мае 1866 года.

В главных своих основаниях постановление 1866 года остается действующим до наших дней. Новый закон передал все школьное дело из рук духовенства в руки гражданских властей. Начиная с средних веков, церковь в Финляндии заведовала школами. Эта прерогатива сохранялась за духовенством и после реформация. Но теперь общественное мнение потребовало изменения старого порядка и духовенству оставили только наблюдение за преподаванием Закона Божия.

Сейм ничего не возразил против отделения школы от церкви и усмотрел, что представленное комитетом «дельное и просвещенное» предложение составит прочное основание для устройства учебного учреждения.

Города по закону 1866 года обязывались устроить такое количество народных школ, чтоб дети от 8 до 11 летнего возраста, могли получить в них образование. Городские школы делились на низшие и высшие; в первых обучение для мальчиков и девочек велось совместно. Сельские общины не были связаны подобным обязательством; они устраивали, по мере своих средств, постоянные и передвижные школы. Последний тип школы вызван был разбросанностью населения края.

Первая семинария в Ювяскюля (на северном берегу озера Пейяне), в центре Финляндии, создана была почти на личные средства «отца финской школы» Уно Сигнеуса. Ее открыли предварительно в 1863 году, а окончательно в 1866 году. Это учреждение привлекало особое внимание Сигнеуса, потому что центральным пунктом всей его школьной организации являлся принцип: «каков учитель, такова и школа». Языком преподавания в семинарии был финский. С тех пор он успешно проложил себе путь в области образования.

Умер Сигнеус в 1888 году, заслужив общую симпатию и большое уважение в крае. Учительский персонал народных школ воздвиг памятник над его могилой.

Значительную услугу делу народного образования оказал также сенатор Г. В. Фуругельм, состоя начальником духовной экспедиции сената, которой подведомственна была учебная часть Финляндии.

Школьная реформа совпала с политическим возрождением Финляндии. Народ, призванный к участию в общественных делах, не мог оставаться невежественным. Сама жизнь выдвинула, таким образом, и поддержала вопрос о народном образовании, и система Сигнеуса дала, при этом блестящие результаты. Но помимо того, Сигнеуса создали предыдущие стремления финляндцев и он явился лишь лучшим выразителем назревавших их желаний. «В первые годы XIX столетия, — пишет историк школьного вопроса Г. Лёнбек, — начали уже проявляться и первые зачатки движения, подготовившего почву, на которой создались в Финляндии нынешние народные школы.

От времени до времени стали раздаваться голоса о необходимости принять во внимание взгляды филантропов на образование и воспитание, сообразоваться с воззрениями Песталоцци, открывшими новую эпоху в педагогии, и применить мысли Белля и Ланкастера о массовом обучении. Уже в сороковых годах в финляндских газетах категорически заявлялось о желательности учреждения постоянных народных школ.

В учебном году 1865 — 1866 существовало только 20 школ в сельских общинах, тогда как в городах не имелось ни одной народной школы. В первый пятилетний период (1866 — 1871) открыто было 93 школы (мешали голода 1867 — 1868 гг.). С 1872 года по 1902 год число сельских школ возросло до 1032.

Школьная реформа проводилась при генерал-губернаторе Берге. Мнения относительно участия его в этом важном вопросе резко расходятся: одни склонны видеть в нем главного двигателя всего дела, а другие изображают его первым тормозом проектов Сигнеуса.

За несколько дней до своей смерти, Уно Сигнеус высказался, что вопрос о народных школах потому так быстро подвинулся вперед, что Берг принял на себя это дело. Первое основание положено было на заседании у него, в присутствии Виктора Фуругельма. Впоследствии, когда Берг уже оставил Финляндию, он спросил одного путешествовавшего финна, как идут дела Уно Сигнеуса, и получил в ответ, что они идут хорошо. «Этого я никогда не ожидал», — ответил граф Берг, намекая на то, что финны, по его мнению, никогда не достигнут высшей цивилизации.

Элиас Фуругельм рисует графа Берга в ином освещении. По его словам, граф Берг, видимо, остался недоволен сенатом, избравшим для заграничной поездки Сигнеуса и потому задерживал представление всего проекта. Чтобы дело не остановилось, Виктор Фуругельм, поддерживавший Сигнеуса, взялся за перо и в частных письмах к барону Шернваль-Валлену и графу Армфельту просил их содействия. Нельзя не отметить, что весь вообще очерк Элиаса Фуругельма дышит нескрываемым озлоблением к личности и деятельности Берга, лишающим эту работу ценности исторического материала.

«К концу пребывания Берга в крае, когда непопулярность графа достигла своего апогея и, вместе с тем, дошло до крайних пределов его раздражение против местного населения, не сумевшего, как он полагал, оценить его деятельности, Берг перестал быть осторожным в выражении своих мыслей. Он якобы презрительно отзывался о финляндцах и говорил, что у них нет никакой будущности. Относительно же народных школ, как утверждает проф. Т. Рейн, графу приписывают резкую фразу: «Es ist nichts als lauter Jucks, diese Race hat doch keine Zukunft»[4].

Вопрос об отношении графа Берга к делу образования, видимо, занимал финляндских писателей, и они отмечали те его заявления, которые считали характерными, для определения воззрений нелюбимого им администратора.

Утверждают, что граф Берг, порицая газету «Hels. Tidningar» и её редактора Топелиуса за многие статьи, рассказал, что однажды, когда он, граф, посетил Дерптский университет, к нему явились все профессора и он им сказал: «40 лет тому назад я оставил этот университет, и уже тогда я сознавал, что все, чему я учился в школе, в гимназии и университете — один вздор! Нет, господа, все чему до сих пор учили, ни к чему не годится. Вы должны учить молодежь тому, что ей необходимо знать! Это я и вам говорю, профессор Топелиус, и всем учителям университета. Ваше прежнее преподавание никуда не годно, вы должны обучать молодежь тому, что ей следует знать».

Генерал-губернатор Берг очень много содействовал финскому языку, в деле постановки его в равные условия с языком шведов. В марте 1856 года Государь находился в Гельсингфорсе. Берг подал особую записку, в которой писал: «Пользуясь высоким посещением Вашего Императорского Величества, коего удостоилась теперь Финляндия, я считаю долгом моим всеподданнейше повергнуть на высочайшее воззрение некоторые меры, которые желательно было бы ввести в крае, в видах общей пользы и выгод здешнего народонаселения.

Обывателям предоставлено, по взаимному соглашению на сходках, определять на свой счет в каждом уезде и приходе переводчиков финского языка для переводов всех определений правительства за умеренную плату. Для облегчения как финского народонаселения, так и местных властей в своих действиях, Берг просил Государя ассигновать на каждую губернию известную сумму на содержание переводчиков.

Для доставления же сельскому классу народонаселения Финляндии доступного и полезного для него чтения, в духе правительства, необходимо было бы, по мнению Берга, учредить на счет казны финскую газету, которая, не касаясь политических известий, заключала бы в себе объявление внутренних распоряжений правительства и статьи религиозного и нравственного содержания, а также относящиеся до сельского хозяйства». Государь надписал: «Исполнить» (11 — 23 марта 1856 г. в Гельсингфорсе).

В подобных действиях Берга финский писатель видит задние мысли и политические ходы. Содействие финскому языку должно было ослабить шведское влияние в крае; учреждением казенной финской газеты. Берг хотел якобы подорвать значение финского издания «Suometar», не сумевшего приспособиться к правительственным взглядам, и засевших в её редакции фенноманов[5], которые все воспитывались в университете, не могущем похвалиться благонадежным направлением.

«В статье о графе Берге Снелльман говорит, что участие графа в судьбе финского языка было участием «просвещенного человека». Может быть это и так, прибавляет Т. Рейн, но, во всяком случае, едва ли мы особенно ошибемся, если скажем, что во всем этом деле Берг прежде всего руководился интересами общегосударственной политики, с точки зрения которой было выгодно ослаблять шведское влияние в крае, поощряя развитие финского элемента. Такое предположение подтверждается содержанием письма, адресованного ген.-адъют. Бергом графу Армфельту и отправленного по назначению 14 апреля 1856 года. Высказав свое полное удовольствие по поводу строгой критики, произнесенной Снелльманом по адресу шведских корреспонденций и газетных статей о Финляндии, граф Берг продолжает: «что же касается той будущности, которую предсказывает финскому народу г. Снелльман, то, говоря между нами, я плохо верю в его пророчество. Мне кажется, что это племя вовсе не предназначено играть какую-нибудь роль среди цивилизованных народов Европы. Но оно должно нам послужить средством для окончательного освобождения Финляндии из-под влияния Швеции. И к этому мы, прежде всего, должны стремиться. Финскому народу следует дать хорошее религиозно-нравственное воспитание и сельскохозяйственное образование; далее, можно покровительствовать его народной поэзии, а вообще надлежит выяснить финнам, что наше управление лучше и выгоднее шведского. Что же касается прочих фенноманских мечтаний, выходящих за пределы начертанных мной здесь рамок, то все это производит на меня впечатление мыльных пузырей».

Новую официальную газету — «Финляндские Официальные Ведомости» (Suomen Julkisia Sanomia) редактировал (в 1857 г.) пастор К. Шредер. Благодаря содействию духовенства и ленсманов, эта газета приобрела 3000 подписчиков. Но на следующий же год число их понизилось до 600. — Тут, вероятно, сказалось влияние стокгольмской печати (Finska förhållanden), которая старалась бросить тень на затею правительства.

В 1858 г. указано было вести приходские протоколы (socknestämmo — protokoll) на финском языке в тех приходах, где богослужение велось на этом же языке.

Тогда же университет получил позволение употреблять финский язык на академических диспутах.

В 1860 году на финском языке стал выходить сборник постановлений Вел. Кн. Финляндского, который ранее печатался на шведском и русском языках. Благодаря содействию русского генерал-губернатора Финское Литературное Общество получило возможность издать на финском языке Общее Уложение 1734 года. Вскоре после того решено было выпустить также на финском языке популярный и краткий сборник действующих в Финляндии законоположений (14 августа 1861 г.).

В начале 1860 года последовало ходатайство разрешить печатание на финском языке, кроме книг религиозного и хозяйственного содержания, словарей, грамматик, нравоучительных сочинений, регламентов, учебных книг по части естественных наук, географии, математики и тому под., но с подчинением их в цензурном отношении «непосредственному надзору генерал-губернатора, которому надлежало давать в каждом случае особое к напечатанию разрешение». Высочайшее соизволение на это относится к 26 января (7 февраля) 1860 года.

Весьма вероятно, пишет проф. Т. Рейн, что в принятии всех подобных выгодных для финской части населения мер, следует видеть результат прямого или косвенного влияния Снелльмана на графа Берга. По крайней мере не подлежит сомнению, что «Литературный Листок» усиленно работал в указанном духе, а этот орган печати граф Берг постоянно считал наиболее достойным своего внимания.

Очень также вероятно, что с другой стороны финнофильское направление графа Берга создало ему немало врагов среди высшего шведского чиновничества.

Несмотря на большую услугу, оказанную графом Бергом фенноманам, они оставались к нему холодными и равнодушными. Причину этого местные исследователи видят в той цензурной опеке, которой он тяжело ложился на финские органы печати.

Непосредственно после войны особенной жизненности в печати не замечается. Тем не менее, Гельсингфорс настолько разросся, что чувствовалась потребность, помимо официальной газеты, в частных изданиях. Представителями шведской повременной печати являлись «Eini. Allmänna Tidning», «Helsingfors Tidningar», «Litteraturbladet», «Abo bladen» и «Abo Tidningar», «Abo Underrättelser» и «Wiborg».

В течение 1857 года, когда нападки в стокгольмских газетах были наиболее часты и озлоблены, генерал-адъютант Берг особенно был озабочен положением печати и потому в марте сделал следующее представление. «С некоторого времени и в особенности с начала последней войны Финляндия обращает на себя особенное внимание запада. её политическое значение и стремление её к развитию внутренних сил своих как в умственном, так и в материальном отношении сделались предметом толков и прений всемирной журнальной полемики. К сожалению, журналы западной Европы почерпают сведения свои и суждения о Финляндии почти исключительно из шведских журналов, которые, пользуясь своим положением, с особенным искусством и имея в виду тонкий политический расчет, стараются изображать нынешнее состояние этой страны и выставлять все меры правительства к упрочению её благосостояния в совершенно ложном свете.

«Желая противодействовать недоброжелательству и неприязненному влиянию шведских журналов и доставить всем приверженцам истины случай познакомиться с настоящим положением дел, некоторые лица решились учредить в Гельсингфорсе газету на немецком языке, цель издания коей будет состоять в беспристрастном изображении нынешнего состояния Финляндии и в изложении благих в отношении к ней намерений правительства, чем лучше всего получат опровержение те ложные известия и превратные суждения, кои с неслыханным бесстыдством и неистощимым ожесточением почти ежедневно обнародуются и произносятся некоторыми шведскими журналами». Государь повелел затребовать от него более подробных соображений, но, тем не менее, дальнейших последствий план Берга не имел.

Вообще же Берг не придавал особого значения печати, как орудию, пригодному для целей правительства, и с редакторами обходился иногда весьма резко. Редактор Paul Tikkanen (газеты Suometar), в письме от 25 ноября 1856 года, между прочим, рассказывает: «Берг угрожал мне запрещением «Suometar», если в ней будут помещаться статьи, касающиеся страны. И сколько его не убеждал, что всегда старался лояльно поддерживать правительство, ничто не помогало: он отпроваживал со словами: «Die Regierung ist zu hoch, von Suometar unterstützt zu werden[6]».

Во время Восточной войны всем желательно было узнавать новости с театра военных действий, но вначале запрещено было писать об этих событиях. По прошествии некоторого времени позволено было сообщать официальные донесения, а к концу войны запрещение оставалось лишь на бумаге. Чтобы дать всей печати желательное для графа Берга направление, он разослал губернаторам обширный (в 29 пунктов) секретный циркуляр, который предъявлен был цензорам и редакторам для исполнения. Циркуляр сводился к ряду воспрещений. Нельзя было сообщать ни полицейских известий, ни сведений о несчастных происшествиях. Лошадь под седоком пала, когда он вскачь спускался с горы в Гельсингфорсе; маленькая девочка упала в реку Улео и утонула; хозяин геймата в северной Финляндии внезапно умер на большой дороге; такая-то дорога находится в неисправности; сторож при соборной кирке в Або небрежен; на конной ярмарке буйствовали — и другие подобные известия воспрещались к оглашению в печати, так как они могли вызвать беспокойство в обществе. Нельзя было распространяться о холере, которая в то время свирепствовала в южной Финляндии; в газетах о ней сообщались лишь официальные сведения. Когда, наконец, дозволено было полиции сообщать сведения о холере, то исключение составили случаи заболеваний в войске. В 1856 — 1857 годах в Финляндии был голод. Берг не любил, чтобы газеты распространялись на эту тему. Воспрещалось печатание заграничных известий, вроде покушения на жизнь Наполеона III, уведомления о слабом здоровье прусского короля и т. п. В помещенном в газете «Morgonbladet» рассказе Жорж Занд вычеркнули восклицание «свобода, свобода!». Одно время нельзя было упоминать об основных законах края и о сейме. В 1859 году, например, когда вспыхнула итальянская война и во главе национально освободительного направления стали Кавур и Гарибальди, гр. Берг строго следил за тем, чтобы газеты Финляндии не сообщали народу таких сведений, которые могли бы пошатнуть уважение к принципам народности и порядка.

Несмотря на всю цензорскую бдительность, вылазки печати разного рода не прекращались и здесь, и там временами пытались провести литературную контрабанду. В виде иллюстрации приведем маленький пример: В конце 1861 года появилась 2-я книжка сочинения доктора Лагуса «Juridiskt Album». При разборе её редактор газеты «Borgåbladet» (№ 43) дерзнул написать: «Мы видим, как система абсолютного правления ограждала себя, препятствуя праву свободного слова. Абсолютивное правление имеет единственную опору в материальной силе своей, но она обусловливается развитием народного благосостояния, чему замечательным образом препятствует ограничение книгопечатания. Цензура действительно может помешать мне напечатать в Финляндии воспрещенное, но мне всегда остается средство печатать оное в Швеции и, таким образом, делать свои мысли известными в отечестве. Многим из наших читателей, вероятно, известно, как отставной военный Лунд, в Швеции, действовал во время царствования Густава III. Он несколько раз сильно нападал на самого короля, заимствуя слова Тацита об Августе и притворяясь будто бы говорит о нем, но каждый понимал, куда он метил. Густав пришел в исступление, но что было делать?». Статья «Borgåbladet» не прошла незамеченной. О ней довели до сведения Монарха. Резолюция Государя гласила: «Желаю знать мнение комитета, как поступить с цензором, пропустившим сию статью, и с её сочинителем».

Еще пример газетной выходки. В «Helsingfors Dagbladet» (1865, № 246) была помещена статья Энгельбректа Энгельбректсона, в которой автор рассказами прежних времен старался усилить расположение к Швеции. Автор находил, что иногда нарушение присяги вызывается необходимостью.

«Граф Берг не переносил никакой критики и потому газеты служили для него бельмом на глазу. В 1857 году появилось постановление, по которому цензура и наблюдение за периодическими изданиями перешли к генерал-губернатору, как высшему обер-цензору. Этой властью граф Берг воспользовался беспощадным образом», писал историк Шюбергсон. И, тем не менее, цензура, при графе была вообще снисходительнее, чем при князе А. С. Меншикове. Граф Берг не без основания писал графу Армфельту, что «в течение последних трех лет мы даем возможность публике знакомиться со всем тем, что может служить к её просвещению». Сам граф смотрел поэтому на себя, как на «наилиберальнейшего человека в Финляндии».

Закон 23 марта 1857 года о цензуре весьма лаконичен: «надзор над газетами и периодическими изданиями возлагается впредь на генерал-губернатора». Таково зерно нового «объявления». О книгах в нем не говорилось, да и не встречалось надобности, так как Государь несколько лет ранее разрешил поставить финское книгопечатание под цензуру, подчиненную начальнику края, при чем выражалось желание, чтобы было «устранено от народа не только вредное чтение, но и бесполезное, могущее утратить в нем любовь к труду.

Таким образом, вся печать была сдавлена сильной рукой графа Берга. Против такого цензурного порядка высказалась весьма определенно, хотя и с помощью дипломатических приемов, местная власть в записке, которая была доложена Государю. Подчинение цензуры газет генерал-губернатору «произвело во всем крае неблагоприятное впечатление» и явилось одной из причин господствующего ныне неудовольствия. «И в самом деле, представляя Особу Государя Императора е Финляндии и будучи звеном, соединяющим Великое Княжество с Империей, генерал-губернатор поставлен чрез это в такое положение, которое не вполне согласуется с его высоким общественным значением и примирительным характером его призвания». Одно предоставление высшего надзора за газетами генерал-губернатору, «по самому свойству предмета и не смотря на крайнюю осторожность, должно непременно вести к столкновениям, вредящим достоинству должности»... Представитель власти могущественной державы, сознавая свою силу и свое превосходство, должен снисходительно смотреть на случайные порывы мысли, обнаруживаемые иногда отдельными личностями в Финляндии. Поэтому желательно скорее устранить причины неудовольствия и нерасположения и передать вновь заведование цензурой газет финляндцам. Тогда исчезнет всякое подозрение о постороннем влиянии». Не забыл составитель записки и того обстоятельства, что генерал-губернаторы обыкновенно не знали местных языков, следовательно, находились в зависимости «от впечатлений и толкований других лиц».

Вопль против цензурных тисков никого не разжалобил, хотя он раздавался не только в Финляндии, но и в России. Чтобы уяснить себе непоколебимость цензурного режима графа Берга, надо знать, как смотрели на дело в Петербурге.

Вопрос о «свободе слова» был там, как и в Финляндии, самым острым и жгучим в конце пятидесятых годов. Право свободы речи было заветной мечтой не одних финляндцев, но и передовых людей России. И. С. Аксаков в «Парусе» (1858, № 1) взывал: «Когда же, Боже мой, можно будет, согласно с требованиями совести, не хитрить, не выдумывать иносказательных образов, а говорить свое мнение прямо и просто, во всеуслышание? Разве не выгоднее для правительства знать искреннее мнение каждого и его отношение к себе? Гласность лучше всякой полиции». Герцен из Лондона обратился к Александру II с горячим воззванием: «Государь! Дайте свободу русскому слову. Уму нашему тесно, мысль наша отравляет нашу грудь от недостатка простора, она стонет в цензурных колодках. Дайте нам вольную речь. Нам есть что сказать миру и своим... Мы хотим вещей, в справедливости которых вы также мало сомневаетесь, как и все». Но от прежнего, Николаевского времени, были усвоены приемы воздействия и руководства. Статья 12 унаследованного цензурного устава воспрещала «всякие рассуждения о потребностях и средствах улучшения какой-либо отрасли государственного хозяйства и вообще обо всех мерах, относящихся к кругу действий правительства». Император Александр II как будто до некоторой степени был сторонником освобождения печати, но в этой области его инициатива отсутствовала. Стихи К. Аксакова:

— были в руках Государя, но не послужили для него источником каких-либо начинаний. Цензурная машина старательно работала по-старому, «свободное» слово приходило в Россию только «с того берега», т. е. от Герцена, из его вольной типографии. Печать и правительство в России, к сожалению, расходились во взглядах: первая после крымских неудач требовала коренного изменения бюрократического строя, новое правительство признавало достаточным частные реформы и притом не считало нужным торопиться с ними. Отсюда та рознь, которая наблюдалась между главными сотрудниками Государя и классом журналистов, отсюда и безрезультатность хлопот об освобождении печати от цензорской опеки. Эта рознь привела к тому, что русская печать сгруппировалась под общим знаменем отрицания и упорного недоверия к правительству.

За облегчение печати в России первый подал голос П. А. Валуев, будущий министр внутренних дел, указавший на общее «пренебрежение и нелюбовь к мысли, движущейся без особого на то приказания». Преобразование цензуры являлось насущной потребностью; «каждый министр выражал на это полное сочувствие, но просил только изъять свое ведомство».

Министр юстиции граф Панин и др. внушили Государю, что все революции бывают от литературы и, хотя он видел необходимость цензурной реформы, но был очень далек от мысли о полной свободе слова.

Зная это, становятся понятным заявления русских писателей, что Александр II не оправдал надежд, которые Россия имела при его воцарении. Его подданные, конечно, желали, чтобы новое десятилетие носило имя «Александра», но при этом не могли не выражать сожаления, что та же рука, которая подписала освобождение крестьян, подписывала и повеления против свободы речи... Благонамеренные русские хотели видеть старое и гнилое вырванным с корнем, а новое пустившим надежные ростки. В этом желании сходились и русские, и финляндцы.

Тягость цензурного надзора, который всегда поручался высшему русскому представителю в Финляндии, несомненно, содействовала его личной непопулярности, порождая в то же время глубокое нерасположение к России.

Местная печать стойко вела тяжелую борьбу с берговской цензурой. В «Helsingfors Tidningar» редактору Топелиусу нередко приходилось писать аллегорические стихотворения вместо передовых статей. Из старых периодических изданий, испытавших на себе гнет цензурного порядка, пал в 1855 году «Morgonbladet», оживленный и остроумный характер которому сообщал его последний редактор Авг. Шауман. Но в том же году возникла газета «Wiborg», которая в течение 6 лет, под редакцией Карла Квиста, энергично пропагандировала либеральные реформы. «Wiborg» была первая частная газета в Финляндии, выходившая три раза в неделю (1859 г.). Вскоре (1860 г.) и ветераны публицистики «Helsingfors Tidningar» и «Abo Underrättelser» последовали этому примеру и участили свои выходы.

Если с одной стороны характерно, что свобода печати была столь стеснена именно в такое время, когда проявлялись новые идеи и новые стремления, то с другой также замечательно, что число публицистов в крае за это время постоянно увеличивалось. Много способных молодых людей посвятили себя работе в области мысли и слова, и появлялись новые газеты, не смотря на противодействия и интриги со стороны графа Берга. В 1860 году основана «Från nära och fjärran», а в следующем году, по инициативе Фр. Сигнеуса, стала издаваться на шведском языке народная газета «Друг народа» («Folkvännen»), под редакцией магистра В. Эберга.

Несомненно, что непопулярность графа Берга многим обязана его недоверию и нерасположению к свободному слову. Между тем, также несомненно, что его цензурные меры вызвались хорошими побуждениями и желанием добра Финляндии. Если он унимал печать края, то в такой же мере он воспрещал русской печати касаться финляндских дел.

И. В. Снелльман, публицистическая деятельность которого нередко подвергалась мелочной придирчивости Берга, жаловался однажды на то, что цензура в Финляндии строже, чем в Петербурге. на это граф ответил: «Мой друг, это происходит оттого, что цензура в Петербурге очень плоха, а в Финляндии она превосходна».

Негодование финляндских издателей выражалось в стокгольмских газетных статьях, которые потом вышли брошюрками под общим названием «Finska Förhållanden». Злобные отзывы в них о Берге не всегда справедливы, но приходится признать, что граф до того странно относился к публицистам, что они могли изображать его только в самых мрачных красках.

Полагали, что корреспонденции в скандинавских газетах, представлявшие и Финляндию, и Берга в непривлекательном виде, исходили из университетского кружка «de blodlöse» (бескровных). Но член этого кружка известный А. Норденшельд опровергал это предположение, заявляя, что нельзя обвинять весь кружок в писании этих писем, которые в большинстве случаев сочинялись лицами, близко стоявшими к кружку молодых людей, а еще чаще извлекались просто из частной корреспонденции, адресованной Эм. ф.-Квантену, жившему в Швеции, где он, не стесняясь, рисовал многое, под воздействием своего раздраженного сердца и свободной фантазии.

Помимо длинного ряда указанных больших дел, граф Берг принял участие в проведении множества разнообразных, но меньшей важности дел. Так как в крае все более и более ощущалась потребность в оборотном капитале, для улучшения земледелия, то он предложил (14-26 июня 1856 года) одному из сенаторов предпринять поездку в Эстляндию и Лифляндию, с целью ознакомиться с местными кредитными учреждениями, после чего (25 мая 1859 г.) издано было Высочайшее объявление относительно условий и общих основ для ипотических обществ в Финляндии.

Граф Берг много способствовал постройке церквей. Сам он был немецкий лютеранин, его жена — итальянка-католичка; кроме того, он не мог, конечно, быть равнодушным к интересам господствующей религии Империи. Освящение католического костёла в Гельсингфорсе состоялось в 1860 году. Для новой православной церкви он указал прекрасное место на Скатудене; а составлением для неё плана занялся известный архитектор Горностаев. Берг был также заинтересован постройкой в Гельсингфорсе немецкой церкви.

Дело о новом разделении Финляндии на 10 губерний возбуждено было тем же неутомимым графом: оно рассматривалось сперва в сенате, а затем поступило в комитет финляндских дел, где, в виду требуемых значительных расходов, постановлено было не испрашивать на это Высочайшего утверждения, но чтобы сенат впоследствии, соображаясь с обстоятельствами, вошел с новым представлением.

Прибавим кстати, что несколько ранее для гербов финляндских губерний, составлены были, по поручению графа Армфельта, рисунки управляющим гербовым отделением по ведомству министерства императорского двора Кене. Эти гербы были представлены Государю Императору и 10 — 22 июня 1859 года состоялось Высочайшее их одобрение.

По Высочайшей резолюции (13 — 25 декабря 1858 г.) состоялось основание на Аланде города Мариегамна. В 1860 году учреждено было общество трезвости. В сентябре того же года создалась экспедиция земледелия при сенате и т. д.

Время управления графа Берга отличалось кипучей деятельностью: «всюду замечалось движение, всюду видны следы просыпавшейся жизни».

В конце 1856 года сенат рассматривал вопросы: 1) об изменении постановлений по винокурению и 2) об увеличении сбора с гербовой бумаги. Некоторые сенаторы при этом заявили, что упорядочение в означенные дела в состоянии внести только земские чины, а потому возбудили вопрос об их созыве. Сенатор Клас Норденгейм намекнул даже, что закон 1842 года о гербовом сборе издан неправильно, т. е. не в порядке, установленном основными законами, так как в нем речь идет о самообложении, т. е. о вопросе, относящемся к сеймовому законодательству. «По моему мнению, — писал недовольный этим граф Берг министру статс-секретарю, — все это дело задумано членами комиссий, разрабатывавших проекты лишь с целью поставить в сенате на очередь вопрос о сейме. Университет (речью Фр. Л. Шаумана) до такой степени настроил умы в пользу ходатайства о сейме, что в Гельсингфорсе это желание получило характер мании, чего отнюдь нельзя сказать о других местностях края. «По-видимому, — добавляет граф Берг, — в стране образуется партия, желающая закрыть некоторые источники казенных доходов, дабы затем воспользоваться финансовым затруднением, как доводом в пользу неизбежности созыва сейма».

Граф Берг вполне правильно понял и верно оценил те приемы и пути, которыми финляндцы задумали добиться созыва земских чинов. — Мысль о сейме все более и более стала занимать умы деятелей того времени. Общественное мнение, видимо, повлияло и на Берга. При свидании Берга с Армфельтом и обмене мнений по очередным вопросам, оба они пришли к заключению, что улучшить дело без созыва земских чинов невозможно.

В 1859 году Берг, находясь в Петербурге, стал ходатайствовать о разрешении приступить к приготовительным работам по сейму. Но предварительно вопрос обсуждался (в гостинице «Демут») в частном совещании, на котором кроме Берга и Армфельта присутствовали: Шернваль-Валлен, Лангеншельд, ав-Брунёр и Антель. По выслушании мнения присутствующих, граф Берг решил доложить Государю, что в Финляндии имеются законы, которые не могут быть изменены «без содействия земских чинов». «Не считая себя вправе ходатайствовать... о созыве сих чинов, я беру на себя смелость всеподданнейше доложить Вашему Величеству, что в настоящее время созвание сейма невозможно по той причине, что для сего не предпринято никаких приготовлений. Все, что пока возможно предпринять... заключается в исходатайствовании соизволения Вашего Величества на представление Вам перечня узаконений, требующих при своем издании или пересмотре содействия земских чинов». Для этого граф Берг просил позволения учредить соответствующие комиссии.

27 апреля (9 мая) 1859 года министр статс-секретарь сообщил графу Бергу: «Государь Император, приняв во внимание всеподданнейшее представление вашего сиятельства о том, что некоторые дела по законодательной и финансовой части, а равно касающиеся духовного и материального развития в Финляндии не могут, по действующим в Великом Княжестве основным законам, получать административным путем такого окончательного разрешения, которое удовлетворяло бы потребностям края и соответствовало бы всемилостивейшим и отеческим видам Его Императорского Величества, милостивейше повелеть соизволил вашему сиятельству и финляндскому сенату, по тщательном обсуждении этого предмета, всеподданнейше представить Его Императорскому Величеству показание о всех подобных вопросах, в настоящее время могущих заслуживать Высочайшего Его Величества внимания. Сию монаршую волю покорнейше прошу ваше сиятельство сообщить финляндскому сенату к сведению и распоряжению».

Приведенное сообщение очень осчастливило сенат, и на следующий день весь город знал уже эту новость, писал граф Берг Армфельту; «но чтобы предупредить преувеличение значения этого распоряжения, я приказал губернаторам и цензорам не допускать статей и обсуждений по этому поводу в газетах».

Сенат принялся за составление порученного ему перечня дел, требующих для своего решения содействия земских чинов.

Пока сенат занимался перечнем, созрел план той выборной (январской) комиссии, которой предстояло высказаться по делу.

О происхождении идеи этой комиссии, которая получила, историческое значение, граф Армфельт рассказывает в своей французской записке (оглашенной Т. Рейном) следующее: «три или четыре года спустя» после речи профессора Шаумана, барон Лангеншельд совершил поездку по Финляндии, с целью установления общего недовольства населения. «Представителей правительства обвиняли в утаивании от Государя назревшей потребности созвания сейма». Результаты поездки Лангеншельда были доложены Государю графом Армфельтом, так как граф Берг уклонился от вмешательства в это дело. Лангеншельд был принят Государем, удостоившим его «откровенной» беседы, из которой выяснилась совершенная невозможность Его Величеству в данный момент идти навстречу желаниям финляндцев. «Я вполне понимаю Государя, — сказал после этого Лангеншельд графу Армфельту, — но решительно не знаю, как заставить наших соотечественников понять это». Затем состоялось частное совещание (Армфельта, Шернваль-Валлена и Брунёра), на котором Лангеншельд предложил прибегнуть к созыву комиссии. Предложение было принято членами совещания, кроме графа Армфельта, и доклад о сем повергнут на благовоззрение Монарха. Государь одобрил проект и повелел посвятить в дело графа Берга, «который до того момента ничего не знал о задуманном мероприятии».

«Что, ради всего святого, вы сделали!» — воскликнул изумленный Берг, но затем успокоился и уступил увещаниям Лангеншельда. Таким образом, ответственность за дальнейшее падала исключительно на финляндских советников Монарха. Для обсуждения дела, в виду того, что созвание сейма признавалось невозможным, во дворец были приглашены: князь Горчаков, граф Блудов, Берг. Армфельт, Шернваль-Валлен и члены комиссии по финляндским делам, в числе коих находился тогда барон Рокасовский. На совещании князь Горчаков и барон Рокасовский находили, что учреждение выборной комиссии не удовлетворит общества, причем первый даже настаивал на немедленном созыве сейма. «Государь повторил свое решение не созывать теперь земских чинов».

По отзыву самого Лангеншельда, один из присутствующих русских государственных людей, кажется Горчаков, заметил, что эта мера может представиться финляндцам государственным переворотом. Тогда Император обратился к финнам с вопросом: «могу я ошибиться» (я ошибаюсь?); на это Лангеншельд ответил уверением, что «этого не может случиться», и свое уверение закрепил «самой дорогой клятвой», — как он сам писал впоследствии. По словам Снелльмана, он будто бы сказал, что манифест будет принят финскими подданными его Величества с восторгом и горячей благодарностью.

Финляндский писатель находит, что представления Лангеншельда о начатом им деле оказались прежде всего недостаточными и во всяком случае и не строго конституционными. Другие его действия также свидетельствуют об этом. Он, например, допускал, что государственный заем можно делать без согласия земских чинов. Вообще необходимо отметить, что в те времена конституционные точки зрения и вопросы по основным законам были малоизвестны даже главным местным деятелям. По свидетельству Снелльмана, очень немногие читали основные законы: большинство же никогда не видело их, да и надобности никто не встречал в изучении их за истекшие 50 лет. «Конечно некрасиво предполагать, что, например, сенатор ав-Брунёр, хотя и сдавший экзамен юрист, не обладал достаточным знанием по сему предмету. Но тогда времена были такие, что, например, официально объявленный курс лекций государствоведения наверно был бы запрещен. Профессор Пальмён в изданном своем в 1859 году «руководстве» не рисковал говорить об основных законах страны.

Тем временем работа сената продолжалась. Число дел, по которым требовалось содействия сейма, было, разумеется, весьма значительно, и распределение их на важные и менее важные оказалось довольно трудным. Лишь в начале 1861 года, сенат представил Государю свой всеподданнейший доклад.

13 апреля 1861 года граф Берг привез с собой из Петербурга манифест от 10 апреля (29 марта), в котором значилось: «Мы имели случай неоднократно убедиться в необходимости многих законодательных мер, от которых существенно зависит преуспеяние края как в нравственном, так и в материальном развитии, но которые по основным законам Великого Княжества не могли быть приняты без содействия государственных чинов, и, таким образом, некоторые дела с самого присоединения Финляндии к Империи оставались в прежнем положении.

«Хотя созвание государственных чинов тотчас же по приуготовлении этих дел более всего согласовалось бы со всегдашним Нашим сердечным желанием блага верноподданным финляндцам, однако другие более важные государственные интересы не позволяют Нам в настоящее время воспользоваться сим правом, основными законами Финляндии Нам предоставленным.

Но дабы все, что может быть совершено для блага Финляндии, не было долее отсрочиваемо, Мы соизволяем на составление особой комиссии из лиц, пользующихся доверием своих сограждан и выбранных от четырех сословий Финляндии, предоставляя им рассмотреть предложенные по повелению Нашему проекты постановлений по важнейшим из помянутых дел и выразить свое мнение о том, каким образом дела эти могут быть устроены соответственно потребностям края впредь до того времени, когда Мы признаем возможным созвать государственные чины и когда дела эти могут получить окончательное разрешение и утверждение». Главнейшая часть (§ 7) сего манифеста гласила: «по истребовании отзывов сената и генерал-губернатора Великого Княжества на поступившие к Нам таким образом представления, Мы, для приведения их в действие до первого сейма, предоставляем Себе всемилостивейше утвердит те мнения комиссии, которые, по Нашему усмотрению, действительно будут соответствовать истинным потребностям края и содействовать его благосостоянию».

Вслед за манифестом последовал рескрипт на имя председателя выборной январской комиссии, сенатора Себастиана Грипенберга (от 12 — 24 апр. 1861 г.). В рескрипте говорилось:

«…при этом Мы имели целью узнать достоверно чрез помянутых выборных лиц, что собственно требуется для преуспеяния нравственного развития и материального благосостояния Великого Княжества и какие меры, при содействии ли государственных чинов, или административным путем, могут быть приняты в отношении этого столь близкого сердцу Нашему предмета, а потому Высочайшая Наша воля состоит в том, чтобы члены комиссии во всех помянутого рода делах, им предложенных, свободно и откровенно выразили свои мнения о нуждах края и указали на способы к их удовлетворению, и чтобы в вопросах, которые могут быть разрешены только указанным коренными законами путем, комиссия представила собственно проекты предложений, долженствующих в свое время подвергнуться рассмотрению государственных сословий. Для большей известности действий комиссии, Мы разрешаем, чтобы протоколы её заседаний были печатаемы и публикуемы. При сем вполне полагаясь на патриотический образ мыслей и верноподданническую преданность членов комиссии, Мы всемилостивейше поручаем вам удостоверить каждого из них, что благородные, справедливые и законные мнения всегда найдут в Нас покровителя и защитника».

После сообщения (12 — 24 апреля 1861 г.) С. Грипенбергу о комиссии выборных, в сенате состоялось заседание, на котором участвовал гр. Берг и все сенаторы. О том, как происходило это заседание, мы узнаем из письма С. X. Антеля, который сообщал гр. Армфельту: Граф Берг прочитал манифест, после сего вице-председатель хозяйственного департамента И. М. Норденстам благодарил и сказал: «Это самый дорогой документ, дарованный нашей стране её Монархом, и страна останется благодарной за него. Многие лета Императору!» Граф Берг прибавил, что Император столь же горячо и с такой же любовью относится к Финляндии, как любой из присутствующих сенаторов, после чего Норденстам предложил подать благодарственный адрес по поводу манифеста. На этом заседание окончилось и все разошлись, но, — прибавляет Антель, — большинство, в том числе и я, тогда еще не вполне усвоили себе содержание манифеста. Граф Берг подал, для приложения к протоколу заседания, особую записку, касавшуюся тех вопросов, которые по его мнению (из числа 52) были наиболее существенны и подлежали прежде всего обсуждению.

4 мая (н. ст.) 1861 года сенат составил обширный протокол, с перечнем всех предметов, кои должны были подлежать рассмотрению выборной комиссии. Во время обсуждения вопроса в сенате, прокурор Карл Эдвард Гадд, «один из проницательнейших финских юристов, с твердым характером», резко обратился к большинству сената и решился опротестовать Высочайшее повеление о выборной комиссии. В данном случае он, несомненно, вышел из рамок своей компетенции, так как в Финляндии не существовало закона, лишавшего Монарха права созывать любые комиссии для обсуждения нужд края. Единогласия в воззрении на манифест о выборной комиссии не было достигнуто. Меньшинство сената, которое состояло из Кронстедта, Тернквиста, Федерлея, Фуругельма и Мунка — подало особое мнение. Они усмотрели (и по нашему мнению совершенно неправильно), что манифест 10 апреля придавал выборной комиссии значение, равное сейму. В виду этого и чтобы устранить всякое недоразумение, которое, по их мнению, удручающим образом повлияет на настроение жителей Финляндии, и через то благонамеренные предначертания Его Императорского Величества могут не достигнуть своей цели, (они всеподданнейше повергали на Высочайшее усмотрение, не будет ли Государем признано возможным объявить, что выборная комиссия из четырех сословий должна только заняться приготовлением законопроектов к предстоящему сейму.

Чтобы понять эти опасения меньшинства сената, необходима историческая справка. Финляндцы заподозрили своих петербургских деятелей в стремлении восстановить идею Густава III. Этот король желал в одно время, вместо риксдагов в полном их составе, созывать только так называемую комиссию риксдага (utskotts riksdagar или сокращенный сейм), каковая комиссия иногда созывалась в царствование Густава Адольфа. Эта комиссия в Швеции имела свой специально-определенный состав. Задача комиссии состояла в том, чтобы совещаться с королем лишь о тех предметах, которые будут предложены. Этим способом имелось тогда в виду изменить представительство в Швеции. Финляндцы предполагали, что в Петербурге также имели тайное желание, вместо созыва сейма, отделаться выборной комиссией, напоминавшей сокращенный сейм Густава III.

Этими опасениями объясняется просьба сената и его оговорка во всеподданнейшем представлении от 4 мая (н. ст.) 1861 года, которая гласила: «Сенат полагает, что действие депутатов должно ограничиваться подачей всеподданнейшего мнения своего, о том, на каких основаниях и в каком направлении изменение существующих постановлений или новые положения и распоряжения могут быть необходимы и полезны, дальнейшие же меры к решению вопросов, или административным порядком или же действием государственных чинов, зависеть будут от благоусмотрения Вашего Величества, по выслушанию заключения депутатов». На представлении сената рукой Государя надписано: «Внести в комитет».

Манифест о выборной комиссии подействовал на общественное мнение, как зажигательная искра (Шюбергсон), хотя публично в Финляндии вопрос о нем не обсуждался. Зато высказались в Швеции, где держались того мнения, что манифест «отменил действовавшие в крае основные законы», и что тем произведен государственный переворот.

Тревогу финляндцев трудно понять и объяснить, в виду совершенно ясного и определенного смысла как манифеста, так и рескрипта на имя сенатора Грипенберга. Их тревога деланная, их объяснения искусственные и неубедительные. Манифест этот возбудил тягостные чувства разочарования и опасения, потому, — пишут они, — что подобная комиссия из 12 представителей от каждого сословия, как не предусмотренная основным законом форма народного представительства, вовсе не могла иметь тех правомочий, которые принадлежат земским чинам, а между тем, на основании заключений и проектов этой комиссии предполагалось издать общие законы, хотя и было оговорено, что эти законы должны были возыметь силу лишь до следующего сейма; таким порядком все-таки обходились права сословий.

По мере того, как содержание манифеста становилось известным сначала в Гельсингфорсе, а потом в стране, всюду стали проявляться чувства обманутых надежд и досады на тех советников Монарха, которые предложили такое серьезное отступление от основных законов.

Опубликование манифеста в официальном издании сопровождалось пояснением, — которое, во всяком случае, не рекомендует твердости правительства, — что Монарх, побуждаемый благородством своего сердца и своим великодушным и просвещенным чувствам, недавно призывал к себе в Петербург председателя и одного члена государственного совета, генерал-губернатора Финляндии, министра статс-секретаря и членов комитета по финляндским делам и находившегося в то время в Петербурге начальника финансовой экспедиции сената, и этим лицам прочитал проект объявленного ныне манифеста и, узнав всеподданнейшие мнения приглашенных, издал его. Очевидно, что петербургские советники Государя растерялись и прибегали к приемам, которыми хотели оправдаться и расположить в свою пользу общественное мнение. Их робостью пользовались гельсингфорсские деятели либерального лагеря и перешли в наступление.

Граф Армфельт, получавший обильную корреспонденцию из края, знал, конечно, о первых же ростках оппозиции, а потому поспешил с некоторыми объяснениями в письме (от 27 апреля н. ст. 1862) к сенатору Кронстедту. Армфельт писал: «Через курьера, который сегодня должен прибыть в Гельсингфорс, вся страна узнает, заслужил ли Его Величество те подозрения, которыми в настоящую минуту Его окружают. Еще до получения вашего коллективного письма, Государь приказал мне написать рескрипт Грипенбергу... Говоря с Грипенбергом, Государь сказал ему: «Существуют разные мнения о манифесте: пять членов, по-видимому, опасаются, что § 7 неправильно будет понят в стране. Я устно передам вам Мои воззрения и планы, которые Я вам потом сообщу письменно, и которые Я только что подписал для того, чтобы вы могли успокоить всех, кто еще сомневается».

Но ничто уже не помогало и не могло помочь потому, что движущей пружиной оппозиции были иные соображения и ею преследовались весьма определенные цели, которые сквозят в следующих строках воспоминания Авг. Шаумана. «Если бы этот манифест был принят спокойно и безучастно, — писал этот публицист, — то тем самым Финляндия навсегда отказалась бы от своих политических прав». Решено было возбудить общество к протесту. С этой целью устроены были тайные сходки в Гельсингфорсе. Группа лиц, состоявшая из публицистов, молодых политиков и университетских деятелей, разочарованных в своих конституционных и сеймовых ожиданиях, собралась у известного коммерсанта Генриха Боргстрёма. Постановлено были подать Монарху адрес, подписанный гражданами всего края, с изложением опасения, которое возбудил манифест, буквальное содержание коего нарушает святость основных законов Финляндии. Чтобы добыть подписи, во все концы разослали гонцов, которым надлежало разъяснить настроение, коим охвачен был главный город и уговорить патриотически независимых граждан возможно скорее явиться в Гельсингфорс, для содействия попытки оградить политическую будущность отечества.

В то же время старались воздействовать на статс-секретариатские сферы. Известный финляндский юрист того времени У. Г. ф. Вунсдорф дал знать о тяжелом настроении Армфельту, с которым находился в переписке как с другом юности.

Адрес граждан Гельсингфорса был наскоро проектирован и переведен на французский язык. В проекте значилось: «Высочайший манифест возбудил беспокойство во всем крае в виду того, что финский народ любит и чтит свои основные законы, как паи святейшее наследие прошедших поколений... А потому, для успокоения умов, желательно получить Высочайшее уверение в том, что если признано будет необходимым учредить комиссию, то деятельность её по отношению к законодательным вопросам, подлежащим обсуждению земских чинов, ограничится лишь подготовлением таких вопросов для предстоящего сейма». Имелось уже до двухсот подписей, но вдруг разнесся слух, что случилось нечто такое, что делало адрес ненужным.

22 апреля 1861 года произошло необыкновенное движение в Гельсингфорсе. Сенатор Антель, в письме к гр. Армфельту, рассказывает, что собралась народная толпа от 400 до 500 человек в Эспланаде и, распевая «Бьернеборгский марш», отправилась к дому, где жил прокурор Гадд. Там она пропела «Vårtland» и финскую песню, а затем прокричала «ура» и «да здравствуют основные законы страны». Прокурор благодарил за пение. Антель и другие члены правительства писали, что демонстрантами были лицеисты, школьники, ремесленные ученики и студенты, но по гельсингфорсским частным рассказам выходило, что и пожилые люди, занимающие почетное общественное положение, также принимали участие в демонстрации.

Первое бурное волнение утихло. Но его мертвая зыбь не скоро еще улеглась. «Пробужденное в народе политическое сознание, говорит современник, уже больше не засыпало». Граф Берг довольно спокойно отнесся к движению в Гельсингфорсе. Граф Армфельт уговаривал его вовсе не отсылать в Петербург протокола сената (от 4 мая). Граф Берг на это не согласился; но с своей стороны, по настоянию Лангеншельда, предложил Армфельту вернуть дело с объяснением, что выборная комиссия будет иметь лишь совещательный характер. Берг, сообщая Армфельту о демонстрации 22 апреля, прибавляет, что она имела более глубокую цель, чем того можно было ожидать. «Бьернеборгский марш» ни что иное, как финляндская марсельеза. Всю вину движения генерал-губернатор сваливал на студентов и вице-канцлера университета, барона И. Г. Мунка, который допустил проявление духа порицания среди студентов. Вопрос о демонстрации, — пояснил в свою очередь Мунк в письме к Армфельту, — действительно возник среди студентов, но большинство из них было против неё, почему никоим образом нельзя обвинять студентов, как корпорацию. Тем не менее, гр. Армфельт указал У. Р. Мунку (в письме от 15 — 27 апреля), что манифестация в Гельсингфорсе неуместна, и что «надо быть слепым или просто недоброжелательным, чтобы усомниться в благожелательности и высокой гуманности побуждений возлюбленнейшего Нашего Монарха»...

Шернваль-Валлен, которого, по его собственным словам, также осыпали сообщениями из Гельсингфорса, выражает в письме к Лангеншельду свое удивление, что поступок, который заслуживал бы благодарности, награжден противоположным образом. «Когда намерения чисты, — продолжает он, — смело можно прокладывать дорогу вперед. Время и опыт устыдят недоверчивых» (вероятно, здесь намекалось на графа Берга). «И», — прибавляет он, ласково утешая Лангеншельда, — «мы все одинаково виноваты или невиновны. Не следует уступать давлению улицы».

Но особый интерес представляют письма (на французском языке) барона Эмиля Шернваля-Валлена к своему другу — директору банка, с. с. камер-юнкеру барону Августу Маннергейму. Они проливают обильный свет на историю выборной январской комиссии. В письме от 8 (20) апреля 1861 года говорится: «Инициатива издания манифеста принадлежит исключительно Его Величеству, который желал доказать стране свою добрую волю и успокоить население относительно опасения отмены его конституции. Большее значение имел бы, без сомнения, сейм, но политические причины, которые не могут быть оцениваемы у нас, где местный кругозор не простирается дальше границ края, требовали и требуют особого внимания. Разрешение сейма прозвучало бы по всей Империи и вызвало бы зависть и требования, сдержать которые довольно трудно.

«В данное время, когда исходной точкой являлось предположение, что невозможен созыв сейма, — что оставалось делать для успокоения страны? Созыв собрания из выборных четырех сословий, — чтоб дать ему возможность выработать законопроекты и представить их на утверждение Государя, — надо было принять за обращение к нации, которую желали пригласить участвовать в законодательстве по принадлежащему ей праву.

«Но собрание это не есть сейм. И Император обещал созвать его, когда это возможно будет сделать. Если не желают верить его слову, — то этому мы помочь не можем, — но это было бы грустно и печально. В худшем случае это собрание может работать в кильватере, но страна должна признать, что в намерения Монарха всегда входило уважение к конституционным формам и желание успокоить страну торжественным обещанием созвать сейм, когда он в состоянии будет это сделать.

«Я готов перед государственным судом защищаться против могущих возникнуть обвинений относительно того, что манифест заключает в себе что-либо противозаконное или нарушает чье-либо право. Он открыт, правдив и лоялен, и те, которые в нем хотят видеть ловушку, сильно ошибаются. Граф Берг ни к чему здесь не причастен; Грипенберг — человек минуты, который пользуется доверием края и потому именно назначен, чтоб поняли честные намерения правительства. Уверяю тебя честью, что манифест беспорочен и явился без всякой задней мысли. Может быть он слишком сжато изложин и может казаться двусмысленным для тех, которые подозревают всех и все. Но исполнение его убедит их, что они ошиблись.

«Прошу тебя, прочти это письмо А(минову), а впрочем кому угодно».

Через два дня (т. е. 11 апреля) Шернваль продолжал пояснять своему приятелю. «Даю честное слово, что наша цель никогда не была та, какую вы предполагаете. Вы ее толковали в дурном смысле, и я теперь понимаю, что подозрение могло возникнуть; но это толкование заключает в себе недоверие к Государю и его советникам, а вместе с тем и предположение, что доверенные люди нации суть подлецы. Но возможно ли допускать что-либо подобное, не презирая всю нацию! Сознаюсь, я о ней лучшего мнения, и мы никогда не допускали мысли, чтоб выборные могли быть изменниками».

«Мы держали дело в таком секрете, что граф Берг узнал об этом только от самого Государя, когда Его Величество прочел ему проект манифеста, ибо мы очень опасались, что он испортит нам все дело. Когда князь Горчаков высказал опасения, что это может быть понято в Финляндии и за границей, как государственный переворот, — то это он сказал прежде, чем он хорошенько прочел манифест; он переменил мнение после внимательного прочтения его, — мы сердились на него и говорили между собой, что по этому можно узнать старого дипломата, который объяснял все в худшем виде, и сам Блудов постоянно повторял, что собрание будет иметь лишь совещательную власть. Со временем ты узнаешь подробнее о происхождении этого документа и поймешь, с какими затруднениями сопряжено было его проведение. Между нами будь сказано, его первым источником был Альфонс (единоутробный брат Шернваля). Брунёр подхватил план; этот честный и здравомыслящий человек, и он же выработал его после того, как Его Величество сам изъявил свою волю сделать что-нибудь приятное и успокоительное для Великого Княжества.

Адрес сената, — продолжает Шернваль-Валлен (12 — 24 апреля), — довольно приличен, хотя не было причин для его появления. Торжественные и величественные формы, какие принимает это дело, доказывают две вещи: подозрение и недостаточное доверие к тому, что в нации выше всего должно уважать: её собственное благонравие, а далее панику, происшедшую от давления улицы, потому что до сих пор еще не могу допустить, дабы эти господа находили, что основные законы в опасности».

Члены правительства приняли меры к тому, чтобы разными путями рассеять недоверие к учрежденной выборной комиссии. Товарищ министра статс-секретаря, барон Шернваль-Валлен, разъезжал по краю летом (1861 г.), вместе с экспедиционным секретарем Пальмротом, якобы с целью собрать сведения о неурожае, но в действительности, для исследования истинного настроения населения и способов его успокоения. С таким же поручением посещал другие места Финляндии сенатор Грипенберг, который в экстренном и многочисленном собрании финляндского экономического общества в Або публично поднял политический вопрос, найдя при этом нужным заявить, что «сейм в наших собственных руках». Однако все зависит, — прибавил он, — «от комиссии, которая соберется в январе; если только эта комиссия отнесется с доверием к добрым намерениям Монарха, то можно с уверенностью дождаться сейма через два — три года, в противном случае возникнет недоверие вместо полной надежды, и тогда, конечно, сейм надолго будет отложен. У разъезжавших по краю Шернваля и Грипенберга, как увидим, была еще одна и не менее важная миссия.

Крупный деятель того времени И. В. Снелльман также старался внушить доверие к выборной комиссии и, будучи человеком последовательным, не только сам не явился на сходку к Боргстрёму, но отговаривал и других от участия в ней. Но этим он не ограничился. В «Litteraturbladet» за 1862 год он выступил с обширной защитительной статьей, которой оправдывал распоряжение правительства. «Высочайший рескрипт от 24 апреля 1861 года, — писал он, — для каждого, кто в словах не читает более, чем они говорят, устраняет всякое сомнение по поводу вопроса о том, что созыв комиссии якобы угрожает созыву сейма. Сказано, что депутаты по тем делам, которые требуют участия обеих государственных властей, только «представляют проекты предложений, которые в свое время должны быть переданы сейму». Стало быть, и речи не может быть об административных постановлениях, которые переустраивали бы дела, уже устроенные при участии сейма. Рескрипт вложил сейм в собственные руки финского народа. Мы твердо убеждены, что этот документ никогда не появился бы на свет, если бы он не был основан на решении созвать сейм... Почти что забавно, но в действительности так. В рескрипте определенно говорится, что депутаты будут представлять проекты сеймовых предложений. Правительство, таким образом, говорит: выбирайте депутатов, зарядите их проектами того, что должно быть предложено сейму».

В другом месте своих воспоминаний Снелльман добавил: и неопровержимо то, что деятельность выборных комиссий комитета, какой она стала, принесла огромную пользу, потому что сеймовые вопросы стали известны и подверглись обсуждению.

Не сидел, сложа руки, наконец, и главный виновник брожения по поводу созыва выборной комиссии, барон Лангеншельд. В официальной газете — «Finlands Allmänna Tidning» — он напечатал объяснение о цели манифеста, указывая, что Монарх желал только узнать мнение доверенных лиц о мерах, которые и при нынешних обстоятельствах можно было бы принять. Его статья осталась незамеченной.

Поднятое в Финляндии движение легло всей своей тяжестью на Лангеншельда. Он охотно брал на себя всю вину и готов был перенести всякое взыскание. Он надеялся, что современники оценят, по крайней мере, его честность, но он ошибся. Его клеймили изменником! На него нападали в печати, как в Швеции, так и дома. У Лангеншельда было много завистников и врагов в сенате, которые воспользовались общественным недоверием к нему. Лангеншельд мучился и бросался от одного плана к другому, желая поправить дело. Угнетенный горем, он стал, наконец, предлагать графу Армфельту явно несообразные и невыполнимые проекты. Вся история столь удручающим образом подействовала на него, что ускорила его кончину.

Историк этого периода указывает, что путаница по выборной комиссии произошла не только по вине Лангеншельда, но также и вследствие смутного понимания большинством финляндцев «сущности основных законов страны». Никто не уяснил себе, в какой мере акт соединения и безопасности 1789 года изменил прежние постановления и особенно организацию риксдагов.

Чтобы успокоить общество, ближайшие советники Монарха, упросили его издать пояснение к апрельскому манифесту о выборной комиссии. 23 августа 1861 года состоялось Высочайшее объявление, в котором говорилось: «Мы признали за благо всемилостивейше дозволить показанные в протоколе сената в пятидесяти двух отдельных пунктах вопросы передать, чрез надлежащее начальство, на обсуждение поименованных депутатов, с тем, чтобы, согласно с представлением сената и генерал-губернатора, действия депутатов ограничивались подачей всеподданнейшего отзыва о том, на каких основаниях и в каком направлении изменения существующих постановлений или новые положения и распоряжения, по мнению их, могут быть для пользы края необходимы, Дальнейшие же меры к решению вопросов, по роду дел, административным ли порядком или содействием государственных чинов, будут зависеть от Нашего благоусмотрения по докладе заключения депутатов».

IV. Настроение общества и удаление графа Берга

Осенью 1855 года в Гельсингфорсе разыгралась так называемая тёлёская история (Tölöaffåren), Молодежь (в числе 28 чел.) устроила в загородном ресторане (Тёлё) товарищеский завтрак с обильным возлиянием и невоздержанными речами. Первый оратор старался пародировать английские банкетные речи и особенно произнесенную лордом Пальмерстоном о занятии балтийских крепостей; шутка закончилась здравицей за королеву Викторию и союзников его величества великого султана Абдул-Медшидза (Abdul med skeden); здравицу приняли с необузданным весельем. Предложены были тосты за «христианнейшего» турецкого султана, за содержателя винного погреба «Канн-Роберта» (Канробера), перед воинством которого пали многие застольные храбрецы, за однофамильца генерал-губернатора, публициста Эдварда Берга и др. Ораторы говорили также о «крымских плодах», о «сардинках» и их короле (Сардинии), о значении сыра (ost-makten), о генерале Тулубьеве, которому досталось (по тулупу) от Пелисье и т. п. Пирушка сделалась известной генерал-губернатору, который, узнав имена участников, воскликнул: «А, это все старые знакомые.». Берг настоял на том, чтобы с виновных взыскали построже. Общественное мнение о выходке студентов разделилось. Эти речи, несомненно, осуждали наличное положение, являлись выражением преобладавшего настроения в известных кругах университетской молодежи. Наконец один из участников признает, что шутки вообще были неуместные. «Только крайняя политическая наивность, — пишет Рейн, — могла усмотреть в этом деле наивную юношескую шутку».

Следующим событием, волновавшим общество, явилось назначение Снелльмана профессором философии. Кафедра философии была в 1852 году упразднена, а самое слово «философия» считалось предосудительным. Вице-канцлер университета Мунк хлопотал о восстановлении кафедры и о привлечении в университет популярного ученого и общественного деятеля Снелльмана, которого в то же время имели в виду назначить на государственную службу. Сильного противника Снелльман встретил в лице сенатора Л. ф.-Гартмана. Тем не менее, в январе 1856 года состоялось назначение Снелльмана профессором, встреченное в крае весьма сочувственно.

В своей пригласительной программе по поводу вступления Снелльмана в университет, профессор Сигнеус писал: «Правительство, поручая значительную долю руководительства университетской молодежью человеку, казавшемуся неблагонадежным и бывшему издателю газеты «Саймы», возвышенным образом перед цивилизованной Европой доказало ложность мнения тех, которые находили, что подобные силы и характеры в настоящее время не могут найти поля деятельности в Финляндии».

В октябре 1856 года Снелльману было устроено грандиозное общестуденческое чествование, на котором присутствовал поэт И. Л. Рунеберг. На торжестве участвовали также шведские студенты. «Кандидат» К. Г. Эстландер, обращаясь с речью к скандинавской молодежи, сказал, между прочим, что «у них так же, как у финляндцев, жива большая и многозначащая идея о северном культурном единении, как основе для социального и, может быть, также политического союза северных народов».

В мае 1857 года в Гельсингфорсе праздновались промоция и 700-летие со времени введения в Финляндии христианства. День 700-летия был отмечен особыми проповедями в кирках, сбором приношений в пользу христианских миссий, и тем, что в память исключительного торжества была выбита особая медаль.

Праздник промоции 1857 г. выделился тем, что на нем в третий раз прозвучал финский язык с кафедры и на торжестве присутствовали представители Упсальского университета и в числе их известный впоследствии историк Швеции Однер. Молодежь скандинавского университета имела случай проверить шведские симпатии финляндцев. Снелльман на обеде заявил, что ни один другой народ не может считаться духовно столь близким к шведскому, как финляндцы. «В законах и учреждениях Финляндии, в науке и правах живет еще скандинавский дух... Только из груди финляндцев может вырваться то глубокое чувство благодарности, которое просится наружу и в настоящую минуту, когда провозглашается тост за великих людей Швеции».

Общее настроение было омрачено на прощальном ужине 30 мая (н. ст.) молодым ученым Адольфом Норденшельдом, впоследствии известным путешественником. Он провозгласил тост за будущее Финляндии, сказав: «Человеку свойственно рисовать себе будущность в розовых красках. Безнадежно больной мечтает о долгих годах счастливой жизни; раб, переходящий из рук одного деспотического хозяина к другому, в грезах видит себя свободным и независимым. Почему бы и нам, финляндцам, не позволит себе помечтать о грядущем?.. В нас живет сознание наших прав на свободу и узы, которые в течение 50 лет были оборваны, вновь начали завязываться, и, таким образом, в той борьбе, которую ведем с темными силами, мы не стоим одинокими на поле брани. Итак, да здравствуют времена прошедшие, да здравствует будущее!» Речь оканчивалась стихами одного финляндского эмигранта Карла Веттергофа: «Пусть только это будущее не несет с собой падения Финляндии. Да здравствует оставшаяся надежда». Норденшельду блестяще ответил известный поэт, патриот и оратор Фридрих Сигнеус. Он доказывал, что Финляндия отнюдь не находится в рабстве России, и что соединение со Швецией далеко не единственное средство спасения Финляндии. Финляндия имеет возможность развиться не как раба, а как свободная нация. «Он говорит не от нашего имени!» — крикнул ему в ответ пылкий Норденшельд, вбежавший на кафедру. Снелльман (в «Литературном Листке») назвал впоследствии речь Норденшельда выражением дешевого либерализма.

Дело было доложено генерал-губернатору. Граф Берг сказал своему правителю канцелярии C. X. Антелю: «Пока я генерал-губернатор в Финляндии, Норденшельд никогда не получит места в университете». Берг укорил администрацию за то, что Норденшельда не арестовали тотчас же после произнесенной им речи, а университет — за слишком пассивное отношение к своим обязанностям и неуменье противодействовать преувеличенным скандинавским симпатиям молодежи. В письме к гр. Армфельту, спрашивая его совета, гр. Берг с своей стороны находил, что этого «mauvais sujet» надо выслать из края. Норденшельд имел разговор с графом Бергом и не находил нужным запираться в своей речи. Берг же не особенно желал уладить дело, хотя уверял Армфельта, что с большой добротой обошелся с Норденшельдом. Разрыв поэтому обострился и Норденшельд оставил край.

Ультралиберальные и оппозиционные идеи, разлившиеся по Европе в 1848 г., волновали также экзальтированные головы среди образованной молодежи в Финляндии. В период Крымской войны либералы симпатизировали коалиционным державам, усматривая в самодержавной монархии императора Николая опаснейшего врага конституционного образа правления. Родилось некоторое опасение, чтоб Финляндия не увлеклась вихрем событий. К счастью, все ограничилось небольшой группой интеллигенции. Среди университетской молодежи образовалась незначительная кучка «бескровных» фрондирующего направления. Фрондерство получило антинациональное и антипатриотичное направление, но был период, когда поднятый «бескровными» шум и толки сделались почти повсеместными. В одно время кучка эта настолько окрепла, что дерзнула бойкотировать выдающегося литератора и поэта Захария Топелиуса, за совершенно скромное стихотворение, и одного студента за то, что он добровольно вступил в ряды войска, отражавшего неприятеля.

Финляндцы, недовольные положением дела на родине, удалились в Стокгольм, откуда периодически стали появляться маленькие брошюры «Финляндские дела» («Finska förhållanden»). Их составители пытались доказать, что часть финляндцев крайне враждебно настроена против России и русской власти и потому требует обязательного отделения Финляндии от Империи и воссоединения со Швецией; что «существеннейшие интересы Финляндии стояли и всегда будут стоять в противоречии с поползновениями русской политики»; что «Император Николай I вовсе не должен был считаться законным государем Финляндии» и т. п.

Часть шведского общества и финляндские эмигранты находили, что настал удобный момент для основания Северных Скандинавских Штатов, в состав коих должны были войти Швеция, Норвегия, Дания и Финляндия. Очевидно, что граф Берг имел в виду именно этих недовольных, с Эмилем фон-Квантеном во главе, когда писал министру статс-секретарю о существовании общества, возбуждавшего край против русского правительства.

Летом 1856 года Э. фон-Квантен просил разрешить ему поселиться в Швеции. Сделав об этом представление, граф Берг писал: «Так как г-н фон-Квантен, во время пребывания своего в Швеции, политическими сочинениями своими выражал разные для существующего порядка в отчизне его опасные виды, то я, с своей стороны, полагал бы оставить прошение без внимания». Государь взглянул на дело иначе и надписал: «Дозволить, ибо одним негодяем будет в Финляндии меньше» [Москва, 25 августа (6 сентября) 1856 года.

Кружок «бескровных» поддерживался преимущественно финляндскими выходцами, удалившимися в Швецию, и газетой «Aftonbladet». Чтобы умерить влияние, шедшее из Швеции, туда послан был профессор Ильмони, которому удалось в известной мере объяснить шведскому обществу истинное настроение Финляндии. В Швеции готовы были думать, что Финляндия ищет только случая к восстанию, почему стокгольмская печать усердно занялась вопросом о судьбе прежних подданных королевства. Утверждают даже, что Швеция, заключая в ноябре 1855 года союз с Англией и Францией, в секретной статье договора поставила условием возвращение ей Финляндии. Старый король Оскар действовал осмотрительно, но пылкий кронпринц Карл открыто рвался к союзникам. «Братцы! — сказал он, обращаясь к войскам на параде, — я думаю, что нам следует послать к черту весь нейтралитет!». Присоединение Швеции к коалиционным государствам весьма заметно ободрило и оживило настроение некоторых кругов финляндского общества, в предположении, что новый союз может повести к изменению политического положения Финляндии.

Со скандинавскими листками и брошюрами боролся один только Снелльман, но боролся открыто, смело и сильно в своем издании «Литературный Листок». Его статья, осудившая выходку Норденшельда, была встречена в Швеции весьма сурово. Снелльман в подобных случаях не оставался в долгу. В своем ответе он рассмотрел «значение финляндской эмиграции», и в выводе резко осудил ее, отказываясь видеть в эмигрантах представителей финских интересов. Он не одобрил также их литературной пропаганды. По своему происхождению эмигранты принадлежали преимущественно к шведам, почему легко отряхали с ног финскую землю. Статьями, подобными снелльмановским, политическому фрондерству наносились сильные удары.

Генерал-губернатор граф Берг удвоил свое внимание. При посредстве понт-директора Вульферта он организовал тайное наблюдение за шведско-финляндской корреспонденцией, а при помощи студента Оскара Тамеландера устроил надзор за подозрительными личностями. Наблюдение никаких серьезных результатов не дало ввиду того, что заподозренные были предупреждены о «миссии» названного студента начальником канцелярии генерал-губернатора бароном Эдвардом Валленом. Он же содействовал разоблачению Тамеландера, указав на деньги, полученные этим студентом. Позорная история раскрылась и глубоко возмутила общественное мнение Финляндии[7]. Возник конфликт между университетом, требовавшим удаления соглядатая, и начальником края, взявшим было сперва студента под свою защиту.

Переписка с графом Армфельтом оживилась. Дело доложили Государю, который выразил свое неудовольствие по поводу действий генерал-губернатора и согласился на удаление студента из университета. Вместе с тем было постановлено, чтобы впредь важнейшие дела университета не решались без генерал-губернатора. «Я сам, — сказал при этом Государь, — состоя канцлером университета, во время управления кн. Меншикова, подчинялся этому принципу. Без единства власти невозможно достигнуть хороших результатов. Что же касается полицейских мер, то в этой области генерал-губернатор, без сомнения, должен иметь в руках все нити». Средства графа Берга были, конечно, нравственно предосудительны, но, с другой стороны, надо признать, что «корнем всего зла являлись все-таки те глупцы и пустые фантазеры, которые ввели смуту в финляндское общество».

После этой истории уважение к «сатрапу» Бергу было окончательно утрачено. Непопулярность его возросла. Отношения графа к университету сделались крайне враждебными, и положение Берга в Финляндии вообще стеснительным. Поводы к его удалению увеличивались.

Вообще пылкий и подвижный, граф Берг «не был создан» для флегматического тихохода финна. Финны и Берг не были скроены по одному ключу. В нем видели человека недостаточно основательного и не питали доверия к его преобразовательным планам. Граф Армфельт характеризовал его, как «arbitraire et inconsidéré dans ses propos» (произволен и бесцеремонен в своих высказываниях).

Берг не нравился еще финнам и потому, что не всегда придерживался предписания закона и недостаточно проявил сочувствия к конституционному образу правления. Граф Берг, при своей подвижности, вообще плохо уживался с медленным ходом всей финляндской административной машины. Подозрительность графа Берга также не послужила в его пользу. Короче, граф Берг пришелся финнам не ко двору.

В конце 1858 года симпатия к ветеранам войны 1808 года возрастала все более и более. В пользу их устраивались студенческие концерты и вечера, отличавшиеся патриотическим энтузиазмом. На них с большим подъемом декламировались стихи Топелиуса и Рунеберга, и был пропет в первый раз «Бьернеборгский марш» со словами, сочиненными Топелиусом.

В то же время шли сборы на постройку национального дома для студентов, при чем оппозиция дала знать о себе постановкой пьесы с намеками и выходками по адресу противников эмиграции в Швецию и с резким осуждением поведения Снелльмана, Фр. Сигнеуса и др. Финляндия характеризовалась в пьесе, как бедная и угнетенная страна.

«Эти два чувства, — к студенческому долгу и к ветеранам, — одно направленное к грядущему, другое — к прошедшему, одно — посвященное лучшим надеждам отечества, другое — лучшим воспоминаниям прошлого, свидетельствовали о пробужденном настроении, более мужественном, более полном надежд, и рассеивали мрачные думы последних лет».

Ни одно политическое движение того времени не обходилось без участия студентов. «Тёлёская история», «союз бескровных», движение в пользу ветеранов, разные демонстрации — всюду студенты. Неудивительно поэтому, если граф Берг стал смотреть на университет, как на очаг политических смут. «Он даже уверял директора своей канцелярии, О. Антеля, что положительно боялся этого учреждения».

В университете генерал-лейтенант Иоганн Мунк заменил весьма непопулярного вице-канцлера генерала Норденстама, который «слишком усердно и педантично следовал циркулярам и указаниям из Петербурга». Мунк старался смягчить строгости и передать заботу о нравственности учащихся в руки самой молодежи. По мнению Мунка, молодежь редко грешила вследствие злого умысла, а гораздо чаще по легкомыслию и недостаточному пониманию, равно как вследствие преувеличенного мнения о своих силах. Вообще университет решил высказать, что более либеральная политика в отношении студентов приносит хорошие плоды. «Это и моя точка зрения», — ответил по этому поводу Государь.

«Как могло случиться, пишет современник (Филиппеус), что уже с самого начала, отношения между Бергом и университетом оказались натянутыми — для меня совершенно непонятно. В сущности говоря, Берг в глубине души отнюдь не был обскурантом. Берг сам слушал лекции в Дерпте и неизменно сохранил в своей натуре нечто, напоминавшее студента, и я положительно не в силах себе представить, какой осязательный повод он мог подать к тому, чтобы с первых же шагов вызвать антагонизм между собой и университетом. Причин этому должно было быть немало, и их следует искать с обеих сторон. Так, с одной стороны, университет состоял исключительно из финляндцев, которые, как известно, несколько тяжеловесны, боятся сильных движений. С другой стороны, еще непосредственнее задевало университет та чрезмерная строгость, с которой Берг распоряжался цензурой, наложив почти безусловный запрет на все шведские печатные произведения политического содержания.

«Берг совершенно не понимал по-шведски, тогда, как из университетской корпорации лишь очень немногие знали какой-либо другой язык, кроме шведского. Этим с самого начала исключалась возможность взаимного сближения, и Берг не доверял университету, считая его очагом опасного политического направления. И нельзя отрицать, конечно, что симпатии университета были на стороне Швеции, каковое явление, независимо от разных других обстоятельств, объясняется общностью в языке, а следовательно, и духовной зависимостью от шведов, а также тем, что в нем царствовал дух, далеко не дружественный России. Подобные чувства были, однако, чисто платоническими.

Как бы то ни было, но факт тот, что Берг, вскоре стал питать к университету чувство, близкое к ненависти. Во время своего пребывания в Петербурге зимой 1855 — 1856 гг., однажды ночью в комнату вошел присланный из Гельсингфорса фельдъегерь и принес, между прочим, известие о происшедших в университете беспорядках, во время которых вице-канцлеру барону Мунку было нанесено оскорбление. Едва я прочел Бергу это известие, как он вскочил и воскликнул в гневе: «Они доведут меня до того, что я повешу двоих или троих перед зданием университета»!»

Неудовольствие университетом вызвало несколько проектов. Обер-хирург русских войск, расположенных в Финляндии (И. Ф. Гейфельдер), предложил пригласить профессоров из Германии. Мысль эта понравилась графу Бергу, и он в письме к графу Армфельту указал на приглашение Екатериной II немцев в Выборгскую губернию для вытеснения оттуда шведов. Однако из проекта (Гейфельдера) ничего не вышло. Пригласили из Дерпта на кафедру хирургии доктора Шимановского, который вскоре вернулся к прежнему месту служения.

Затем в 1857 году, по тем же политическим соображениям, возбужден был в Петербурге проект заменит университет отдельными коллегиями и профессиональными школами, по образцу французских, и, в связи с этим предварительно переместит университет в какой-нибудь маленький город края. Сторонниками этого проекта оказались такие влиятельные финляндцы, как Л. фон-Гартман, граф Армфельт, Шернваль-Валлен и др. Император Александр II со своей стороны также сочувствовал этому плану, но условно, заявив, что к этому делу нельзя приступать, если общественное мнение в Финляндии окажется против него. Граф Берг протестовал из опасения, что университет уйдет из его наблюдения.

Неприятности и осложнения в университетской жизни не прекращались. На майском празднике студенты спели «Бьернеборгский марш». Берг забил тревогу, находя, что подобного рода произведение более уместно в лагере гарибальдийцев, чем в собрании студентов. «Финляндский стихослагатель, — писал граф Берг графу Армфельту, — счел уместным в 1860 году вернуться мысленно к обстоятельствам 1808 года, когда борьба финляндцев с Россией еще являлась закономерной и, под этим предлогом, воспевать кровопролитие и насилие».

Новый и весьма острый повод к неудовольствию дали студенты в 1860 году. В дни промоции молодые магистры не пригласили на свой бал Берга. Бал запретили. Тогда 400 граждан, в сущности, приглашенные гости, взяли на себя роль хозяев и пригласили магистров, т. е, обменялись номинально ролями, дабы лишить генерал-губернатора возможности вмешаться в дело, и бал, вопреки его желанию, состоялся. Раздраженный этим поступком, Берг отправился в Петербург. Туда же поехал вице-канцлер Мунк, тоже для переговоров с Армфельтом. Финляндцам удалось, по заявлению Авг. Шаумана, представить дело так, что «ядовитые затеи генерал-губернатора были парализованы». Надо полагать, что в Петербурге поднят был вопрос или о совершенном прекращении промоций, или о том, чтобы временно отложить их. Основание к такому предположению дает особая записка (от 25 ноября — без обозначения года), очевидно, предназначенная начальству для соображения вопроса.

«Университет, говорилось в записке, считается в крае зародышем финского просвещения, его любят, как благотворную мать, которой каждый обязан благодарностью за полученное образование, и все от мала до велика хранят его как драгоценнейшее достояние страны. Отсюда проистекает и то горячее участие, с коим принимается каждый вопрос, в том или ином отношении касающийся университета. Этим же объясняется в крае значение всякого торжественного университетского собрания и в особенности торжественное дарование диплома на ученую степень считается важнейшей эпохой в жизни виновника подобного торжества. Родители, братья, сестры и родственники редко упускают случай своим присутствием почтить увенчанного лавровым венком родственника, и поездки для такой цели предпринимаются за 500 и 700 верст.

Мысли, выражаемые в университете и получившие общее одобрение, повсеместно распространяются студентами. Этим объясняется также, почему нынешний Финляндский генерал-губернатор (гр. Берг), несмотря на свои общепризнаваемые благонамеренные и даже полезные попечения о развитии и преуспеянии края, не мог, однако, снова приобрести популярности, утраченной им вследствие слишком усердного преследования лиц, участвовавших в известном Тёлёском собрании и, в особенности, вследствие стараний оправдать студента Тамеландера».

«Уже несколько раз возникал вопрос о том, что эти промоции будут, по повелению свыше, совершенно прекращены, но такая мера произведет горестное впечатление во всем крае и не достигнет цели. Если считать отмену последствием бывших беспорядков, то отмена эта послужила бы знаком мстительности и злопамятности, недостойным справедливого и сильного правительства. Если же отложить промоции, то это значило бы выразить опасения и показать слабость недостойную такого могущественного и мудрого правительства». Промоции сохранились.

Политическая жизнь часто прорывалась в стены университета, нарушая его обычную жизнь и отвлекая учащихся от науки. В какое положение по отношению к политике начальство желало поставить студентов видно из следующей речи, обращенной к ним 18 января (н. ст.) 1862 года. Ректор Арппе, открывая курсы университета, сказал: «Нынешняя минута полна особой важности, она выводит нас на новый путь политического сознания. В какой мере юношество университета имеет право участвовать в вопросах времени? Оно имеет полную свободу, полное право сочувствовать всякому благородному патриотическому развитию; но его положение относительно этих вопросов должно быть чисто теоретического свойства, а ближайшая цель — самообразование, для принятия в будущем деятельного участия в делах отечества».

Отношения между Армфельтом и Бергом давно испортились. Вопрос сводился лишь к тому, кто кого сдвинет с пути. «В тонкой игре интриг и тот и другой были сильны и опытны. Но в игре Берга часто обнаруживался грубый недостаток такта и правдивости. И благодаря этому недостатку он, наконец, пал и проиграл игру». Граф Армфельт и Шернваль-Валлен прилагали большие усилия к удалению генерал-губернатора. По мнению одного финляндского писателя, граф Берг не высказывал достаточного сочувствия к созыву сейма. В этом крылась едва ли не главная его вина. «Берг был человеком николаевской системы» и упорно проводил свои личные убеждения. Главную причину падения Берга финляндский писатель объясняет так: «Когда Александр II пожелал восстановить конституционные учреждения (institutioner) и допустить в печати более свободные суждения, гр. Берг противодействовал благим намерениям Монарха, представляя ему раздраженное и опасное настроение в стране. Так как, это не совпадало со стремлением Армфельта и с известиями, которые он по своим частным источникам представлял Государю, то между ним и графом Бергом возник антагонизм».

Это едва ли справедливо. Гр. Берг на деле показал, что не чужд был конституционных веяний времени. Нельзя забывать, что Берг исходатайствовал (в 1859 г.) повеление сенату подготовить те вопросы, для рассмотрения которых требовалось участие земских чинов. Следовательно, причины нерасположения к Бергу крылись в чем-то другом.

Против Берга выставлен был длинный список разного рода обвинений. Чтобы собрать возможно более жалоб и обвинений, барон Шернваль-Валлен поехал в объезд по Финляндии, под предлогом осмотреть положение края в виду неурожая.

По возвращении Шернваля, гр. Армфельт предложил ему составить особую записку. Тот написал. В этом документе Берг охарактеризован, как человек, дающий обещания, коих не может выполнить. Берга укоряли даже за то, что он поддерживал надежду на сейм; он подозревал личности без доказательств; он верил в существование тайных обществ (kotterier), кои носятся с дурными противоправительственными планами, и делает это для того, чтобы отвратить сердце Монарха от верного края, жители которого, на глазах всего света, доказали свою преданность. «Если я имею мужество, — продолжал Шернваль-Валлен, — сказать это у трона, то потому, что слушаю свой сенат, как честный муж и верноподданный; кроме того, я повторяю лишь то, что сотни тысяч голосов говорят на моей родине»...

Лично Армфельт обвинял его, кроме того, в том, что он в течение многих месяцев не сообщал сенату тех резолюций Государя, которые шли вразрез с его мнением.

В союзе с Армфельтом и Шернвалем против генерала Берга выступил в поход еще один влиятельный финляндский деятель того времени — барон Казимир фон-Котен. Барон Котен сделался врагом графа Берга за то, что был им уволен от должности инспектора поселенных войск. Котен был деятельный, но суетливый и беспокойный человек. В конце концов, он всех настроил против себя до такой степени, что должен был удалиться из Финляндии и поселиться за границей. Шернваль-Валлен был его близким приятелем и, надо полагать, привлек его к участию в интриге, с целью низвержения общего врага. Котен составил меморандум, который был также подан Государю через гр. Армфельта.

Записка Котена характерна для уяснения закулисной истории того времени. Она очень многословна. Котен развязно рисуется в ней своими добродетелями и политической предусмотрительностью. «Мрачные мои предположения оправдались; но не надо отчаиваться»... «Чтобы лучше обозреть Финляндию, встанем на возвышенную точку и оттуда бросим спокойный взгляд, обнимем более широкий период»... Котен все время позирует и вещает голосом какого-то непогрешимого авторитета. Зная весьма заурядную службу Котена губернатором в Выборге, начальником училищного ведомства, сенатором и инспектором поселенных батальонов, и имея в виду весьма ограниченные его способности, приходится изумляться его тону и его самоуверенности, ибо решительно ничто не давало ему права выступать в роли верховного судьи своего начальника и представителя всего края. Между тем барон Котен писал; «Я не могу уважать графа Берга... Я от доброго сердца прощаю ему причиненные мне обиды. Я даже готов простить его слабость, — кто же их не имеет, — если бы он этими слабостями не деморализировал народ и не компрометировал интересы нашего Повелителя». Затем выписываются многочисленные обвинения. Котен предъявляет их заносчиво, гордо, а главное — совершенно голословно. «Генерал-губернатор, — писал барон, — призван следить за сенатом, а не направлять его по своему усмотрению... Началось сближение с Россией... Вся страна оплакивала Александра I и слезы эти были искренние». Политика же графа Берга вела к отчуждению от Империи. Граф Берг присвоил себе неограниченную власть. Его сатрапское управление представляло неудобства для Финляндии, и потому Котен искал средства освободить край от гнета, под которым якобы стонал народ. «Я не скрываю, что раз генерал-губернатор захватит всю власть, а сенат превратит в регистраторскую канцелярию его мечтаний и прихотей, то народ год от году все более и более будет убеждаться в том, как много им потеряно, при отторжении от Швеции»... Связь с Россией рвется и ослабевает... По уверению Котена, граф Берг раздавал демократические и фенноманские обещания, а его окружающие содействовали вызову волнения; при Берге журналистика была призвана судить по вопросам политическим, порядок ослабел и т. п. Управление графа привело к тому, что оппозиционный дух охватил все классы, а молодая Финляндия сплотилась и окрепла под знаменем языка и национальности».

И все эти длинные и необоснованные рассуждения граф Армфельт подносил Государю, утруждая Монарха их чтением. Государь сделал на полях несколько замечаний. По поводу заявлений Котена о том, что прежде власть не теряла в престиже и, в общем, дела шли прекрасно, Государь отметил: «Что не мешало тогда горько жаловаться на Закревского и, в особенности, на Меншикова, при котором Котен стоял так долго». Котен рассыпался в похвалах барону Рокасовскому, правившему краем до графа Берга; между тем, из отметки Его Величества видно, что в первый год войны Рокасовский явился представителем системы неподвижности и поддерживался лишь прежде действовавшей силой и, главным образом, бароном Гартманом, который проводил свои желания; несостоятельность Рокасовского, по выражению Государя, «сказалась ярко». Так как одна из мыслей Котена сводилась к необходимости урегулировать положение генерал-губернатора и восстановить вообще уважение к власти, то Государь выразил желание узнать, какими средствами Котен имел в виду достигнуть подобных целей.

Эта последняя надпись Государя дала повод Котену представить вторую записку.

В новом своем «Меморандуме» (от 6-18 мая 1860 года) Котен, пользуясь случаем, возобновил и дополнил обвинения графа Берга в незнании им края, в деморализировании Финляндии, в назначении на разные должности недостойных лиц и т. п. Для введения же власти генерал-губернатора в должные границы, Котен рекомендовал и хвалил комитет по финляндским делам. Барон доказывал, что зло наилучшим образом будет исправлено комитетом (учреждение которого состоялось 27 марта — 8 апреля 1857 г.). Для этого нужно в его правах и организации ввести лишь некоторые поправки. Надо, например, чтобы он состоял из одних финляндцев, чтобы ни одно дело не восходило к Монарху, не пройдя комитета, и чтобы награды и должности не раздавались генерал-губернатором без содействия комитета.

Комитет ставился выше сената. На сенат, по мнению Котена, могли влиять и улица, и генерал-губернатор, комитет же можно было поставить вне всяких давлений. Комитет мог регулировать сейм и контролировать как сенат, так и генерал-губернатора, дабы последний не мог уклоняться от истины. В Финляндии, уверял Котен, найдутся пригодные мужи, которые на глазах Его Величества в состоянии будут вырабатывать такие проекты, которые примутся земскими чинами с благодарностью. Этим путем рассеяна будет и та антипатия, которая накопилась против русского Монарха. Комитет может вернуть все к порядку, установить равновесие между властями и водворить спокойствие в крае. Комитет опора всего. Везде нужен совет и он должен находиться также около Государя. Комитет явится чудной школой для воспитания государственных людей, которые станут согласовывать и примирять интересы России и Финляндии. В периоды же смены генерал-губернаторов, комитет способен устранит всякие колебания.

На этой записке барона Котена рукой Государя значится: «Мы об этом поговорим».

Таким образом, друг Шернваля очень ретиво поддержал его и Армфельта в борьбе против сильного графа Берга и одновременно составил панегирик, учрежденному по мысли и желанию министра статс-секретаря, комитету финляндских дел.

Вероятно, опасаясь, что всего высказанного окажется недостаточно для того, чтобы свалить графа Берга, предусмотрительный граф Армфельт вытребовал новые резервы. В качестве таковых, против графа Берга ловко направлена была деятельность еще некоторых финляндцев, хотя не столь близких к высшим сферам, как барон Котен. Впрочем, сеть интриги плелась давно и искусно. Совместная кампания приносила плоды, так как все члены её пользовались подходящими случаями для излияния своих чувств и воззрений. Вот тому маленькое доказательство. «Невыгодные и странные слухи о генерал-губернаторе Финляндии Берге правдоподобны», — читаем в записной книжке графа П. X. Граббе, которого перед этим посетил начальник финляндского штаба генерал Норденстам.

В сентябре 1860 г. состоялось учреждение при финляндском сенате особой экспедиции земледелия и общественных работ. Начальником экспедиции был назначен сенатор Грипенберг. Новый закон предписывал начальнику экспедиции совершать поездки по краю, с целью приобретения необходимых для него сведений. Таково официальное основание миссии Грипенберга, но, в сущности, он колесил по Финляндии, исполняя специальную командировку, данную ему Армфельтом.

Во всеподданнейшем рапорте он говорит сперва о земледелии, об осушке болот, неоседлом классе населения и т. п., но неожиданно главную часть своего донесения посвящает вопросу об общем расположении духа в крае, цензуре, сейме, генерал-губернаторе, т. е. предметам, очевидно, не подлежащим ведению экспедиции земледелия.

Конечно, Грипенберг делал эти отступления «как верноподданный» и «финский гражданин». Он не может скрыть господствующего в крае, среди образованного класса, грустного настроения, происходящего от того, что сейм откладывается, цензура строга и денежное положение находится в опасности. Но главная заноза в организме края — генерал-губернатор.

«Никто не отвергает необыкновенной деятельности генерал-губернатора, хотя он иногда и ошибался на счет пределов своей деятельности; но в нем не находят той прямоты души, которую желали бы видеть в лице, представляющем в крае Высочайшую Особу Вашего Императорского Величества». Вследствие этого генерал-губернатору «не удалось приобрести общего доверия в крае». Неудовольствие высшими чинами основано на том, что они «своими советами вводят в заблуждение Ваше Величество».

Упомянув о сейме, цензуре и денежном положении, Грипенберг продолжает: «Несмотря на все это, я никогда не мог заметить каких-либо стремлений к той стране, которой прежде принадлежала Финляндия, но должно опасаться, что они местами существуют, хотя еще не обнаруживаются». Предположение о возможности таких стремлений основывается на том, что Швеция значительно опередила Финляндию, как в нравственном, так и в материальном развитии, и что шведы при подходящих случаях стараются «выразить свое сочувствие к Финляндии». «Следовательно, если нельзя отвергать у шведов подобного сочувствия к Финляндии, то трудно предполагать, чтобы оно со временем не оказало влияния и на расположение умов в Финляндии, в особенности, если долго не осуществятся настоящие ожидания на счет развития края». Не трудно догадаться и понять, что это развитие можно было осуществить только при содействии сейма.

Государь повелел «сообразить в комитете».

5 октября 1861 г. комитет финляндских дел рассмотрел рапорт барона Грипенберга. Протокол сего заседания своеобразен и интересен. В виду того, что до сих пор оставался в тайниках архива, а между тем он отчетливо обрисовывает приемы финляндских политиков, мы сделаем из него извлечение наиболее существенного.

Оригинально, что ближайшую цель поездки Грипенберга комитет вовсе не обсуждал, на том основании, что уже успела состояться резолюция Государя о передаче в сенат вопроса по земледелию, затронутому также в донесении Шернваля о его поездке, совершенной по Высочайшему повелению.

Приступая ко второй части рапорта Грипенберга, комитет сделал оговорку о своем верноподданническом долге высказаться без недомолвок и чистосердечно, не взирая «ни на какие личные отношения и интересы».

«По мнению комитета, генерал-губернатор прямотой характера, а также всегда спокойным и примирительным образом действий должен внушать к своему лицу уважение и уметь снискать такое же доверие и такую же преданность, какие край нелицемерно питает к представляемой им Высочайшей Особе. Без этих качеств не может быть необходимой нравственной связи между властью и народом, и высшее правительственное лицо в Финляндии всегда будет находиться в изолированном положении. Что нынешний генерал-губернатор не имеет этих качеств, это, кажется, уже достаточно показал опыт, и вероятно также не безызвестно Его Императорскому Величеству.

«Комитет знает, что вскоре по обнародовании в Финляндии Высочайшего Манифеста о созвании комиссии из выборных лиц от четырех сословий края, во многих местах выразилось величайшее недоверие к находящимся при Его Величестве советникам, которых обвиняли в том, что они не изложили, как следует пред троном настоятельной для края потребности в созыве сейма. Все громко выражали свое убеждение, что если бы при суждениях, предшествовавших изданию помянутого Высочайшего Манифеста, лица, подававшие советы, просили созвания государственных чинов, то Его Императорское Величество по своей отеческой заботливости о благосостоянии подданных, без сомнения, не отказал бы в подобной просьбе.

Комитет осмеливается думать, что Его Императорскому Величеству известна необходимость сейма, как для устройства экономических дел края, так и для нравственного развития Финляндии, а потому желание финляндцев сводится к тому, чтобы сейм, наконец, был действительно созван.

Препятствие, которое к удовлетворению этого желания было встречаемо до сих пор, как предполагает комитет, в опасении влияния на прочие части Империи, теперь, кажется, можно считать устраненным, после того как Высочайший Манифест о созвании комиссии везде в Империи был принят за повеление о созвании обыкновенного сейма в Финляндии, и это, по-видимому, не только не произвело никакого впечатления, по даже сочтено было делом самым естественным и законным.

По сим уважениям комитет осмеливается всеподданнейше повергнуть на Высочайшее усмотрение, не признает ли Его Величество своевременным и полезным осуществить, наконец, надежды Финляндии на скорое созвание сейма.

Комитет с своей стороны вполне разделяет замечания сенатора Грипенберга в отношении того, что в Финляндии не существует особенного стремления к Швеции.

Комитет долгом считает присовокупить еще, что в последнее время неоднократно были делаемы попытки к распространению в Финляндии скандинавизма и что шведское правительство, покровительствующее этой идее, с своей стороны, по-видимому, было не совсем чуждо этих попыток. Но хотя до сих пор от этих попыток и не обнаружилось еще никаких особенно важных последствий, однако они не везде были бесплодны, и из этого комитет заключает, что мысль о свободной автономии, которую по идеям скандинавистов сохраняет каждая сторона, выступившая в конфедерацию, находит и в Финляндии поклонников и защитников. Комитет, впрочем, смеет питать убеждение, что для противодействия этому еще очень слабому и мало распространенному сочувствию к скандинавизму и для удержания его развития можно найти какие-нибудь средства, для доставления народу нравственного и материального довольства».

Итак, вопрос о земледелии был совершенно отодвинут, а вместо него комитет занялся политикой, обсуждая качества начальника края и доказывая необходимость созыва сейма. По представлению протокола комиссии Его Величеству, Государь надписал: «Дам по этому делу личные приказания».

Несколько ранее (24 марта 1860 г.) сенатор Фуругельм в отдельном письме представил подробное объяснение по поводу добавочных сумм на Тавастгусскую железную дорогу. Дело в том, что граф Берг, находясь в Петербурге, в декабре 1859 г., испросил у Государя разрешение на ассигнование 1.000.000 р. на Тавастгусскую железную дорогу. Сенат выразил свое сожаление генерал-губернатору за его отступление от установленного порядка, которое повело к тому, что сенат лишился возможности высказаться по делу. За это сенату было сделано замечание. Теперь, когда представился случай, Бергу этого не простили, и Армфельт включил описанную историю в список провинностей генерал-губернатора. Объяснение Фуругельма было представлено Государю.

Остается еще одна записка, которой придавали, особенное значение при статс-секретариате. Ее составил сенатор ав.-Брунёр по заказу, конечно, Армфельта и Шернваля. Она явилась, в сущности, огромным обвинительным актом против генерал-губернатора. В ней отразились все обычные приемы финляндцев, заискивавших у власти в кредит на свою лояльность и преданность. В печати эта записка не оглашалась, и потому выписываем из неё существеннейшие положения.

«С некоторого времени сделалось заметно в Финляндии какое-то беспокойство, слышатся жалобы и возникает неудовольствие, выражающееся в критике направления правительства и местных начальств и, в особенности, правительственных распоряжений генерал-губернатора… Всякий, кто ближе познакомился с характером собственно финского народа и свыкся не только с понятиями его о своем правительстве... найдет, что дух финского характера, живущий в груди народа, есть чисто монархический. Отсюда, из этого источника истины и правосудия, народ почерпает также твердую уверенность в ненарушимом сохранении приобретенных им и утвержденных присягой прав.

Что касается в особенности до понятия народа о нашем ныне царствующем Государе Императоре, то Его считают добрейшим, справедливейшим, великодушнейшим и благодетельнейшим Государем. С этим понятием соединяется еще другая мысль, а именно та, что Государь особенно любит финский народ, по крайней мере, такой слух ходит в народе. Подобно тому, как Император Николай составляет теперь миф строгого и грозного Государя, так Император Александр II в глазах народа есть осуществление идеи доброго, человеколюбивого Отца Отечества. Из сего, однако, не должно заключать, что эта любовь и преданность к Монарху и Императорскому Долгу простирается также и на Русский народ, к которому доселе не было симпатии по многим причинам, каковы суть: различие религии, характера, нравов и обычаев и проч. Но это, впрочем, не препятствует обоим народам жить друг с другом в мире и согласии.

Прерванная уже полвека связь с Швецией все более и более становится преданием между финляндцами, и если спросить кого-либо из народа, какое из двух владычеств он предпочитает, русское или шведское, то он тотчас прямо ответит следующее: «мы счастливее тогда, когда можем жит в мире и спокойствии», или так: «наши отцы и предки в шведские времена, ели чаще хлеб с корой, мы же теперь не имеем нужды это делать, с тех пор, как Император снабжает край русской мукой». Должно, однако, сознаться, что и теперь уже есть многие, преимущественно между сколько-нибудь образованными людьми, кои считают законодательство края недостаточным и устарелым, его администрацию, особенно высшую, не соответствующей цели и имеющей слишком сильный надзор... Находят крайне необходимым созвание государственных чинов. Но эти граждане, составляющие немалое число членов во всех образованных сословиях и классах в крае, суть в то же время самые преданные сыны отечества... Они осмеливаются при этом думать, что такое улучшение может совершиться только посредством общего совещания Государя с народом на сейме по установленному старинными постановлениями края порядку. В Финляндии, однако, есть люди, хотя число их и чрезвычайно ограничено, которые с опасением смотрят на последствия созвания сейма».

Но для того, чтобы у Монарха не возникло сомнения в возможности ограничения его власти сим учреждением, составитель записки в мягких выражениях умаляет права сейма. Описание автора далеко не соответствовало истинным стремлениям руководителей финляндской политики того времени.

Согласно основным законам 1772 и 1789 гг. «исключительно одному только Государю принадлежит право, как созывать государственные чины, когда он для пользы края почтет нужным узнать их мысли и советы, так и повелевать тотчас распущение сейма, в случае если он найдет повод быть недовольным содействием сословий. Сословия не имеют никакого права рассуждать о других делах, кроме тех, кои предлагаются им правительством, но могут, однако, в прошениях Государю представлять о желаниях и нуждах края. рассуждая о предложенных делах, они подают только свои мнения и не имеют права выражать свое согласие или несогласие, исключая вопросов, касающихся до изменения основных законов и привилегий сословий и до установления новых или увеличения существующих налогов. Но главнейшее действительное право, дарованное сословиям основными законами, заключается в праве сословий участвовать в заведовании финансами и чрез депутатов иметь надзор за употреблением государственных доходов и общественных податей, удовлетворяться в действительной надобности, когда требуется увеличение расхода, и просить об уменьшении податей, если успешное состояние управления представляет к тому основательный повод. Обидно, что при таком ограничении права рассуждений чинов не представляется никакой возможности для образования партий, кои из частных интересов могли бы поставить правительство в затруднение, — как это нередко случается в соседнем государстве (Швеции).

Если к сему, впрочем, присовокупить, что прения на сейме не публичны, то, я полагаю, из этого нетрудно усмотреть, как мало сходства между властью государственных чинов в Финляндии и тем значением, какое имеют законодательные палаты в прочих странах Европы, и считаю напрасным всякое опасение каких-либо последствий от созвания сейма в Финляндии.

Порядок шведский не имеет никакого сходства с существующим в Финляндии, где государственные сословия суть только совещательные, а не решающие.

Мы думаем, что все вышеизложенное ясно доказывает, почему созвание сейма в Финляндии не могло бы иметь иных последствий, кроме самых полезных для Государя и страны».

Затем автор записки переходит к вопросу: «Кто и кем в Финляндии собственно недоволен? Что касается генерал-губернатора, то общее о нем суждение в крае очень различно. Но нельзя сказать, чтобы он пользовался любовью народа... Но если участие власти выражается только обещаниями, которые потом не исполняются, то возбужденные сначала надежды и чувства любви и почтения уступают место неудовольствию.

«Гораздо строже судят о нем люди образованных классов. Большая часть из них почитают его не твердым в слове, подозрительным, ненадежным, непостоянным, суетливым и легкомысленным в правительственных делах, не питающим ни уважения к законам и постановлениям края, пи к чужим взглядам и мнениям. Во многих местах настроение против него столь враждебно, что даже не отдают справедливости его многосторонним знаниям, его неутомимому трудолюбию, его бодрости и бдительности. Он стал прибегать к помощи шпионов по всем направлениям, стараясь открыть изменников между финским народом. Для довершения этого, снисходительно говоря, неблагоразумного образа действий, он одного из своих лазутчиков взял из среды университетского юношества. Это вскоре обнаружилось и все образованное общество было этим глубоко тронуто и оскорблено».

«В Финляндии распространено и торжественно объявляется многими, в особенности из членов университета, мнение, что генерал-губернатор преследует это учебное заведение. Хотя на это, собственно, нет никаких доказательств, однако подобный слух значительно содействует к увеличению общего к нему негодования, ибо университет, как душа народа и края, составляет для всех предмет искреннего и горячего участия. В связи с сим и кажется не без основания, что генерал-губернатор ненавидит право всякого свободного выражения мыслей».

«Вмешивается в обязанности цензоров и в занятия газетных писателей. Его обвиняют также в опрометчивом и быстром предложении следующих одна за другой реформ и проектов».

«Наконец, ставят генерал-губернатору в вину, что он сам более всего вызвал то тревожное состояние, которое сделалось господствующим в Финляндии и именно тем, что необдуманно поднял вопросы, имеющие, конечно, глубокий интерес и весьма важное значение для края, но кои прежде, как составляющие предмет, принадлежащий к кругу действия государственных сословий, были местными начальствами оставлены до того времени, когда они могли бы получить сообразное с основными законами движение».

Какое влияние оказали в отдельности записки Шернваля, Котена, Грипенберга, Фуругельма и Брунера, нам неизвестно. Но мы видим, что всем делом руководила одна опытная в интригах рука гр. Армфельта и все составители записок метили в одну и ту же цель.

Сильнейшим союзником финляндцев явился князь Горчаков. Он просил Государя обратить особое внимание на финляндский вопрос. Взоры кн. Горчакова обращены были на Финляндию в виду тревожного настроения Польши. Опасались также международных осложнений и участия в них Швеции. «При таких обстоятельствах естественно было заботиться об успокоении умов в Финляндии». А это достигалось, по мнению канцлера, удалением Берга.

Берг искусно защищался и большим козырем в его руках явилась уличная демонстрация в Гельсингфорсе. Воспользовался он также теми протестами, кои высказали в некоторых городах депутаты при выборах в комиссию. Берг хотел отмены выборной комиссии. Армфельт, который ранее не разделял идеи комиссии, теперь выступил с отдельной запиской в её защиту.

Ходили слухи, что Берг во время своей аудиенции старался убедить Государя в необходимости удалить финляндских советников, начиная с графа Армфельта. Когда на это не последовало согласия, то Бергу оставалось просить о своем удалении. «Сообщая об этом гр. Армфельту, Государь, — по словам одного финляндца, лично видевшегося после этого с графом, — отозвался о Берге неодобрительно.

26 ноября (1861 г.) публика узнала из газет об его уходе. Известие это вызвало всеобщую радость. Край мог, конечно, быть ему благодарным за всевозможное побуждение, которое он давал и имел намерение дать, но чувства признательности население не проявило. Публицист Авг. Шауман, говоря (VII, 226) о графе, повторяет мысль, высказанную Филиппеусом в его воспоминаниях. «Есть души, — сказал Гёте, — которые, желая зла, делают добро». Бесспорным остается тот факт, что Берг делал, или помогал другим делать, как раз обратное своим личным желаниям. Я решаюсь именно утверждать, что своей теперешней автономией Финляндия обязана всецело этому человеку, который между тем, не только по своим представлениям об обязанностях поставленного волей Русского Царя генерал-губернатора Финляндии, но и по своему глубочайшему внутреннему убеждению, являлся заклятым врагом всяких стремлений к автономии и который, в случае надобности, был готов уничтожить их в корне самыми беспощадными мерами».

Филиппеус, близко стоявший к генерал-губернатору, поясняет, что «основание нерасположения Берга ко всему, что касалось автономии и конституционализма, лежало не столько в его антилиберальных (хотя отнюдь не ретроградных) воззрениях или в отдаваемом им лично предпочтении автократическим формам правления, сколько, главным образом, в том, что он признавал господствующую шведскую партию, с точки зрения интересов исконного населения края, антинациональной, а искусственную денационализацию финского народа при посредстве суда и управления, исключительно проникнутого шведским духом, считал прямой политической ошибкой. Он придерживался того мнения, что в случае, если бы финский народ оказался неспособным к образованию из себя самостоятельного культурного целого и если бы ему суждено было слиться с другой национальностью, то такой поглощающей национальностью должна быть во всяком случае не шведская, а русская. Но он, по мнению Филиппеуса, не сомневался в культурных способностях финского народа в способности его языка к развитию, и в этом направлении никогда не думал создавать каких-либо препятствий с своей стороны. Скорее мы могли бы сказать, что он был готов в душе и на деле всеми силами старался не только идти навстречу национальному развитию народа, в смысле усовершенствования его языка и школьного образования, но даже опережать его на этом пути, забегать вперед, расчищая дорогу. Обрусение Финляндии — за исключением того случая, если бы оно оказалось настоятельно необходимым — столь же мало было ему по душе, насколько мало он был склонен допустить этот край сделаться шведским».

«Почти все реформы, проведенные позже вполне легальным порядком и пробудившие край к новой жизни, были не только предуказаны, но даже и начаты графом Бергом. Он не сумел ни одной из них довести до конца, но зато его шестилетнее управление краем оставило Финляндии богатую содержанием программу, охватывавшую собой все наиболее жизненные интересы народа».

Несомненно, что граф Берг много содействовал экономическому развитию Финляндии и, благодаря своей практической опытности, в состоянии был принести еще большую пользу, и, тем не менее, его уход никого не огорчил.

Нельзя сказать, чтоб граф Берг был совершенно чужд «сеймовых симпатий», писал Снелльман. В Высочайшем повелении от 31 мая 1859 года, которое ставило сенату в обязанность представить сеймовые вопросы, определенно говорится, что оно явилось «по всеподданнейшему представлению генерал-губернатора». Но все это было забыто.

На другой день вечером, 27 ноября, после объявления о его уходе, в новом шведском театре собралась большая публика. Перед началом представления она единодушно потребовала «Vårtland»; оркестр заиграл, вся публика стоя пела. Этим она выразила свое удовольствие по поводу ухода гр. Берга.

Уже в марте 1863 года гр. Берг находился в Варшаве. На должность помощника главнокомандующего войсками в Царстве Польском гр. Берг был назначен семидесятилетним стариком, но он был «свеж и крепок, как юноша, отлично ездил верхом, пил и ел за четверых, работал с утра до ночи, нисколько не утомляясь».

Деятельность фельдмаршала Берга в Польше, оценивалась с разных точек зрения. «Вообще граф Берг очень хороший человек, — читаем в записках прусского канцлера кн. Гогенлоэ, — отправляет свои многотрудные обязанности с большим тактом и необычайной осмотрительностью». По мнению русского писателя, граф Берг подчинялся в Варшаве партии, прозванной в русских кружках черной, по преобладанию в ней ксендзов, и русское дело не встретило в нем ни малейшей серьезной поддержки.

V. Занятия выборной комиссии и польское восстание

Графа Берга заместил барон Платон Иванович Рокасовский. Так как Рокасовский был членом комитета и находился в постоянных сношениях с графом Армфельтом как председателем, то нет сомнения, — читаем в заметке одного современника, — что назначение его генерал-губернатором и созыв сейма были между ними заранее условлены. Граф Армфельт настолько был дальновиден, что для проведения своих планов наметил генерал-губернатором лицо, не имевшее связей при дворе и не близкое к Государю. Барон фон-Котен, жалуясь в своей записке на графа Берга, не упустил случая восхвалить барона Рокасовского и указать на него, как на «надлежащего генерал-губернатора». Котен писал, что для военных дел у Рокасовского не хватало «качеств». Его считали человеком слабым и без инициативы, но, тем не менее, — по мнению названного финляндца, смело раздававшего аттестации лицам, стоявшим выше его, — на твердость слова Рокасовского можно было положиться. «В Финляндии говорят, — прибавлял Котен, — что управление краем никогда не находилось в более хороших и сведущих руках, чем при Рокасовском; это единственный человек, который бы мог помирить страну с властью генерал-губернатора». Очевидно, что фон-Котен, вполне посвященный в планы Армфельта, подготовлял возвращение Рокасовского в Финляндию. И Рокасовского вернули, несмотря на то, что незадолго перед этим его признавали по прежней его деятельности в Финляндии представителем «системы неподвижности».

Внешность барона Рокасовского мало импонировала; однако по внутренним своим качествам и своему обхождению он являлся джентльменом. Происходя от польского дворянского рода, Рокасовский получил основательное военное образование, был довольно начитан и в других областях знания; он свободно объяснялся на немецком, французском и английском языках. Его дом в Гельсингфорсе был необыкновенно гостеприимен. а сам он обладал качествами любезнейшего хозяина. Около него группировалась преимущественно аристократия ума, и в его доме устанавливались более частные отношения и знакомства, чем служебные. Рокасовский, хотя и воспитанный в школе Николая I, хотя и состоял товарищем графа Клейнмихеля, всетаки не был реакционером по своим воззрениям. Рокасовский не был также равнодушен к интересам России. Его признавали гуманным, спокойным и понимавшим особое положение финского народа. Уже во время первого своего пребывания в Финляндии его полюбили и почитали за его уважение законных форм. — «Как власть, он уступал своему предшественнику, зато был удобнее первого в роли высшего начальника края в период предпринятых тогда реформ».

По прибытии в Гельсингфорс нового генерал-губернатора барона Рокасовского, ему (11 декабря н. ст. 1861 года) представлялись гражданские и военные чины. При этом генерал-губернатор сказал, что он в последнее время несколько раз удостоился узнать намерения Его Величества относительно нужд Финляндии, причем Государь постоянно высказывал свои доброжелательные и великодушные намерения, как и прежде, и что Монарх имеет милостивое желание немедленно созвать земские сословия, как только надлежащие законопроекты будут выработаны сенатом. Затем генерал-губернатор выразил, что теперь уже созыв сейма зависит лишь от деятельности сената и комитета выборных, согласно намерениям Монарха и основных законов страны. Все мероприятия к современному развитию края должны находиться в теснейшем согласии с основными законами края, чтоб предварить её истинное благо, причем существенным условием должна служить просвещенная, соразмерная с доходами и нуждами края, экономия казенными средствами. Такого развития можно достичь только строгим и добросовестным соблюдением действующих основных законов края, всякое же требование сверх этого, или уклонение от сего, напротив, будет отвергнуто правительством, как опасное и незаконное. Генерал-губернатор высказал свою уверенность, что сенат разделяет его воззрения.

С чрезмерной радостью принято было Высочайшее обещание созвать сейм. Вечером окна оказались иллюминованы как у богачей, так и в скромных студенческих комнатах. В театре, который тоже был иллюминован, после представлении потребовали «Vårtland», который сыграл оркестр, а публика слушала с более горячим чувством чем обыкновенно.

К несчастью, в этот радостный день несколько молодых людей, в том числе и студентов, нашли удобным устроить грубую демонстрацию и дикую кошачью серенаду непопулярному цензору. Эта демонстрация была совершенно неуместна.

Когда Государю доложили о впечатлении, произведенном новым генерал-губернатором, он сказал: «Дай Бог, чтобы такое настроение оказалось прочным! Можете передать барону Рокасовскому, что я одобряю его первую речь». Воззрение Рокасовского на цензуру Государь признал также вполне правильным. Перемене, происшедшей в Финляндии со времени нового назначения, радовались также шеф жандармов князь Долгоруков, находивший замену Берга Рокасовским удачной, и Шернваль-Валлен.

Государь в это время, видимо, особенно интересовался ходом дел на финской окраине, так как спрашивал графа Армфельта, нет ли новостей от генерал-губернатора. «Ждем Вашего известия, от которого зависит судьба «нашей маленькой провинции» (de notre petite province), писал в тот же день граф Армфельт к Рокасовскому (30 декабря 1861 года — 11 января 1862 года). По прошествии некоторого времени, Шернваль вновь сообщает Рокасовскому (17 февраля — 1 марта), что Государь продолжает быть очень довольным Финляндией. Таким образом, назначение Рокасовского всех удовлетворило, и управление его началось при добрых предзнаменованиях.

Тогда же 30 дек. 1861 года Армфельт писал генералу Рокасовскому: «Вашему высокопревосходительству уже известны намерения и воля Его Величества созвать государственные сословия на общий сейм, коль скоро учрежденная всемилостивейшим манифестом от 29 марта (10 апреля) сего года комиссия исполнит возложенное на нее поручение и представит требуемое всеподданнейшее мнение и когда будут сделаны прочие необходимые, вследствие этого, для действия сейма, приготовительные распоряжения».

Вскоре по вступлении в должность начальника края, исполнилось пятидесятилетие службы Рокасовского. Власти и граждане города почтили его обедом, во время которого проявились чувства расположения к новому начальнику края. Министром статс-секретарем графом Армфельтом был провозглашен тост за здравие барона Рокасовского, причем обращено было внимание на то, что празднество это не имеет никакого отпечатка обыкновенной формальности, напротив того, тут собрались вокруг виновника торжества, в одну общую семью, лица всех сословий страны, для принесения чистосердечного поздравления. Общая преданность к барону Рокасовскому проистекает из рыцарского и правдолюбивого его характера и прямодушие, коими приобрел он уважение всех финских граждан. Генерал-губернатор, отблагодарив всех, присовокупил, что искреннейшее его желание и стремление есть содействовать преуспеянию страны.

То, что должно было случиться в Финляндии в 1861 году ни одна человеческая фантазия вначале не могла себе представить, писал Снелльман. Полагали, что проекты предложений сейму сенат представит Монарху в начале года, и следовательно сейм может собраться для заседаний в течение того же года. «Но никого не удивило бы, если б стало известно, что созыв его отложен еще на год». Возможности созыва сейма в Петербурге еще не усматривали.

Предписанием от 30 апреля 1861 года сенат распорядился приступить к выборам в январскую комиссию. Выборы депутатов производились летом. Большинству из них предшествовали «резервации», которыми не признавалось за комиссией права высказываться от имени финского народа. Электоры же крестьянского сословия Выборгской губернии признали самую комиссию даже незаконной. В Гельсингфорсе (28 августа 1861 года) из 355 горожан, имевших право голоса, более 300 присутствовали на выборах, и тальман горожан, коммерции советник K. B. И. Сундман, сделал единогласно одобренное заявление следующего содержания: «Граждане г. Гельсингфорса того мнения, что комиссия, назначенная Его Величеством манифестом от 10 минувшего апреля, не является представителем страны, и потому не может выражать её мнений и интересов. Руководствуясь этим предварительным соображением, присутствующие приступают к выборам членов в названную комиссию[8]». Выборы в Гельсингфорсе явились торжественным днем по свидетельству современника Августа Шаумана. Они произвели оживляющее впечатление и имели влияние на остальные части края. Общественное мнение было таково, что комиссия должна высказать лишь свое собственное мнение по предложенным ей вопросам и затем эти вопросы надлежит передать на рассмотрение сейма.

При назначении П. И. Рокасовского генерал-губернатором, — читаем в заметках петербургского современника, — Государь сказал ему, что если он найдет нужным, то может распустить комиссию выборных, потому что Он намерен созвать сейм. Но Рокасовский, исходя из положения, что следует поддержать раз сделанное распоряжение, сказал, что пусть комиссия сделает сперва свое дело, как было повелено. По мнению Рокасовского, сейм должен был явиться следствием выборной комиссии. Хотя относительно сейма впоследствии у Рокасовского и рождались сомнения и подозрения в истинных целях финляндцев, но он относил эти подозрения к недостаткам своего возраста.

В крае много толковали о том, что не следовало избирать депутатов, что члены комиссии обязаны отказаться подавать мнения по заданным вопросам, что следовало приостановить созыв комиссии и т. д. Все это конечно свидетельствовало о возбужденном настроении общества. Ординарному собранию комиссии предшествовало несколько экстраординарных собраний, на которых совещались о том положении, какое комиссия должна была занять по отношению к порученному ей делу. Уже несколько недель ранее известно было, где и когда произойдет собрание, и что на нем будут обсуждать. Решено было приблизительно следовать программе, объявленной в стокгольмской газете «Aftonbladet»: не входить в прения по вопросам, а в протесте против законности комиссии одновременно представить разные общие жалобы.

Демонстрация, происшедшая в Гельсингфорсе, а также протесты и заявления, которые официально сделаны были на выборах депутатов в разных городах и, наконец, крики стокгольмской печати, видимо, произвели известное впечатление в Петербурге и обеспокоили руководителей финляндской политики в статс-секретариате. Гр. Армфельт и барон Шернваль-Валлен поспешили выразить в письмах 29 декабря 1861 г. — 10 января 1862 года к Рокасовскому свои воззрения, которые, очевидно, одобрены были Монархом. «Если комиссия, — писал Армфельт, — откажется обсуждать дело или давать свое мнение по различным вопросам, которые будут ей переданы, и таким образом, не исполнит повеление Его Величества, то нечего колебаться ни секунды: в таких случаях Грипенберг должен объявить этим господам, что комиссия будет немедленно распущена и что члены её должны обвинить себя, если сейм отложится на продолжительное время. Государь, обещая стране созыв сейма, сделал это под условием, что комиссия прежде всего выполнит возложенную на нее работу». Ty же мысль развивал и Шернваль-Валлен в двух своих письмах. «Все внимание высшей администрации обращено здесь на ближайшее поведение комиссии наших 48 депутатов; если они ослушаются Высшей воли, то рискуют счастьем страны, так как Государь ни в каком случае не в состоянии будет простить им акта публичного неповиновения, которое Его скомпрометирует в глазах России и Польши».

Чтобы придать большее значение комиссии и показать, насколько серьезно Государь относится к ней, в статс-секретариате возникла мысль о посылке в Гельсингфорс высокопоставленного лица, для присутствовании на первом её заседании. Когда это предположение было доложено Государю, то он сразу ответил, что имеет на месте барона Рокасовского, которому вполне доверяет, и он лучше других сумеет дать понять депутатам серьезность положения.

Высшее общество Петербурга внимательно следило «за конституционными актами, которые развертывались» в Финляндии. Вероятно, в этом обстоятельстве кроется разгадка следующей строки товарища министра статс-секретаря: «Армфельт не спит более недели и видит во сне 48 чертей». Правительство тем более внимательно относилось ко всему происходившему в Финляндии, что в Польше было неспокойно и волнения внутри России (в начале 1862 года) были весьма значительны по поводу дворянских собраний. Оттуда шли тогда заявления и адресы о новых правах национального представительства.

Основной мотив беспокойства слышался в каждом письме. Напоминания о нежелательных последствиях неудачи выборной январской комиссии также повторялись. «Более, чем когда-либо, мы желаем чтобы 48 депутатов точно были послушны велениям Государя и чтобы дали ответ на вопросы, которые им будут поставлены. Последствия ослушания могут быть крайне печальными для страны, и упрямство против законного требования, если только это упрямство будет выражено большинством депутатов, поведет неизбежно к закрытию комиссии и отсрочке сейма на неопределенное время. Председателю январской комиссии, сенатору Грипенбергу, предписано было по всем недоразумениям и могущим возникнуть вопросам обращаться за инструкциями к генерал-губернатору. Генерал-губернатор барон Рокасовский, опасаясь последствий от той агитации, которая велась в стране против выборных членов комиссии, пригласил к себе Снелльмана и просил его написать статью в газете, с пояснением опасности от отказа признания компетенции депутатов.

Рокасовский, видимо, вел дело с тактом и, отвечая Армфельту, писал, что, по прибытии депутатов, будет иметь случай убедить их в намерениях Императора. Так как Рокасовский мог наблюсти в них лишь небольшой остаток упрямства, то он воздержался указать на те последствия, к коим оно могло привести. Он предложил Грипенбергу только в крайнем случае прибегнуть к угрозе, сообщенной Армфельтом, зная, что иначе оно не даст хорошего результата при той экзальтации, в которой находились головы депутатов.

Комиссия была открыта в январе 1862 года, и она спокойно занялась рассмотрением предложенных ей 54 вопросов. Успешный ход занятий в комиссии очень радовал Государя, которому все докладывали: и письмо Рокасовского, и телеграмму Грипенберга.

Вопросы, внесенные в комиссию, касались различие между земскими и городскими правами, брачного и наследственного права, права завещания в отношении к недвижимой собственности, самозависимости женщины, законодательства по опеке; раздробления земли и разделения гейматов, права выкупа, закона по отчуждению собственности, размера процентов, нового конкурсного устава, нового уголовного уложения, уменьшения судебных инстанций, отмены forum privilegiatum (права судиться привилегированным судом), полного преобразования духовного ведомства, приведения в порядок морских законов, путем издания нового морского устава, законодательства о винокурении, надзора за путями сообщения, обложения пошлиной фабрик и мануфактур, регулирования личных казенных повинностей, участвования всех жителей края в его защите, всеобщего добровольного сбора на погашение государственного долга, приобретения средств на учреждение новых народных школ и других учебных заведений, проложения новых сухопутных и водных путей сообщений, спуска озер, осушки болот, постройки маяков, доставления дотационным крестьянам Выборгской губернии средств на выкуп своих шпатовых земель, свободы промыслов, рыбной ловли, свободы хлебной торговли, частных банках, найма и законной защиты прислуги, патентного права и проч.

В каком духе велись дебаты и какое настроение господствовало среди членов комиссии видно из следующих речей. И. А. фон-Эссен по поводу вопроса, касающегося чрезвычайной подати, «для погашения происшедшего в последние годы государственного долга», сказал, между прочим: «Я требую только того, чего каждый конституционный народ требует и в праве требовать, то есть, чтобы иметь кого-нибудь, кто был бы ответствен, в случае если народ усмотрит, что его конституционные права не уважены. Без этого, каждая конституция останется лишь на бумаге... Впрочем, существует одна, истина, что в конституционных государствах как монарх, так и народ имеют свой надежный оплот, своего вернейшего союзника. Я нахожу, что форму правления следует подвергнуть фундаментальной ревизии, или еще лучше, полной переработке с той целью, чтоб ясно и определенно выяснить отношения между обеими государственными властями и их взаимные обязанности и права, согласно с конституционными принципами, которые наше время признало единственно правильными и справедливыми». Вице-герадсгевдинг Адольф Тёрнгрен, по вопросу о погашении государственного долга, обратил внимание на то, что он явился вне порядка, установленного основными законами. Земские чины могут согласиться на погашение государственного долга лишь при достаточных гарантиях. Важнейшие из этих гарантий суть: созыв правительством сейма через четыре года и право моций, дарованное земским чинам». Коснувшись вопроса о высших чиновниках, один из выборных сказал: «хотя по финским законам ни один чиновник не освобожден от ответственности, однако, как докладчику Его Величества, так и членам сената, особым указом следует объявить, что они ответственны перед сеймом за все правительственные распоряжения, которые ими одобрены. Далее депутат находил, что для обеспечения спокойствия в стране следует предоставить, согласно основным законам, банк Великого Княжества Финляндского в ведение и управление сейма. Кроме того, он предлагал на вечные времена уничтожить принудительный курс кредитных бумажек, в виду того, что в противном случае Финляндия может совершенно обеднеть; этот принцип, по мнению члена комиссии, следовало объявить основным законом. Пастор Ренваль находил неуместным настаивать на фундаментальной ревизии основных законов или на полной их переработке, потому что вследствие этого созыв сейма мог быть правительством отложен на продолжительное время. К мнению Ренваля присоединился бургомистр Тенгстрём, который характеризовал замечания фон-Эссена о государственном строе Финляндии, как излишнее политическое признание, которое ни под каким видом не должно привести к какому-либо решению в комиссии, которая обсуждением сего вопроса превысила бы свою компетенцию и привела бы к ненужной проволочке времени.

Финляндский историк этого периода признает, что вопросы об изменении сеймового устава, об ответственности членов сената, о финляндском банке и т. д. не подлежали вовсе рассмотрению выборной комиссии. Тем не менее, она их коснулась и внесла в протоколы своих заседаний. Благодаря такому приему удалось выдвинуть ряд существенных для края вопросов. Речи в комиссии показывают, что идея сейма, конституционный образ правления, ответственность административных властей и проч. — все было поставлено на очередь энергичными финляндцами при первой представившейся им возможности. Комиссия явилась малым сеймом или пробным камнем и подготовительной школой для настоящего ожидавшегося сейма.

На некоторые речи членов комиссии было обращено внимание в Петербурге. «Мы здесь поражены, — писал Шернваль барону Рокасовскому (7 — 19 февраля 1862 г.), что Грипенберг не оборвал политических излияний депутатов Эссена и Тёрнгрена; но он, вероятно, имел на то основательные причины. Мы здесь воспретим печатать подобные речи, которые переходят указанные пределы. Но это поможет правительству оценить воззрение каждого из 48 депутатов».

По окончании комиссии, некоторые члены её подвергли обсуждению вопрос о финском языке и пришли к заключению о необходимости представить петицию, в которой, между прочим, писали, что они «во время обсуждений предложенных вопросов имели случай все более и более убедиться в наличности тех неудобств, коим подвергается население, говорящее по-фински, вследствие того, что чиновники и судьи недостаточно владеют этим языком. Одновременно составлены были две другие петиции, под которыми подписались не только члены выборной комиссии, но также и значительное число других граждан. Первая из этих петиций касалась упразднения цензуры. Подписавшие петицию (в числе 1,194 чел.) просили об отмене цензуры и о том, чтобы проступки печати, подобно другим преступлениям, карались существующим судом страны, согласно уложениям 1734 года. Другой петицией, подписанной 2,180 гражданами, ходатайствовало об отмене принудительного курса как русских, так и финских бумажек, и о том, чтоб только металлическая монета считалась законной в Финляндии. Эту петицию доставила в Петербург особая депутация; в состав её вошел между прочим коммерции советник X. Боргстрём, которого, как увидим, надо считать главным двигателем всей последовавшей затем монетной реформы. 25 марта 1862 года, члены депутаций были приняты Государем, но не в качестве депутатов. Самая же петиция представлена была Государю генерал-губернатором Рокасовским, который в то время находился в Петербурге. Другой, так называемый адрес, по поводу монетного вопроса, подан был гельсингфорсским купечеством генерал-губернатору 1 мая 1862 года.

По окончании занятий, председатель выборной комиссии дал торжественный обед; жители города официально выразили свою благодарность членам комиссии. Тост за Финляндию произнес Лёнрот по-фински, заключив его следующими словами: «наша высшая земная любовь навсегда должна принадлежать нашему отечеству; наше большее богатство да будет его на законе основанные охрана и свобода, и наивысшая наша земная радость да будет его счастье и успех во всем».

Заседания январской или выборной комиссии продолжались два месяца. — 6 (19) марта 1862 года она окончила свои занятия. Направляя далее свои труды, комиссия во всеподданнейшем отзыве писала: «депутаты должны были представить мнения и соображения, на каких основаниях и в каком направлении изменения в законодательстве или новые постановления были бы полезны для края в различных вопросах, входящих в законодательство и финансовое положение края и тесно соединенных с его духовным и материальным развитием, Его Величество предоставил себе постановить о дальнейших мерах, которые могут оказаться необходимыми для разрешения их. «смотря по свойству дел, или административным путем, или при содействии государственных чинов». Депутаты «свободной без стеснения высказали» свои мнения, хотя положение пх явилось затруднительным, так как подобная нашей выборная комиссия из представителей четырех сословий края, совершенно чужда стране, по духу её основных законов». Они боялись отдалить время осуществления всемилостивейшего обещания Его Императорского Величества созвать земский сейм, чрез что «только большая часть этих вопросов может быть разрешена окончательно и законно». Депутаты заявили далее, что, по их сознанию, представляемые ими отзывы «делаются не от имени края или его сословий, а составляют только заявление соображений частных здесь собранных финляндских сограждан». Члены выборной комиссии выражали надежды на то, что Его Императорское Величество соизволит сделать все для развития страны «путем, указанным основными законами края, так что никакой вопрос, зависящий по этим законам от обеих государственных властей, не будет разрешен без содействия государственных чинов, в том Ваше Величество благоволили дать стране новые удостоверения в двух всемилостивейших рескриптах в прошлом году на имя председателя комиссии, ближе изъяснивших первый Высочайший манифест о созвании комиссии и вполне уничтоживших те опасения, которые... были возбуждены манифестом». «В рескрипте от 17 января 1862 года Ваше Величество изволили выразить Свою волю созвать всеобщий сейм немедленно по окончании комиссией возложенного на нее поручения и по принятии предварительных мер, необходимых для занятия сейма»... В заключение еще раз повторена уверенность, что за этим сеймом последуют другие сеймы...

28 марта (9 апреля) 1862 года всеподданнейшее донесение выборной комиссии депутатов было представлено Государю, который надписал: «Поступить с ним, как было условлено». Приведенные выдержки из всеподданнейшего отзыва выборной комиссии показывают, как неуклонно финляндцы шли к намеченной цели. Они с разных сторон обставляли власть так, что она должна была пойти в желаемом для них направлении. Все это вместе взятое свидетельствует также о том, что политически народ стал уже сознавать себя и потому вступление его в управление краем, вместе с правительством, являлось лишь вопросом времени. Так смотрели на нее финляндские обозреватели того времени. Это воззрение на комиссию прочно установилось затем в местной печати. «Значение выборной комиссии выразилось в том, что в ней сказалось первое пробуждение нашего национального самосознания».

Последствия созыва, комиссии Снелльман признал самыми счастливыми. «Если бы первому сейму без всякой подготовки представлены были все 54 предложения, то можно было опасаться, что недостало бы умных решений».

Труды комиссии были переданы сенату, которому надлежало представить свой отзыв о том, какие дела он находит наиболее важными для духовного и материального развития Финляндии, и потому подлежащими рассмотрению первого предстоящего сейма, и какие дела признает правильным решить в административном порядке. Представление сената в свою очередь подверглось затем рассмотрению комитета финляндских дел, который в течение июля 1862 года окончил возложенную на него задачу.

Комитет и сенат одинаково просили Государя установить общие законоположения, а также законы о привилегиях и чрезвычайных податях при содействии земских чинов. Отмена, как частного, так и публичного церковного покаяния, вместе с другими позорными наказаниями, побуждала сенат и комитет ходатайствовать о переработке уголовных законов. Замечательно, что при этом ни сенат, ни выборная комиссия не нашли повода просить о совершенной отмене смертной казни: ссылку же в Сибирь на пожизненную каторгу желала совершенно упразднить в виду только того, что «место заточения не подлежит власти финляндского правительства, которое поэтому лишено надзора как за обращением с сосланными, так и за попечением о них». Тогда же поднимался вопрос о погашении финляндского «государственного» займа при участии сейма, в том случае, если ему будут также сообщаемы отчеты и росписи о состоянии статного ведомства. Кроме того, к сеймовым вопросам были отнесены: подготовка сеймового устава, пересмотр церковного уложения, вопрос о расширении торговой и промышленной свободы, об общинном управлении и пр.

Имея перед собой историю выборной или январской комиссии, легко видеть, что система действия, которой придерживались финляндцы вплоть до наших дней, тогда уже вполне обрисовалась. Вопросы, признанные тогда имеющими первостепенную важность, остались впереди других вплоть до последнего времени. Основные законы, привилегии, подати и пр. — вот за что финляндцы крепко ухватились, желая стать хозяевами в крае. Все финляндское, по их мнению, подлежало финляндским законам и властям. От этого правила ими впоследствии никогда не делалось отступлений. Многолетняя последовательность должна была дать результаты, и она их дала в изобилии. Вся последующая «конституционная» жизнь края была прочно заложена во дни выборной комиссии, чем и объясняется её совершенно исключительное значение в ходе развития Финляндии. «Так называемая январская комиссия, — писали составители сборника «Финляндия в XIX ст.», — является лишь случайным эпизодом в государственной жизни Финляндии. Но эпизод этот знаменателен, как доказательство чуткой приверженности к основным законам, сохранившейся в населении, несмотря на долговременное политическое оцепенение».

В начале августа (1862 г.) мороз уничтожил жатву во многих местах страны. Предстояла страшная нужда. Требовалась скорая помощь. Редакции обращались к более счастливым, которые и раньше не отказывали в своей помощи, хотя такие милость и щедрость в течение последних лет значительно уменьшились. Так как неурожай предвиделся до его наступления, то затребовали сведений о количестве хлеба от губернаторов. Когда сведения были доложены Государю, Он надписал: «Надеюсь, что в случае нужды все необходимые меры будут приняты благовременно» (22 июня — 4 июля 1861 года). Сенат сделал, что мог. Государю доложили о мерах, принятых сенатом по случаю неурожая, и Государь повелел: «Объявить сенату мое благоволение за все дельные и своевременные меры, им принятые по случаю неурожая» (21 ноября — 3 декабря 1862 года).

Отовсюду поступали значительные пособия. О пожертвованиях периодически докладывали Государю. Из отчета за октябрь 1863 года видно, напр., что на голодающих поступило: из Финляндии — 152.093 р., из России — 133.669 р., из Швеции, Норвегии — 47.454 р. В Петербурге давали в 1862 г. любительский спектакль в пользу голодающих финляндцев. Платя взаимностью, Финляндия тогда же устроила подписку в пользу погорельцев столицы. «Helsingfors Daglbad» (№ 147) призывала к подписке, находя, что «слово сострадание — полно космополитического свойства». К устройству подписки в пользу погорельцев побуждал граф А. Армфельт письмом к Рокасовскому. «Здесь в С.-Петербурге идет подписка в пользу пострадавших от пожаров. Не находите ли Вы возможным организовать в пользу этих несчастных подписку и в Финляндии, так как между пострадавшими много наших компатриотов. тем более, что Финляндия много раз пользовалась симпатиями Петербурга в неурожайные годы и в годы опустошительных войн».

«Государыня Императрица, изъявив согласие на желание Августейших детей своих, оказать особое сочувствие страждущим от голода жителям северной Финляндии, препроводила к генерал-губернатору Великого Княжества от своего имени и от имени Их Высочеств 20.000 р. сер., для раздачи наиболее нуждающимся. Такая Монаршая щедрота, принята в стране с чувством живейшей признательности».

По поводу поступавших пожертвований абоская газета подняла вопрос: «Должна ли Финляндия принимать помощь от других стран»? — и решила вопрос отрицательно. Неурожай был только в некоторых частях края. Большая же часть страны имела средний урожай, а местами даже хороший. Поэтому редакция находила возможным обойтись собственными средствами, и только тогда, когда будут истощены все запасы, можно прибегнуть к помощи за пределами края. «Если тут и там были открыты подписки, то, тем не менее, во многих местах ничего не было сделано для облегчения нужды, и многие не отказывали себе в удобствах жизни. При таких обстоятельствах стыдно принимать помощь из-за границы и, умудренным нуждой, следовало бы постараться предупредить надвигавшееся несчастье».

17 марта н. ст. 1862 года открыта была железная дорога от Гельсингфорса до Тавастгуса для правильного сообщения. Сначала ходило только три поезда в неделю. Один из «самовидцев» открытия дороги писал в «Гельсингфорсской Газете»: «Этот день должен считаться праздничным днем просвещения и заслуживает гораздо живейшего воспоминания, нежели многие дни побед, совершенных при помощи оружия». Зрелище дымящихся паровозов было действительно новое и знаменательное в Финляндии. «Благодеяния первого опыта в этом роде неисчислимы и финский народ не останется в долгу за них у правительства». Паровоз «Лемминкяйнен», один вагон и несколько платформ двинулись. Паровоз несколько дрожал и подпрыгивал на рельсах. Присутствовавшие чувствовали, что Финляндия двинулась вперед. В Тавастгусе оглушительное «ура» приветствовало «царский подарок финскому народу».

Занялась заря повой эпохи в жизни финского народа. Генерал Рокасовский донес об окончании постройки Тавастгусской железной дороги. Государь надписал: «Сообщить Г.-А. графу Бергу, которому вполне принадлежит честь устройства сего первого железного пути в Финляндии, причем мне приятно изъявить ему еще раз полную мою признательность за сие полезное дело; в память чего я ему дарую право носить мундир Финляндского корпуса путей сообщений» (3 — 15 марта 1862 года).

Тавастгусская железная дорога обошлась в 3.727.000 р.. тогда как смета была составлена на 2.199.280 р.; 20 августа (1 сентября) 1862 года представлена была докладная записка о вновь потребных суммах. Ввиду того, что сенат позволил себе одно произвольное действие, Высочайшая резолюция гласила: «Со — (т. е. согласен) и надеюсь, что сметы впредь будут представляться вовремя и с большей осмотрительностью». В доходности первой железной дороги многие сомневались. В крае послышались поэтому такие речи: на Тавастгусскую железную дорогу следует смотреть, как на дорогую мебель в доме. Ее можно завести в одной комнате, по не следует меблировать весь дом.

Император Александр II, вступив на престол, отменил особое военно-полицейское управление, существовавшее в Польше после бунта 1831 года, даровал политическим преступникам амнистию, а полякам — многие льготы. Тем не менее, забунтовала вновь Варшава. Манифест об амнистии, по мнению M. Н. Муравьева, послужил лишь «к вящшему поощрению поляков к мятежу». Одну из главных причин новых смут надо искать в общем брожении, охватившем значительную часть Европы в начале шестидесятых годов. Оно распространилось на Царство Польское и вызвало демонстрацию против русских (в 1860 году). «Никогда бы поляки не затеяли мятежа, — говорил граф Берг князю Гогенлоэ, — не заручись от Франции и Англии обещанием поддержки. Опираясь на эту базу, главари движения и подняли инсуррекцию». Несмотря на то, что происходили даже столкновения между народом и войсками, русское правительство продолжало миролюбивую политику и думало об уступках. Из Петербурга посылались в Варшаву предписания удерживаться от слишком строгих мер, чтобы не возбуждать населения. «Уже с неделю здесь (в Петербурге) много говорят о сейме в Польше, о национальной польской армии, о назначении Великого Князя Константина в Варшаву», — сообщил гр. Армфельт Рокасовскому. Но ничто уже не могло удовлетворить революционную партию. На жизнь Наместника Царства Польского, Великого Князя Константина Николаевича, на другой же день по его приезде в Варшаву было произведено покушение и затем состоялось объявление об учреждении нового польского нелегального правительства — ржонда. В январе 1863 года все разрешилось открытым мятежом.

Общественное мнение Англии и особенно Франции, поддерживая мятежную Польшу, резко высказалось против русского правительства. Печать культурных стран с ликованием приветствовала восстание и произносила приговор осуждения русской тирании (Зибель). Русская печать (особенно Катков) смело боролась против враждебных стремлений Запада. Кн. Горчаков в своих депешах дал твердую отповедь европейским притязаниям, несогласным с достоинством России, как великой державы. Русское правительство отказалось признать мятежников воюющей стороной.

Государь, как рассказывали, открывая заседание, по поводу европейских нот, начал с того, что сказал с глубоким чувством убеждения: «Мы сделали — я сделал в 1856 году великую ошибку, великий грех, — сделал подлость и каюсь в том: это заключение постыдного мира — трактата парижского». Дипломатические переговоры выяснили, что никто не решится вступить в открытую борьбу с Россией. Это решило участь Польши, и она была строго усмирена. Противодействие правительства всякому постороннему вмешательству во внутренние дела России благотворно повлияло на русское национальное чувство. Из всех городов России стали присылать в Петербург депутации и верноподданнические адресы, смысл которых сводился к известному заявлению: «Государь! Наше право на Царство Польское есть крепкое право: оно куплено русской кровью... Суд Божий решил нашу тяжбу, и Польское Царство неразрывно с Вашей державой». До этих адресов Польша имела дело только с Царем и его войсками, а после них ей пришлось встать лицом к лицу с русским пародом. С того момента, как русское дело было поддержано общественным мнением, успех явно склонился на сторону России... Если бы дела в Польше приняли иной оборот и русские оказались изгнанными из её пределов, то министр-президент Пруссии — Бисмарк решил действовать смело и занять Польшу за счет Пруссии и «через три года все там было бы германизировано», — прибавил он.

При таких обстоятельствах возник вопрос об уместности и желательности для Финляндии присоединиться к выражению указанных чувств. Однако, из этого ничего не вышло, главным образом, потому что опасались, как бы такой образ действий не был истолкован в смысле унизительного заискивания. При этом было упущено из виду, что воздержанием финляндцев должны были воспользоваться иноземные недоброжелатели России, как доказательством революционного настроения в крае. «Легко понять, — пишет Эдв. Берг, — что финский народ не мог себя ставить в такое положение», т. е. выразить сочувствие правительству. В то же время начали подумывать об особом коммерческом флаге, дабы отличить финские суда от русских, и другими способами выделить особое политическое положение Финляндии от воевавшей России. Генерал-губернатор барон Рокасовский был в Петербурге, причем Государь Император выразил ему свое сожаление по поводу слухов, дошедших до него из Финляндии. В Финляндии, пишет Эдв. Берг, было давление вызвать адресы, подобные тем, которые появлялись в России. На желательности адресов особенно настаивали граф Армфельт и барон Шернваль-Баллен. 26 мая (н. ст.) 1862 года генерал-губернатор Рокасовский, который только что вернулся из Петербурга, пригласил к себе магистрат и старшин города Гельсингфорса, а также главных лиц от городского купечества. В речи, сказанной на французском языке, он объяснил, что целью его поездки в Петербург было узнать, не предвидится ли в скором времени война, так как его желание было б предупредить об этом финляндских судохозяев. На это Его Величество ответил, что приготовления к войне служат лишь мерой предосторожности. Благожелание Государя относительно Финляндии генерал-губернатор нашел вполне неизменным, доказательством чего привел то, что созыв сейма назначен на сентябрь следующей осени. Даже день открытия уже определен, хотя этого нельзя еще разглашать. Но то обстоятельство, что заграничная печать постоянно выставляет настроение в Финляндии в таком виде, как будто здесь только и ждут неприятельского нападения, чтобы стать «изменником», может быть, и причиняет неприятность Его Величеству, хотя оно никоим образом не изменяет его воззрений относительно Финляндии. В виду сего, генерал-губернатор предоставил горожанам обсудить, какие меры следует принять, в виду сообщенных им известий.

Нюландский губернатор барон Альфонс Валлен (родственник товарища министра статс-секретаря) созвал представителей города. Но газеты к этому времени успели уже настолько обработать общественное мнение, что горожане Гельсингфорса не нашли никакой надобности выражать свои чувства преданности Монарху; они признали, что слухи, распускаемые иностранными газетами, неосновательны, постановили занести это в протокол магистрата и о таковом их решении четыре депутата должны были устно передать генерал-губернатору. Собрание окончилось громким восклицанием «да здравствует царь». Только в одном городе Выборге подписали адрес. В высших сферах это обстоятельство дало основание проектировать созыв сейма именно в этом городе, а не в Гельсингфорсе, где городское сословие, по словам барона Рокасовского, выказало себя слишком малодушным (pusillanime).

Итак, из Финляндии адресов, кроме выборгского, не последовало. Шернваль писал: «Государь, который не желает договариваться о благодарственном адресе, не спешит с созывом сейма, чтоб получить таковой». В России «говорили об адресе финляндцев, — отметил Никитенко в своем дневнике, — но в печати его нет. Жаль, если это только слух».

Заграничная печать, как и следовало ожидать, воспользовалась для своих целей этим отказом подписать адрес, значительно при этом сгущая краски и мало заботясь о фактической стороне своих сообщений.

В Польше весьма внимательно присматривались и прислушивались к финляндским событиям. «У Польши открыты глаза на все явления, происходящие в Финляндии», — сообщал Шернваль (30 декабря 1861 года, — 11 января 1862 года) Рокасовскому. «Манифестации в Гельсингфорсе, — прибавляет он в следующем письме, — имели малый отголосок в Польше».

По установившимся тогда отношениям, у одного только Снелльмана нашлось гражданское мужество открыто высказаться по злободневному вопросу. В «Литературном Листке» он доказал всю неосновательность доводов, приводившихся против подписания адресов. «Конституционный образ правления, — писал он, — отнюдь не запрещает выражения общественного мнения посредством адресов, как то утверждает партия газеты «Helsingfors Dagblad». Так же неверно, будто выражение верноподданнических чувств могло скомпрометировать национальное самосознание, смешав финскую национальность с русской». Причина была та, что финляндцы не желали осуждать польских жандармов-вешателей. Но вопрос заключался лишь в подаче верноподданнического адреса монарху по поводу покушения на его жизнь. Нечего и говорить о том, что финский народ не был причастен к демонстрациям. Орудовала, конечно, местная интеллигенция; действовали, — как удостоверил Снелльман, — скандинавы, пресмыкавшиеся перед своими гениями-хранителями, — издаваемыми в Швеции газетами, между тем, как шайка новоявленных либералов пресмыкалась перед ними самими, т. е. перед вышедшим из их кузницы общественным мнением».

В Швеции в это время недовольство Россией было всеобщим и проявлялось весьма определенно королем, риксдагом, печатью и обществом. «Чуждый разумной и расчетливой государственной политики отца и воспитанный в чисто старо-шведской ненависти к русским, король Швеции Карл XV также мало, как и его народ, старался скрыть снова вспыхнувшую после Крымской войны злобу против наследственного восточного врага и их исторические инстинкты вскоре имели случай вылиться в довольно опасных выражениях, когда стало известно, что Император Александр II отменил все празднества побед, исключая полтавской.

Этим распоряжением не имелось, конечно, намерения сделать вызова Швеции, но там оно было понято как вызов и потому на него ответила вся страна «патриотическими торжествами самостоятельности», к которым особенно пылко примкнули вновь образовавшиеся стрелковые общества, в плоть и кровь которых вошел военный энтузиазм нации. В то же время начата была подписка на памятник побежденному при Полтаве герою-королю, открытие которого потом состоялось в 150-летнюю годовщину его смерти. По поводу возникшего недоразумения, «Современное Слово» просило финляндских собратий по журналистике передать скандинавским патриотам истинное значение для русских этого дня, «а также отсутствие всякого желания России оскорблять национальность шведов». Просьба была исполнена гельсингфорсской газетой.

«Между тем польским агитаторам хотелось завлечь в свою игру не только Швецию, но и Финляндию, и для этой цели были начаты переговоры с известным ненавистником России Э. фон-Квантеном. Было решено фабриковать тенденциозные статьи о внутреннем положении Финляндии, которые вслед затем и стали появляться в разных заграничных газетах: «Siècle», «Temps», «Patrie», «Morning Post», «Times» и т. д.

Польские эмигранты, гостившие в Швеции с целью агитации, принимались везде с почетом и торжеством. Главой их состоял влиятельный князь Чарторыйский.

В марте 1863 года шведское дворянство и горожане просили свое правительство настаивать на восстановлении Польского королевства. Во время обсуждения этого вопроса, особенно в рыцарском доме, высказывались иногда в довольно воинственном тоне самые горячие симпатии несчастному польскому народу. «Что касается стокгольмских газет, то таковые были переполнены сочувственными статьями к полякам и крайне неприязненными выходками против России. Особым воинственным задором отличалась газета «Nya Dagligt Allehanda», а также «Aftonbladet» — влиятельные органы шведской печати. В «Nya Dagligt Allehanda» появился целый ряд враждебных русским статей, которые произвели большую сенсацию в обществе, тем более, что автор их сначала не был известен и публика считала их исходящими из сфер, близких к правительству. Вскоре, однако, выяснилось, что составителем статей был не кто иной, как финляндский эмигрант и ненавистник России Карл Веттергоф. Он старался доказать, что момент для вмешательства в польско-русскую распрю был как нельзя более подходящим, так как Россия была ослаблена внутренней социальной революцией и польским восстанием, вследствие чего Швеции надлежало извлечь из обстоятельств возможную пользу. Он набрасывал подробный план действий, согласно коему Швеции следовало взять инициативу на себя и, действуя, по возможности, в союзе с Англией и Францией, в крайнем же случае с одной последней державой, открыть полякам дорогу к морю через Курляндию и Прибалтийский край, а затем угрожать столице Империи — Петербургу».

В течении 1863 года в газете «Aftonbladet» появилось несколько зажигательных статей М. Бакунина. Он надеялся, что Финляндия подымется вместе с Полицией, чтобы «отвоевать себе свободу и самостоятельность» и в таком случае русский анархист обещал «протянуть им свою руку». Он издевался над возвращением финнам их конституционных прав, так как находил в действиях правительства Александра II один сплошной обман по отношению к Финляндии. Правительство, назначавшее проконсулов Берга и Муравьева своими представителями, ошибется в расчетах, ибо Финляндию, ничем не связанную с Россией, кроме слабых нитей покорения, невозможно обрусить. В крае появилась партия фенноманов, и мы не можем не симпатизировать ей, так как она национальна и демократична. Кроме того, силой вещей, она враждебна петербургскому двору и союзна Швеции. Финские патриоты желают политической и административной автономии и они, конечно, скорее получат ее в союзе со Швецией, чем под русским мертвящим покровительством. В Польшу послали «вешателя» Муравьева, но остереглись сделать нечто подобное в Финляндии. В последней предпочли прибегнуть к сантиментальной риторике и усыпить ее обещаниями конституционных вольностей. В таком тоне поучал Бакунин шведов, для которых, к сожалению, являлся и «апостолом света», и Геркулесом, выступившим на борьбу с русским монархизмом.

Бакунин Финляндии не знал, и, надо полагать, что в его словах слышится отзвук той финской организации в Стокгольме, с которой ему пришлось познакомиться и которая ему сочувствовала.

Воинственное настроение шведов, шум их печати и митингов были замечены в Петербурге. «Швеция вооружается не на шутку, — записал в своем дневнике академик Никитенко, — грозя отнять у нас Финляндию и чуть ли не Петербург». Не мудрено, если при таких обстоятельствах в России уверовали в возможность финского народа, в случае войны, восстать и перейти на сторону её врагов. Русские войска вступали в Финляндию, быть может, не без убеждения, что они будут окружены готовым к восстанию населением.

В разгаре польского мятежа «опасный апостол свободы» М. Бакунин (под именем Henri Soulé) решил убедить шведов, чтобы они подняли оружие и вернули себе Финляндию; для этого он приехал в Стокгольм, где, несмотря на подозрения русского посла Дашкова, этот интернациональный революционер всюду встречен был с открытыми объятиями, добился у брата короля и у министров аудиенции и старался уверить в неминуемости восстания крестьян в России. На банкете в Стокгольме, изолгавшийся Бакунин говорил, что народ русский не с правительством идет, что восстание в Польше воспламенит всю Империю, что правительство «стонет, жалуется, плачет в Петербурге, умоляя свою гвардию не оставлять его, и плачет в Варшаве, умоляя своих генералов, русских немцев и русских монголов не ссориться, умоляет покорно Финляндию не слишком презирать его». Бакунин «протягивал руку патриотам шведским и пил за близкое осуществление и благополучие великого федерального союза Скандинавского».

Бакунин «засел в шведах», имея в виду подготовить революцию в России, завести сношения (via Финляндия) с руководителями польских партий и представителями тайного общества «Земля и Воля», а также открыть пути, через ту же Финляндию, для посылки изданий Герцена. В письмах к Герцену этот революционер признавал подвиги русских войск в Польше за «наше бесчестие». В его «незыблемом убеждении» главный враг был Петербург — этот «переодетый немец». Я громко отрекаюсь от русского государственно-императорского патриотизма и буду радоваться разрушению Империи, откуда бы оно ни шло. Вот вам моя исповедь».

В Стокгольме Бакунин свел знакомство с Квантеном, («полубогом его первых писем», как отмечает Герцен), Ветергофом и другими финляндцами. «В Финляндии у нас уж есть люди и найдутся еще другие». Затем последовал разрыв с Квантеном и «охлаждение со всеми проживающими здесь финляндцами», которое не дало Бакунину, как он прежде ожидал, «воспользоваться прибытием в Стокгольм многих дельных финляндцев из края». «Но, — продолжает он, — благодаря моим шведским приятелям, мне наконец удалось пробить путь к одному из значительнейших и наиболее уважаемых членов партии фенноманов. Посылаю вам, на особом листе, отрывки из его писем, чтобы доказать вам важность этой связи и пользу, которую мы можем извлечь из неё. Не называю вам имен и не посылаю адресов, потому что проученный раз горьким уроком, данным мне вашим молодым честолюбивым секретарем, не уверен, что он не передаст всего своему другу, а моему теперешнему врагу, Квантену. Я считаю себя обязанным предупредить моих финских друзей против Квантена и с радостью узнал, что партия деятельных фенноманов, организовавшаяся, как вы видите, в тайное общество, не намерена подчиняться здешней (стокгольмской) финской колонии, гораздо боле занимающейся личными, чем общими интересами» (письма от 1 и 19 августа 1863 года). В следующем письме Бакунина к Герцену (от 29 — 17 августа 1863 года) читаем: «Стокгольм и вся Швеция будут служит верным убежищем для русской эмиграции и для русской революционной работы. Русская типография и русская пропаганда найдут здесь крепкую почву и покровительство, и богатые средства. Ничего нет легче, как сообщаться из Стокгольма с Петербургом летом». Далее революционер сообщает, что он «бросил в север России около 7,000 экз. разных воззваний к солдатам и офицерам. Наконец, в письме вновь упоминается о сближении Бакунина «с финской организацией», которая искренно симпатизировала ему». Таковы немногочисленные строки, освещающие отношения Бакунина к делам Финляндии. Других его писем, заключающих подробности этих сношений, видимо, не сохранилось.

Одновременно с Бакуниным в Швецию прибыл из Лондона сын известного русского эмигранта, издававшего там газету «Колокол», Александра Герцена, которому даны были рекомендательные письма к Квантену и поручение агитировать в пользу поляков, под фамилией Магнуса Беринга, сперва в Швеции, а затем и в самой Финляндии. Однако, дальше Стокгольма этот молодой человек не поехал. «Несмотря на страстное желание шведского народа и личное желание его короля посредством войны с Россией дать с одной стороны свободу Польше, а с другой — вернуть Финляндию, его. предусмотрительным министрам, у которых чувства долга и ответственности стояли выше национального раздражения, удалось, однако, предотвратить всякие поспешные шаги, которые могли бы порвать мир с восточным соседом, и внешние события вместе с неудачами польских повстанцев не замедлили доказать разумность этой политики.

Агитация Бакунина никакого серьезного влияния на Финляндию не имела, что и было тогда же отмечено современниками. Да и сам Бакунин, по определению Герцена, брал более энергией, чем «интуицией». Отчаянный революционер оказался плохим дипломатом и действовал без определенного плана. Шведы, кроме того, вероятно «раскусили» неотесанного болтуна. «Финн прав, говоря, что иной раз преждевременный гам губит дело… его письма очень умны», — заключает А. И. Герцен.

«Хороша и Швеция! — писал историк М. Погодин. Она собирается также воевать с нами. Бакунин уступил уже ей Финляндию, а финляндцы и думать не хотят о старом господстве Швеции». Так же взглянул на финляндцев и Никитенко, в дневнике которого говорится о «нежелании их отложиться от России».

Финляндцев охлаждал своим трезвым словом Снелльман. В «Литературном Листке» (вып. 5), он напечатал статью под заглавием «Война или мир для Финляндии», в которой не только резко осудил тех лиц, по инициативе которых отправка адресов не состоялась, но высказал также несколько общих воззрений на возможное вмешательство Швеции. Участие Швеции во враждебной России коалиции прежде всего создало бы, по его мнению, братоубийственную войну (brödrakrig), так как естественно, что союзники неизбежно направили бы шведские войска в Финляндию. Швеция не извлекла бы особых выгод для себя, так как первым результатом её участия явилась бы блокада финских берегов, а такая блокада не может быть желательна Стокгольму. Союзникам также не выгодно было бы производить высадку на финскую землю, ибо редкое население края и отсутствие предметов первой необходимости для пропитания десантного отряда неизбежно побудило бы неприятеля не позже ноября оставить край. Если население Финляндии в 1808 и 1809 годах скрывалось в леса при приближении собственного войска, то тем более оно сделало бы это при виде неприятеля. Наконец, не извлекла бы пользы из войны и сама Финляндия. Среди других народов война подымает чувства национальности и самостоятельности, но для этого необходимо обладать, прежде всего, политической независимостью и правом собственной защиты, чего у Финляндии не имеется. Наиболее же возмущался Снелльман толками о нейтралитете, которые особенно были в ходу в 1863 году, и удивлялся, как могла возникнуть подобная несообразная мысль. Вообще он очень горячо осуждал тех своих соотечественников, которые дали Западу повод желать создания из Финляндии «второй Польши», а в этом повинны были, по его словам, именно сами финляндцы.

Кажется, мало известно, писал Снелльман, что в 1863 году и в Финляндии предполагалось готовиться к войне. Наполеон, а за его спиной Англия, угрожали занятием Польши. Когда мне это стало известно, я настаивал на созыве чрезвычайного сейма. Говорили, что деньги доставит Россия, конечно, не в подарок. Но я, опасаясь как зависимости, так и рублевых бумажек, остался при своем мнении, что входит в долг не следует без гарантии сейма.

Россия действительно несколько готовилась к отпору внешних врагов. Граф M. Н. Муравьев, в своих записках, повествует: «В виду европейского напора и могущих быт военных действий, в апреле месяце 1863 года, вызван был сюда, в Петербург, брат мой, генерал-адъютант Николай Николаевич, для совещания о защите прибрежья от Свеаборга, в Финляндии, до границ Пруссии».

15 апреля (н. ст.) 1863 года газета «Helsingfors Dagblad» (№ 85) выступила со своим пресловутым проектом нейтралитета Финляндии на случай войны России с европейскими державами. В связи с этим в газетах была высказана мысль об исходатайствовании для финляндского торгового флота отдельного флага и о назначении отдельных финляндских консулов в иностранные порты. Обращая беспокойный взор на грозные признаки готовящейся борьбы, автор статьи задал себе вопрос: неужели Финляндию действительно постигнет столь печальная участь, неужели она сделается театром военных действий, а весь торговый флот её, который именно в этот момент рассеян по разным морям, станет жертвой политических случайностей?.. Во времена шведского могущества Финляндия была её ахиллесовой пятой. Мы проливали кровь за честь Швеции и её королей; наше бедное отечество было вечным яблоком раздора между скандинавской и славянской народностями. Неужели оно снова должно сделаться полем битвы для них? Международное положение, какое в этом случае представляет Финляндия, сходно с положением Бельгии и Швейцарии. Страна, которая постоянно подвержена опасности сделаться театром военных действий, должна быть, — столько же в интересах человеколюбия, сколько и в интересах войны, — объявлена сама нейтральной. Единственным средством предохранить Финляндию от бесполезных страданий, было бы объявление со стороны обеих воюющих держав полного нейтралитета всей страны и её торгового флота».

«Новая Прусская газета» разделила мысль финляндцев, заявив, что история Финляндии, обсуждаемая с современной гуманной точки зрения, дает ей право быть причисленной к разряду тех стран, которые пользуются постоянным нейтралитетом».

За гельсингфорсской газетой последовали «Абоские Известия», которые старались возможно широко популяризировать идеи флага и нейтралитета. Из статей сих «Известий» видно, что финляндцы желали, дабы мысль их о нейтральном положении Великого Княжества была рассмотрена и осуществлена на одном из предстоявших иностранных конгрессов. Что же касается торгового флага, то им представлялось возможным в критическую минуту перейти к нему и без всякой особой санкции. — «Абоские Известия» прибавляли даже, что вновь проектированный флаг видели уже в некоторых иностранных гаванях и на нескольких судах Эстерботнии. — Газеты призывали всех жителей края выразить сочувствие новому флагу и предлагали, чтобы он развевался на каждом судне и на каждом шесте. Общественное мнение края высказалось за флаг. Что газетная пропаганда отдельного флага не прошла совершенно бесследно, видно из того, что в 1871 г. в Рио-Жанейро, 19 февраля, на финляндском купеческом судне Хелиос (из Улеоборга) шкипер Снелльман не поднял флага, пока ему не приказал командир корвета Назимов. Государь повелел объявить виновному строгий выговор (августа 1871 года).

Как прежде, так и теперь гражданское мужество проявил один только И. Снелльман. Трудно себе представить, — писал он, — что отсутствие разума может быть так велико, чтобы можно было серьезно верить в осуществление нейтралитета Финляндии в то время, когда Россия ведет войну.

Волнение, поднятое в финляндском обществе восстанием в Польше и вопросом о нейтралитете и собственном флаге не сразу улеглось. «Мертвая зыбь» сказалась маленьким событием в Або. В передовой статье газеты «Abo Underrättelser» (№ 1 — 1864 года) редактор газеты, Иоганн-Вильгельм Лилья, представив обзор событий предыдущего года, дозволил себе предосудительные суждения об образе правления и политике Государя Императора, в деле подавления восстания Польши. Лилья писал о «залитой кровью» Польше, о «крепко скованных цепях», чем ясно выразил свои симпатии к восстанию. Генерал-губернатор предал его суду, который приговорил Лилья к тюремному заключению. Выпущенный из тюрьмы, он был встречен массой народа. Его проводили до квартиры певческие общества и хор музыкантов поселенного финского стрелкового батальон.

Император России одинаково относился как к полякам, так и к финляндцам. Обеим народностям он напоминал о том, что они часть большего общества, главой которого является русский Самодержец. «Счастье Польши и Финляндии, — говорил он, — зависит от принадлежности их к великой семье, составляющей Российскую Империю». Обращаясь однажды к полякам, Государь сказал: «J’aime également tous Mes sujets fidèles, Russes, Polonais, Finlands, Livoniens et autres; ils Me sont tous également chers; mais jamais je ne souffrirai qu’on admette l’idée que le royaume puisse se séparer de l’empire et exister sans lui. Il fut crée comme tel par un Empereur de Russie, et il doit â la Russie»[9]. И финны, и поляки приняли подобные напоминания довольно равнодушно. Но финляндцы дорожили своей автономией и оберегали ее; поляки же не сумели воспользоваться данными им преимуществами и пытались вооруженной рукой разорвать узы, связывавшие их королевство с Империей. Финляндия также желала обособиться от России и выступить в роли «государства», но она шла к намеченной цели иными путями.

С вопросами о торговом флаге и о нейтралитете соприкасается домогательство финляндцев иметь своих финансовых агентов и своих консулов.

Финляндский банк получил право иметь своих агентов в Лондоне, Гамбурге и Стокгольме.

Что же касается истории их консулов, то она представляется в следующем виде.

Товарищ министра иностранных дел Ив. Матв. Толстой, в письме к барону Шернвалю от 27 июня 1858 года, напомнил, что прошлой зимой граф Армфельт (по побуждениям барона Шернваля) в разговоре с ним неоднократно изъявлял желание финляндского начальства, чтобы в некоторые русские генеральные консульства заграницей было определено по одному чиновнику из финляндских уроженцев, для исполнения обязанностей переводчика, при сношениях консульств со шкиперами и экипажами финляндских судов. При этом было признано возможным производить содержание означенным лицам из сумм Великого Княжества.

Запрошенный по этому поводу генеральный консул в Лондоне ответил, что считает такое назначение полезным. Снеслись затем с генерал-губернатором и сенатом. Граф Берг и сенат усмотрели, что средства не позволяют делать такого расхода, тем более, что потребуются таковые чиновники в других местах: в Кадиксе, Марселе, Лиссабоне, Гулле, Ливерпуле и др., что выгода не соответствовала бы издержкам, и что в навигационных школах шкиперов обучают иностранным языкам. Граф Берг предложил также министерству иностранных дел принять расходы на свой счет.

После такого обмена мнений Толстому ответили, что назначение финляндцев не только в Лондон, но и в другие города, хотя и было бы весьма полезно, однако в настоящее время средства финляндской казны заставляют отложить этот вопрос до более благоприятного времени.

В начале 1859 года учреждена была должность российского консульского агента в Алжире. Вопрос о нем возбудил генеральный консул в Марсели Бухарин в представлении своем послу графу Киселеву. Князь Горчаков сообщил об этом графу Армфельту, предоставляя ему выбор лица, но при условии, чтобы консул этот назначался министерством иностранных дел, состоял в его ведомстве, но получал содержание из финляндских сумм. И сенат, и генерал-губернатор были против этого, но повергали однако все дело на Высочайшее усмотрение. Но, по-видимому, не столько граф Армфельт, сколько барон Шернваль-Валлен желал как-нибудь поставить финляндца на дипломатический пост. Дело рассмотрели в комитете, и на назначение вице-консула в Алжир последовало Высочайшее соизволение.