История Финляндии. Время императора Александра II

VIII. Голод 1867 года. Сеймовый устав

Открытие сейма 1867 года состоялось 14 — 26 января по обычному церемониалу и ознаменовалось маленьким эпизодом. Боргоский епископ Ф. Л. Шауман одет был в простую черную мантию, хотя церемониал предписал полное облачение. Такое уклонение, происшедшее вследствие отвращения Шаумана к епископскому одеянию, привело впоследствии к резкой переписке, в которой генерал-губернатор угрожал Шауману привлечением к суду, чего, однако, не воспоследовало.

Генерал-губернатор прочел на русском языке собственноручно Его Императорским Величеством подписанную монаршую речь, в которой, между прочим, значилось:

«Представители Великого Княжества Финляндского! Осуществляя выраженное Мной при открытии предыдущего сейма намерение, Я собрал вас вновь для рассмотрения важных вопросов, подлежащих вашему обсуждению.

Опыт заседаний созванного после многих лет сейма указал на необходимость издать определительный сеймовый устав.

Разработанный ныне по Моим предначертаниям проект такового устава передаю на ваше обсуждение, предполагая встретить сочувствие ваше к Моим мыслям и желаниям установить собрание представителей, облеченных доверием народа, сообразно тому, чего требует достоинство торжественного призыва на соучастие в государственной работе.

Обратив в то время внимание земских чинов на утратившуюся силой обстоятельств совместность коренных законов Великого Княжества с положением дел, возникшим после присоединения Финляндии к империи, Я изъявил желание упрочить впредь смысл этих законов необходимыми пояснениями и дополнениями. Многосложность этой работы, потребовав осмотрительных соображений и продолжительных занятий, к сожалению Моему, в настоящую пору еще не созрела до того окончательного вида, который бы Мне дал возможность удовлетворить первоначальному намерению предложить оную на обсуждение настоящего сейма».

В ответ на тронную речь были произнесены слова старшинами всех сословий. Речи представителя дворянства и архиепископа были сказаны на французском языке. Речь старшины гражданского сословия на шведском; крестьянского — на финском языке. «Господин граф! — сказал барон Норденстам. Между многими доказательствами благосклонной заботливости о Финляндии Его Величества Государя Императора, самую искреннюю благодарность к великодушному Монарху вызвали меры созвание сейма 1863 года. Это правительственное распоряжение, уже столь важное само по себе, приобретает еще большее значение для ныне открывшегося сейма; оно дает нам возможность видеть в нем выражение намерения Его Императорского Величества дать правильный ход разрешению законодательных вопросов, посредством периодического созвания сеймов». В заключение выражалась признательность, за милостиво доставленную Его Величеством возможность финляндцам самим обсудить и решить их важнейшие дела. Из речи архиепископа Бергенгейма отметим следующие слова: «Мы понимаем все значение редкого великодушие, заставляющего могущественного Государя великого, благородного и храброго народа, дарить довольство и счастье маленькой нации, утвердив за нею сохранение её национальных, религиозных и других общественных прав, составляющих для неё драгоценное наследие её отцов Финляндский народ в своей душевной преданности не отстанет ни от одного из могущественнейших и храбрейших народов мира». Старшина горожан Френкель упомянул о любви финского народа к представительному государственному учреждению, которым он проникнут. Крестьянское сословие устами Мякипеска «в простоте своей» обращалось к Императору и Великому Князю «нашей страны», радостно вспоминая торжественные дни, когда «любимый нами Великий Князь» лично открыл последний сейм.

Сейму переданы были, в числе других проектов, закон о порядке созыва сеймов, новый церковный устав, об отмене смертной казни, об оброчных статьях, о свободе печати и др.

Вскоре по открытии сейма, сословия его представили Государю Императору всеподданнейший адрес, в котором между прочим говорилось: «Примите Ваше Императорское Величество чрез нас, собранных здесь финляндских чинов, сердечные изъявления радости и благодарные поздравления целого финского народа по случаю спасения Вашего Величества от угрожавшей опасности. Мы не могли устоять пред желанием хотя бы и слабо выразить пред Вашим Величеством эти чувства, которые уже прежде с разных мест нашей страны были повергнуты к стопам Вашего Величества и которые одушевляют весь финский народ. Мы можем только чувствовать, но не выразить, как драгоценна жизнь Вашего Величества для всех народов, над которыми распространяется скипетр Вашего Величества».

Характер сейма 1867 года наиболее ярко обрисовали следующие дела. В Финляндии, как и во всех странах, как только начинали возникать суды, каждое сословие или курия выработало себе отдельный сословный суд. Таким образом, создались, напр., городские суды. На основании дворянских привилегий 1723 года, все дела, касающиеся дворян, обвиняемых в преступлениях, влекущих за собой лишение жизни, чести, свободы, наследственных прав и т. д., решались окончательно в гофгерихтах (надворных судах); дворянство вовсе не подлежало суду низшей инстанции и судилось равными себе дворянами.

Такой порядок вещей, неудобный и затруднительный, долгое время считался необходимым для поддержания чести и достоинства первого сословия шведского королевства. Тем не менее, правительство, уступая общему желанию, предложило на предшествующем сейме: все дела о дуэлях и об оскорблении чести между членами дворянского сословия предоставить рассмотрению общих судов. Предложение это было принято; а вслед за ним поступило несколько петиций о совершенном упразднении сословных судов. Опираясь на эти заявления, правительство смело выступило на нынешнем сейме с двумя проектами: об отмене сословных городских и об уничтожении сословных дворянских судов. Первое предложение было принято почти единогласно; второе отвергнуто тем же дворянством, которое вызвало его своими петициями. Консерваторы мотивировали свой отказ следующими рассуждениями: «существующий порядок, основанный на привилегии дворянства, не мешает и не вредит 18 другим сословиям; он зиждется на наших вековых привилегиях, он поддерживает их».

Известие о решении дворян в вопросе о forum privilegiatum разнеслось с негодованием по всей стране. Чрез несколько заседаний после этого, восемь дворян потребовали занесения в протокол, что они, по уважительным причинам, не только не присутствовали в этом знаменитом заседании, но даже не были в Гельсингфорсе. Финляндия на всех парусах шла к реформам, желала сбросить ветошь привилегий и исключительных прав, — и в то же время часть дворянства упорно удерживала привилегии.

В предложении по вопросу о смертной казни говорилось, что желание сейма 1863 года о совершенной отмене смертной казни не было Высочайше одобрено, в виду того, что правосознание о необходимости полной отмены смертной казни еще недостаточно усвоено в стране, чтоб это изменение в законе можно было произвести с полной уверенностью в его пользе. Напротив, обеспечение права будет более прочно с сохранением смертной казни до поры до времени, но с применением её только при самых больших и оскорбляющих общество преступлениях. К этому и сводилось желание правительства, хотя у земских чинов сейма 1867 года преобладало стремление к совершенной отмене этого ужасного наказания. Сеймовый комитет, разрабатывавший вопрос о смертной казни, указал на то, что в течении полустолетия смертная казнь фактически была отменена в Финляндии, ибо за это время никогда не применялась. Некоторые депутаты (Делашапель и фон Кноррииг) понимали, что нельзя было надеяться на утверждение нового закона, если за преступление, заключающее в себе враждебный замысел против империи, не будет определено смертной казнью. Нет сомнения, что ее применять в Финляндии не придется за подобное преступление, но если такое изменение в отзыве комитета приведет с Высочайшему одобрению решения сейма, то тем самым достигнется огромный успех, в пользу культуры и человечества.

Из многочисленных дел, рассматривавшихся на сейме 1867 года, один вопрос резко выделился из числа других по своему политическому характеру. Он касался продления срока принятого на предыдущем сейме временного закона о свободе печати. Условием продления срока этого закона ставилось введение некоторых стеснительных мер, которые земскими чинами найдены были столь неблагоприятными, что не могли быть ими одобрены. Это повело к тому, что свобода печати прекратилась, и восстановлена была предварительная цензура. Инициатива в этом деле исходила от вновь назначенного генерал-губернатора графа Адлерберга, который в начале своей службы в Финляндии был весьма чувствителен к газетной критике. Дело происходило так: после назначения генерал-губернатором графа Адлерберга, был возбужден вопрос о мерах, кои, по прекращению действия постановления о свободе печати, должны быть приняты относительно её в крае. Так как прежнее постановление (1865 г.) граф Адлерберг находил недостаточным, то проектировались некоторые его изменения. Дело рассматривалось в комитете финляндских дел в усиленном составе. Не обращаясь в сенат, по недостатку времени, в Петербурге же составили предложение, которое и было сообщено сейму.

В предложении говорилось: «Хотя Его Величество и предоставил себе право по истечении срока решать все касающееся печати и надзора за ней, однако, — по мнению комитета, — было бы весьма желательно, чтобы положение о печати и впредь могло быть установлено подобным же постановлением, которое состоялось бы при содействии земских чинов. Однако в некоторых газетах, особенно в последние месяцы, появились разные статьи, кои как по содержанию, так и по направлению несообразны с положением, какое должна иметь периодическая печать в благоустроенном обществе. Таковые уклонения печати не могли быть с успехом преследуемы оттого, что постановление о печати в некоторых отношениях не полно, а отчасти содержит не довольно точные определения». Поэтому комитет выразил желание ввести в закон соответствующие дополнения и исправления. Государь повелел: «Исполнить».

«Сейм, по смыслу Высочайшего предложения, — как указал депутат проф. Ф. Л. Шауман, — не имеет права подробнее рассматривать его. Он мог или принять или отказаться от нового постановления по вопросу о свободе печати, т. е. дать краткий ответ на предложение: да или нет». Сенатор Снелльман предлагал земским чинам принять предложение правительства. «Закон о свободе печати, — говорил он, — не есть обыкновенное законоположение, а является политическим законом. Мне думается, что в Европе найдутся страны, где подобный закон признавался бы большим преимуществом перед отсутствием всякого закона. Если нам предстоит будущность без закона о печати, то мы возвратимся к положению, существовавшему до 1863 года. Каждый, вероятно, помнит, какое недовольство царило тогда в стране в виду того произвола, которому была предоставлена печать; всяк помнит агитации и демонстрации, которые следовали одна за другой. Не говорю уже о корреспонденциях, к которым единственно можно было прибегать и которые принесли большой вред стране».

По рассмотрению на сейме 1867 года Высочайшего предложения, земские чины не согласились на проектированные правительством перемены. Проект, предложенный сеймом, был отвергнут, и в административном порядке составлен и утвержден новый закон о печати.

В виде итога деятельности земских чинов, отметим, что на сейме 1867 года «сословия приняли на себя ответственность за «финляндский банк», ассигновали сумму для выкупа сельских усадеб, находящихся на донационных землях, и на постройку железной дороги Рпхимяки-Петербургской, приняли новый церковный закон, по которому последователям евангелическо-лютеранского вероисповедания дозволяется переходить в другую веру и принимать в свою всех, кроме лиц православного исповедания, и иметь не далее, как через каждые десять лет, церковные соборы. Вообще этим законом установлена местная финляндская, церковь. Затем, тот же сейм 1867 года расширил свободу торговли и промыслов, и главное — принял сеймовой устав, который значительно расширил конституционные права Финляндии: им узаконено периодическое, не далее, как через пять лет, созвание сеймов, предоставлено сословиям право свободы сходок и др.

Следовательно, финляндский сейм 1867 года работал столь же усердно и плодотворно, как и первый.

При закрытии сейма епископ Ф. Л. Шауман вновь проявил свою строптивость и не встретил генерал-губернатора согласно § 7 церемониала у церковных дверей и вовсе не присутствовал на торжестве. Государь не одобрил поступка Шаумана, но заявление генерал-губернатора, тем не менее, оставлено было Его Величеством без последствий. Сейм был закрыт Высочайшей речью, в которой говорилось: «С наступлением всемилостивейше указанного Мной срока для закрытия настоящего сейма, за действиями коего Я следил с отеческим участием, отдавая полную справедливость трудолюбивой деятельности вашей, не могу, однако же, не выразить сожаления Моего, касательно возникших по некоторым важным вопросам недоразумений, в отношении к Моим соображениям, чрез что вы сами привели Меня в необходимость прибегнуть к распоряжениям, которых я желал предупредить взаимным соглашением на прочных и благих началах.

В опровержение возникшего ошибочного толкования порядка передачи Государем сейму предложений, Мной вместе с сим Сенату указано на существующие постановления».

Лето 1867 года долго оставалось страшным воспоминанием для финского земледельца. Финляндию посетил ужаснейший голод. Грозное бедствие сказалось сперва общим недостатком кормов, вследствие продолжительной зимы. Начался падеж и истребление скота, ибо приходилось убивать его, за неимением продовольствия. «В южной Финляндии земля еще во второй половине мая была покрыта сугробами снега. Из Тавастгуса писали 29 мая (1867 г.): снег выпал еще на этой неделе, ходят по льду; из Сердоболя — 1 июня: мы здесь еще почти занесены снегом, а из Вазы газеты извещали 25 мая: в начале недели безопасно переезжали по льду из Швеции. Казалось, что лета вовсе не будет. В северной Финляндии лед исчез лишь в начале июня, а около Улеоборга он лежал еще 12 июня. В южной Финляндии деревья покрылись зеленью лишь к Иванову дню. В некоторых местах наблюдалась такая картина: то, что вчера представляло ослепительную снежную поляну, сегодня было сплошь покрыто водой. Крепкие морозы сменились летним теплом. Весны не было, а сразу наступило лето, но лето необыкновенно короткое. Едва стекли воды с лугов, как показалась зелень. — Население, сбитое с толку, не знало, за что приняться. — Более сносные всходы хлеба замечались на возвышенных местах. После лета сразу наступила зима.

В ночь на 4 сентября мороз повсеместно уничтожил запоздалый урожай хлеба. «Я посеял зерна, но пожал ледяные иглы». Можно было предвидеть с уверенностью, что в следующую зиму и лето нужда станет очень чувствительной, особенно в северных частях страны. Наступило великое всеобщее бедствие. О размере бедствия говорят следующие данные: урожай дал в 1866 году свыше 4 миллионов бочек, в 1868 году несколько менее этого количества, урожай же 1867 года всего 2.424.000 бочек. Эти цифры, лишь приблизительной точности, показывают дефицит голодного года, сравнительно с норной.

Газеты очень «скупо» оповещали своих читателей о посетившей беде: они точно желали скрыть ее, или показать, что она не столь сильна, как ее представляли в разговорах.

Ужасный голод 1867 года — самый сильный, какой испытывала Финляндия со времени голода 1697 года: тяжесть неурожая 1862 года была перенесена относительно легко в сравнении с бедствием в 1867 — 1868 годах.

Улеоборгский губернатор фон-Альфтан писал сенату, что для вверенной ему части края потребуется до 75.000 бочек жита. Чтобы получить подробные сведения о нуждах народа в его губернии и посоветоваться о необходимых мероприятиях, он просил дозволение созвать общий губернский съезд, вроде случайного земского совещания (Landsting). 10-го сентября в гор. Улеоборге собрались выборные уполномоченные от четырех городов и 60-ти деревенских приходов. Общее мнение было, что выборные возвратились домой с приподнятым духом и очень довольные. В остальных частях края губернаторы письменно потребовали мнения общин об их экономическом состоянии.

На долю Снелльмана выпала тяжелая задача руководить правительственной деятельностью, направленной к облегчению нужды. При этом он строго держался того принципа, что помощь государства не должна доводиться до размеров, ослабляющих заботливость и трудолюбие частных лиц. Этот умный и энергичный деятель понимал, что нельзя прокормить часть страны на одни пожертвованные деньги, и что население будет спасено, когда оно в самом себе найдет силы выйти из несчастья. С того времени в Финляндии стало укореняться воззрение, что лучше занять деньги для общеполезного предприятия, нежели на общественное призрение; лучше оказать помощь предоставлением заработка, нежели раздачей милостыни. Чтобы иметь сведения об истинных размерах бедствия, Снелльман вступил в частную переписку с губернаторами. «Несколько слов, сказанных частным образом, объясняют больше, чем пространные официальные бумаги», писал Снелльман куопиоскому губернатору С. Г. Антелю. И действительно, из частных писем губернаторов ему часто удавалось узнавать много существенного.

Казна организовала всякого рода вспомогательные работы, как-то: канализацию, осушку болот, спуск озер, постройку мостов и дорог, причем имелось ввиду, чтобы работы эти производились в различных местах, для избежания слишком большего скопления народа.

Высочайшим предписанием от 24 сентября 1867 года учрежден был вспомогательный фонд, для которого ассигновали жита и наличных денег от казны до 6.382.000 мар. Но когда денежные субсидии предлагались купцам, то они отказывались от них, зная, что крестьяне не в состоянии покупать привезенный товар. Поэтому само правительство вынуждено было озаботиться ввозом хлеба. Другая часть вспомогательного фонда употреблена была на устройство повсеместных работ. Убыль вспомогательного фонда от этих работ доходила до 4¹/₂ миллионов марок.

Чтобы получить этот вспомогательный фонд пришлось сделать заем у банкирского дома М. А. ф.-Ротшильда, в размере 5.529,150 мар., и заимствовать из различных наличных фондов до 1.100.000 мар. Заем у Ротшильда удался не сразу.

«Я писал Ротшильду, — вспоминал Снелльман, — жалуясь на наше бедственное положение, и просил у него кредита на 6 миллионов. В ответе своем он выразил предположение, что бедствие, очевидно, заставило меня потерять голову, если я мог допустить мысль, что банкиры из собственных средств выдают такие займы. Заключите правительственный заем в обычной форме, и я постараюсь, по мере возможности, распродать облигации. Больше я ничего не могу сделать». Снелльман ответил, что настолько-то у него хватит ума, но что пока будут исполнены все формальности правительственного займа, и господин Ротшильд благосклонно распродаст облигации, финский народ успеет уже умереть с голоду. «При таких условиях не годятся обыкновенные окольные пути. Вы должны теперь все-таки быть столь добры и взять необходимую для нас сумму из собственного кармана». Ротшильд помог, но эти средства оказались недостаточными, чтобы облегчить повсеместную нужду. На помощь бедствующим пришла частная благотворительность общества. В пользу голодавших устраивались концерты и лотереи, танцевали и праздновали, ели и пили, все обычным шаблонным порядком. Но было придумано и нечто новое. Во многих местах образовались так называемые кустарные общества, чтобы вызвать новую или увеличенную промысловую деятельность, особенно для вывоза заграницу. Они заботились об умножении способов заработков и облегчении способов сбыта местных произведений. Частные лица и казна соединили свои труды для того, чтобы доставить работу и пищу голодающим в их местах жительства и помешать им нищенствовать по стране. Необыкновенно ранняя зима увеличила затруднение. Несколько предыдущих неурожайных годов уменьшили денежный доход в стране и крестьянские платежные взносы, вследствие отсутствия средств. «Помощь поступила в голодном году как от местных обывателей, так и из-за границы. Пожертвования стекались из Германии, Англии, Швеции и Дании. В особенности щедрая поддержка на этот раз явилась из России. Государь, по получении одного из отчетов о положении Финляндии, пожертвовал 12.000 марок. В Петербурге учрежден был, под председательством Наследника великого князя Александра Александровича, комитет вспомоществования пострадавшим в Финляндии и северной России, причем был устроен особый сбор в пользу Финляндии принцессой Евгенией Максимилиановной. Благодаря этим мероприятиям, поступило вскоре 10.000 р. серебром, а впоследствии и еще довольно значительные суммы. Многие частные лица присылали из России большие пожертвования». Купец Орлов, один из первых частных жертвователей, прислал 100 кулей муки и оплатил провоз их до Куопио. Невозможно перечислить все пожертвования, о которых упоминалось в газетах, да и те дали бы приблизительно верный результат. Из Риги прислано было, по крайней мере, 16.000 марок, из Ревеля, Москвы и Тулы получены были также значительные суммы.

В городах Финляндии устроены были пекарни, для обучения способам приготовления муки из ягелей и печения из неё довольно вкусного и питательного хлеба. В Або с этой целью перебывало до сотни лиц. Для получения ягельной муки собирали чистый мох, мыли его, а потом выщелачивали из него муку. Ягельная мука, как подспорье к муке ржаной, во всяком случае, была более питательной, чем, например, мука из еловой коры.

18 марта (1868) вазаский губернатор пишет Снелльману: «Нужда всюду в губернии, действительно, ужасная. Об этом потрясающе свидетельствуют распухшие лица и исхудавшие тела крестьян, в особенности детей». За ужасами голода следовал неумолимый тиф. Случаев голодной смерти было немало; по официальным данным, число умерших от голода достигало 2349, а замерзших 112. Однако эти цифры в действительности нужно значительно увеличить. Смертность, которая в предыдущие годы доходила приблизительно до 24 на 1000, дошла в 1866 году до 34, в 1867 году до 38 и в 1868 году до 79 на 1000.

По местностям, не захваченным недородом, нищие разносили заразные болезни. Нищенство возросло, вследствие «пагубной надежды на постороннюю помощь».

Во время постройки железной дороги от станции Рихимяки по направлению к Выборгу, к полотну со всех концов стекалась беднота. «Господин инженер, там, в амбаре лежит мертвый человек», — таков был обычный привет подрядчика, при встрече с начальником. «Пусть сколотят гроб и похоронят его», — следовал столь же обычный ответ.

Во многих странах случалось, что разъяренный народ во время эпидемий обвинял врачей и высокопоставленных лиц в отравлении колодцев или в других преступных деяниях, направленных к гибели населения. Финский народ, по своей простой «мужицкой философии», приписывал голод наказанию Божию. Установлено также, что не приходилось крепче замыкать дверей или заколачивать ставней, не было надобности и в заряженных револьверах. Хозяева спокойно спали в своих помещениях, окруженные толпами чужих людей. Даже на большой дороге воза не подвергались опасности ограбления. Уголовная статистика не показывает отступлений от нормального положения. Финский народ умирал, но не искал спасения в противозаконных деяниях. «Таковым был наш народ в этой борьбе, — замечает А. Мерман, человек близко его знавший и любивший. — И откуда бралась эта сила? Она исходила из старой идеи, что Бог находит нужным иногда напоминать людям, что строитель напрасно строит, сеятель тщетно сеет, если Господь не посылает им своего благословения»... В докладе Улеоборгского губернатора, Г. Ф. Альфтана, о положении губернии 1865 — 1870 годов значилось: «Трогательно смиренно страдали и погибали сотни и тысячи людей, у которых и в мыслях не было покушения на имущества более счастливых соседей, и с поразительной энергией и самоотверженностью население снова вспахивало свои поля и засевало их теми семенами, которыми на мгновение могли бы заморить снедающий голод».

Нужда вызвала «переселение» на юг; нужда выгнала бедняков на большую дорогу с котомками за плечами. Множество дворов опустело. Денежные условия колебались в своих основаниях; тысячи прежде самостоятельно живших граждан оставляли свои дома; нищие наполняли селения и города... В финансовом отношении положение оказалось трудным, но все-таки не безвыходным. Заключенные займы, хотя сравнительно и крупные, были, однако, не столь значительны, чтобы казна не могла справиться с ними. Шернваль-Валлен в письме к Снелльману, в октябре 1867 года, намекает, что «важные для Финляндии политические интересы поставлены на карту; она не должна была терять возможности самостоятельно справиться с финансовыми затруднениями».

И она справилась...

«Наконец, окончена была продолжительная работа смерти. Как всегда, после большой потери людей, возник вопрос, какую прибыль доставила народная жертва. По-видимому, для прогресса необходимо, чтоб народы время от времени были потрясены до глубины души, чтоб они пробудились от усыпляющего однообразия будничной жизни для более живой деятельности. Бури настолько же необходимы в духовной жизни, как и в материальной».

И мы видим, что представленная мрачная картина имела свои светлые последствия, которые вскоре обозначились на фоне ближайшего к голодному году времени. История ужасного 1867 года поучительна именно по своим изумительным последствиям. В тяжелой школе нужды край многому научился. Грозные уроки не прошли бесследно для народа, в котором таилась здоровая жизненная энергия. Из купели бедствий он восстал обновленным. В глубоких слоях крестьянства исчезли многие вековые предрассудки. «Неурожай 1867 года послужил окончательным поворотом в экономических делах Финляндии», — пишет А. Мерман. Дорогой ценой, но полезное наставление получил финский земледелец от голодного года. По словам Р. Гротенфельта, он явился равносильным объявлению конкурса старым унаследованным от отцов приемам земледелия. Земледелец оставил свои односторонние экстенсивные способы обработки почвы и охотно стал прислушиваться к более рациональным советам: обработка лугов и скотоводство улучшилось. Крестьянин признавал значение травосеяния. С этого времени начинается значительный вывоз масла из края, так как вместо прежнего «винокурения» стали заниматься молочным производством. Таким образом, финский народ получил прочную выгоду от своих тяжелых страданий.

Сберегательные кассы умножились. В деревнях поняли, какое большое значение имеет совещание и сотрудничество в общих делах. Доказательством того, насколько в короткое время улучшилось экономическое состояние крестьян при последующих урожайных годах, может служить тот факт, что казенные недоимки в течении четырех лет 1867 — 1870 годов понизились от 38 до 6 процентов податного сбора, тогда как казенные доходы, которые еще в 1866 году составляли около 16 миллионов, уже через 10 лет, или в 1876 году, превышали 31 миллион марок.

Ясно, что нужда вызывала усиленную деятельность. Хотя неурожаи и имели угнетающее влияние на экономическую деятельность края, но они принуждали народ с новыми усилиями прибегать ко всем своим ресурсам, стремиться использовать старые и испробовать новые и лгало распространенные промыслы. Охота, рыболовство, прядение, кустарные и другие более или менее заброшенные промыслы оживились в минуту нужды по собственной инициативе населения или благодаря постороннему влиянию.

Как же все это произошло и изменилось. Об этом повествует маленькое, но драгоценное исследование Аг. Мермана «Голодные годы» (Hungeråren), из которого сделаем некоторые извлечения. «Сомнительно, — пишет он, — насколько отпускавшееся обыкновенно правительством вспомоществование, в размере 10.000 марок, в действительности облегчало нужду, но известно, что и правительство, и население приучили себя к тому, что казна обязана помогать, когда бы и где бы то ни требовалась эта помощь. Таким образом, по крайней мере, американцы, не воспитывают. Если правительство когда-либо выражало желание вернуть свои затраты, то всегда находились те, которые доказывали, что время сему еще не благоприятствовало. С 1862 года, собственно, начался ряд голодных годов. Правительство выдало тогда 2.130.000 рублей, которые предоставлены были купцам на самых льготных условиях, для ввоза жита на продажу. Этой же системе следовало правительство и в последующее время, вплоть до самого 1867 года. Как ни казался разумен такой прием, но он имел свои теневые стороны. Купцы привозили больше муки, чем требовала бы самая лютая нужда. Поэтому они навязывали в долг свой товар каждому, к кому они питали доверие. «Теперь можно жить, — говорили люди, — когда куль муки можно получать за 12 копеек» (цена гербовой марки на расписке). Положительно можно утверждать, прибавляет А. Мерман, что никогда и нигде правительство не затрачивало больших сумм на помощь населению, если сопоставить их с доходами его казны вообще». Но пользы было мало.

Когда грянула новая беда (1867 г.), в газетах, даже официальных, опять появлялись статьи с советами правительству начать закупку хлеба заграницей в размерах больших, чем прежде. Но на какие средства возможно было сделать этот запас, когда все источники казны уже иссякли в предыдущие годы и продолжали уменьшаться вследствие застоя в промышленности, и из каких доходов народ в состоянии был бы оплачивать муку, об этом благодетельные советники не подумали. К счастью для Финляндии, во главе финского управления стоял человек крепкой воли — Снелльман. Однажды, когда один сенатор и один губернатор явились к нему с докладом о голоде, Снелльман, попросту говоря, «выругал» («skällt») и отделал их хуже, чем школьников. В двух статьях, помещенных в «Finlands Allmänna Tidning», Снелльман высказался о тогдашнем положении. «Единственный исход из бедствия, — писал он, — увеличить количество тех вывозных продуктов, которые поселяне в состоянии добывать вместе с тем необходимо, чтоб торговцы принимали эти предметы в уплату за хлеб. Какие же это продукты? Все, чем обладают поселяне, все, что можно продавать и покупать: руками пиленые еловые доски разной величины, палки, бревна, весла, смола, канифоль, поташ, шкуры, шерсть, нитки, овчинки, ткани всех родов и т. п. Для бедного населения посредниками должны служить вспомогательные комитеты и общества покровительства бедных. Другого исхода нет! — настаивал Снелльман. — Постройкой куска железной дороги от Рихимяки до Выборга не добудешь хлеба на 180.000 человек в Улеоборгской губернии и 200.000 в Куопиоской губернии. Это может сделать только патриотическая энергия торговцев и старания самого населения. Если не прибегнут к этой помощи в обширных размерах, то другой человеческая власть не располагает».

Общинные правления (kömunalstyrelserna) откликнулись и стали закупать все, что предлагалось для продажи.

«Вспомогательные работы, — писал Снелльман осенью 1867 года, — следует начинать только в местах, охваченных общей и тяжелой нуждой. Подобные способы облегчать нужду очень печальны, потому что они выманивают народ из его дома, и тем увеличивают бедственное его положение».

Несомненно, что одну из самых светлых страниц в жизни Снелльмана составляет удивительно выдержанный, смелый и сильный труд за время последней голодовки.

Честно боролся финский народ с голодом, и эта борьба доставила потомству более прочное завоевание, чем принесли многие блестящие победы в истории, в которых слепые пули и тяжелые мечи положили десятки тысяч людей по приказанию властей земных... Великое предприятие, постройка Рихимякской (Петербургской) железной дороги — достойный памятник безыменным павшим. Серьезный урок получило и правительство. Финляндия не обладала достаточным количеством путей сообщения и надлежащим кредитом. Вот два обстоятельства, также проливающих свет на голодный год. Финляндия не была соединена железной дорогой с Россией — своей житницей. Необходимость выдвинула этот вопрос и вскоре он был разрешен. При первом же случае позаботились и о кредите. В сейм 1872 года передано было Высочайшее предложение, «касавшееся назначения кредита на вспомоществование во время недородов и других чрезвычайных надобностей». В нем говорится, что в тяжелые неурожайные годы, каковы были 1862 и 1867 года, правительство вынуждено было заграницей сделать кредитный заем, которого добились лишь на очень тяжелых условиях. Поэтому предлагалось, чтоб для упомянутой цели назначен был кредитив в финляндском банке, доходящий до одного миллиона марок, дабы правительству возможно было во время недорода или других чрезвычайных надобностях, не прибегая к заграничному займу, сейчас же приступить к выдаче помощи, вызванной нуждой.

Всеми сознано, что щедрая помощь правительства в 1856 и 1862 годах существенно ослабила моральное и экономическое положение народа и тем способствовала тому, что ему тяжелее было перенести страшное бедствие 1867 года. Но то, что такой как 1867 год несомненно требует помощи со стороны правительства, еще не опровергает высказанного мнения о том, что помощь правительства в основе своей вредна.

Обстоятельства сложились так, что вскоре за годами голода обретен был первый обильный источник, который оказался в состоянии оживить упадшие надежды и поднять промышленность. Это — лес. С 1871 по 1876 год около 64% всей поверхности Финляндии покрыты были лесами. В лесе местная промышленность усмотрела свое главное сырье.

По прежним положениям нельзя было распоряжаться лесом по своему усмотрению; число лесопилен также было ограничено. Таким образом выходило, что помещик владел лесом, но не имел полного права им распоряжаться. Для каждой лесопильни отведен был участок сырого материала и определено было количество допускаемых к выпилке бревен. Лес терял вследствие этого свою ценность. С 1857 по 1866 года из края вывозилась в значительном размере только смола (около 15% всего вывоза страны). Такой узко-бюрократический взгляд на лесное хозяйство уступил место новому. Апрельский закон 1861 года снял ограничения с лесопилен. Каждому предоставлено право распоряжаться со своим лесом по собственному усмотрению. Установлению такого широкого права способствовали прежде всего интересы самой казны, желавшей извлечь какую-либо пользу из своих огромных лесов, которые, начиная с 1859 года, подчинены были надзору правительственных учреждений. Едва ли тогда кто-либо предусмотрел те громадные последствия, которые вытекли из нового закона. На деле же оказалось, что точно кто-то взмахнул волшебным жезлом над землей Суоми и тем пробудил дремавшие лесные миллионы. Основа национального благосостояния была заложена.

Страна нуждалась в деньгах. Глубокие борозды в её экономическом состоянии проложены были годами голода. Лес послужил целебным источником для уврачевания ран. Вскоре после 1870 года французские миллиарды руками немцев разнесены были по земному шару, вызывая к новой деятельности и полагая основы многим новым предприятиям. Часть миллионов не миновала богатой лесами Финляндии. Из Норвегии явился предприимчивый человек (Аслак Хольмсен) и научил финляндцев новому способу сплавлять леса через речные пороги, по желобам. Удача норвежца вызвала многочисленные подражания. Из-за границы все чаще и больше прибывали покупщики леса, нуждавшиеся преимущественно в пильном товаре. Большой зал главной гостиницы (Societetshuset) Гельсингфорса превратился в семидесятых годах в своеобразную биржу, где решались большие и малые лесные предприятия. Здесь за столами, с ленящимися стаканами, группировались спекулянты на лес. Раскладывались карты и планы. По ним заключались предварительные контракты. Здесь закладывали, продавали, покупали лесные товары, считались деньги, подписывались чеки. Леса сплавлялись; лесопильни умножились. Предприимчивые торопились нажить состояния.

За пятилетие (1871 — 1876) заграничный отпуск лесных произведений достиг небывалых размеров в истории Финляндии. Хозяева лесопилен покупали лес на корню, платя за сруб его части столько, сколько ценилось прежде все имение. Землевладельцы продавали свой лес так выгодно, что получили возможность улучшить свое хозяйство. Усиленный спрос на лес занял многие тысячи рабочих рук, обогатил земледельцев и лесоторговцев, принес большую выгоду самой казне, которая ранее приплачивала за управление своими лесами, а теперь в один 1872 год получила прибыли в 262 тыс., а до конца 1875 года она уже имела с леса З¹/₂ мил. марок.

Указанное обстоятельство имеет огромное значение в последующих культурных успехах края.

Блестящий лесопильный период, конечно, миновал. Высокие цены не могли остаться постоянными на продолжительное время; французские миллиарды сыграли свою роль; все понемногу вошло в более обычную колею. Спекулировавшие лесом должны были это предусмотреть; но жажда наживы отуманивала и последствием увлечений были неслыханные крахи. Горячка прошла, и лесное дело установилось на прочных и правильных основах, продолжая приносить стране существенные выгоды. Вывоз лесных товаров достигал значительных размеров, составляя приблизительно половина ценности всего вывоза из края. В числе стран, торгующих лесом, Финляндия заняла потом пятое место после Швеции, Канады, Австрии и Норвегии, чему много способствовали географические условия страны и обладание дешевыми естественными внутренними путями для сплава и перевозки бревен.

Ужасы пережитых голодовок показали необходимость улучшения путей сообщения. Этот урок пришелся особенно своевременно, так как приступ к проведению железнодорожных линий породил пессимизм в обществе. В некоторых отношениях первая железная дорога не оправдала возложенных на нее надежд. Ожидаемых процентов прибыли она не дала. Доходы в первые годы не покрывали даже расходов на её содержание. Но, помимо того, железнодорожная политика породила два противоположных направления. «Проходя по сердцу страны, Тавастгусская дорога приятно щекотала народнические фенноманские чувства». «Лучше оставить все железные дороги, — кричали противники фенноманов, — чем строить их на пользу разных мечтателей народников». Вообще Тавастгусская дорога возбудила в Финляндии опасение за бесплодно затраченный капитал. К счастью, это обстоятельство не охладило надежд правительства на будущее. Оно представило в 1863 году в сейм предложение об улучшении коммуникационных учреждений, причем железная дорога от станции Рихимяки до селения Лахтис (на южной оконечности системы Пэйяне) и продолжение главного пути от Тавастгуса до Таммерфорса представлены были, как необходимейшие очередные линии. Согласие сейма на сделанное предложение не имело значения, в виду отсутствия средств для постройки.

В мае 1864 года фабрикант В. фон Нотбек представил особую записку, в которой предложил продавать казенный лес, а деньги обратить на постройку железной дороги от Лахтиса до Выборга. План Нотбека повелено было передать в сенат.

Дело о новой линии до Петербурга передано было на рассмотрение сейма 1867 года. На этом предложении выставлено число 1 мая 1867 года. Ответ сейма последовал немедленно, и правительству поручено было сделать заем в 18 миллионов. беспримерный неурожай этого года неотложно побуждал доставить работу голодающему населению. Экономическое положение края в это время было весьма грустное, но земские чины справедливо видели в проектированной железной дороге средство к поднятию промышленности края, и поэтому, не смотря на финансовые затруднения, не колеблясь, приняли проект её постройки.

Земские чины высказались за узкую колею. Того же мнения держался сенат и особенно Снелльман, рекомендовавший строгую бережливость в расходовании истощенных казенных средств. За узкую колею стояла в Финляндии та часть общественного мнения, которая имела своим органом «Абоские Известия», где помещена была обширная (на 12 столбцах) статья о преимуществах для края узкой колеи.

По инициативе графа Адлерберга, Снелльман, сенаторы Трапп и фон-Борн, а также генерал Шернваль и некоторые железнодорожные инженеры были вызваны в конце октября 1867 года в Петербург, для обсуждения вопроса. Снелльман видимо продолжал и там держаться особого мнения и надеялся на поддержку со стороны Армфельта, который, однако, на этот раз не последовал за ним. «Соображения стратегического характера заставляли отдать предпочтение принятой в России пятифутовой (широкой) колее, каковые соображения генерал-губернатором были поставлены на первый план и одобрены Государем».

Тогда же, т. е, в октябре 1867 года, состоялся всеподданнейший доклад генерал-губернатора. Высочайшая резолюция повелевала дело «обсудить в особом совещании с министром финансов и генералом Мельниковым». Члены сего особого совещания министры: финансов и путей сообщения, генерал-губернатор, министр статс-секретарь Великого Княжества Финляндского и его товарищ согласовали свои мнения по следующим пунктам:

1) Великое Княжество обязывается выстроить дорогу пятифутовой ширины от станции Рихимяки до С.-Петербурга.

2) Государственное Казначейство дает субсидию в 2.500.000 металлических рублей, но ни в каком случае более.

3) Государственное казначейство получает участие в чистом доходе, в размере одной трети.

4) Если бы в начале выручка не покрывала расходов эксплуатации, то недостающее количество вознаграждается Великому Княжеству из первых чистых доходов, а затем уже как Великое Княжество, так и государственное казначейство будут получать условленный в 3-й статье дивиденд.

На это последовало Высочайшее утверждение: «Исполнить».

Было решено построить ширококолейную дорогу, но с легким верхним строением, и в возможно непродолжительном времени приступить к работе. В этом смысле и был издан Высочайший рескрипт (17/29 ноября 1867 г.), коим в то же время утверждался гарантированный земскими чинами 18 миллионный заем. Основанием для займа в рескрипте выставлялось желание придти на помощь пострадавшему от неурожая населению. Снелльман часто говорил впоследствии, что Император Александр в решении этого вопроса руководился своей обычной доброжелательностью к Финляндии. Говорят, что Государь сказал: «Если финляндская железная дорога будет узкоколейной, и русский подвижной состав не будет в состоянии передвигаться по ней непосредственно, то в России подымется такая буря против Финляндии, что не в Моих силах будет защитить финляндцев; поэтому для них лучше, если дорога будет построена по образцу русских».

Рихимяки — Петербургская линия была отодвинута от берега Финского залива вглубь края, с целью соединения её с системой озер Пэйяне и Сайма. Этим осуществлялась идея фенномана И. В. Снелльмана, желавшего, чтобы железные дороги соединяли внутренние водяные пути с морем, так как, по его мысли, с моря проникла как духовная, так и материальная культура; этим же путем должна проникать и впредь духовная сила. Этому взгляду противопоставлялся другой, указывавший на экономическое значение железных дорог, как капитала, долженствующего приносить известный доход.

За приморскую дорогу более других ратовал Л. ф.-Гартман. Он добивался в свое время соединения Або с Петербургом; он хотел такой дороги, «которая бы служила для лучшей защиты Петербурга от возможных нападений со стороны Швеции», и в то же время «приблизила бы Финляндию к империи и соединила с ней».

Благодаря другой предусмотрительности финляндцев, было постановлено, чтобы «предприятие это, во всяком случае, поставлено было в зависимость только от финляндского правительства и чтобы та часть новой дороги, которая имела быть сооружена на счет финляндской казны от границы империи до С.-Петербурга, находилась под финляндским управлением на таких же условиях, какие определены и для частных акционерных обществ или лиц, принявших на себя постройку и эксплуатацию железных дорог в империи.

Узнав о тех милостях, которые вновь щедрой рукой Монарха дарованы были Финляндии, местный сенат (в декабре 1867 г.) сделал следующее всеподданнейшее представление:

«К многочисленным доказательствам милости и попечения, полученным Финляндией) от своего Августейшего Великого Князя, Ваше Императорское Величество благоволили присоединить новое, пожаловав из российских сумм не менее десяти миллионов марок на пособие на сооружение железной дороги от станции Рихимяки до столицы империи — С.-Петербурга.

Это щедрое пособие открывает возможность осуществить предприятие, которое не только крайне необходимо в настоящее время для доставления средств к существованию претерпевающему нужду сельскому населению, но и должно иметь неизмеримое влияние на развитие его благосостояния посредством постоянного и быстрого сообщения с империей. Отрадная весть о постройке железной дороги без сомнения уже успела достигнуть самых отдаленных частей края, оживив дух народа и его упование на будущее.

Под впечатлением таковых чувств сенат испрашивает милости выразить перед Вашим Императорским Величеством свое искреннее убеждение, что память о благодеянии, таким образом дарованном финскому народу неусыпным попечением Вашего Величества, будет хранима в благодарной груди и еще более скрепит узы непоколебимой верности и преданности, которые всегда соединяли сей народ с великодушным его Монархом».

Русское правительство не только выдало 2¹/₂ миллиона рублей (10 миллионов марок), но несколько ранее (в октябре 1867 г.) повелело упразднить финские стрелковые батальоны, «в видах достижения требуемого обстоятельствами сбережения в росписи ординарных расходов края». Сумма в 2¹/₂ миллиона рублей составляла разницу стоимости постройки между проектированной финляндцами узкоколейной дорогой и потребованной русским правительством ширококолейной.

В виду того, что личная инициатива в приведении в исполнение петербургского железнодорожного вопроса принадлежала графу Адлербергу, то его раздражали малейшие препятствия, мешавшие скорейшему начатию предприятия, которое он считал едва ли не личным делом. Так как наиболее сильную оппозицию составлял настойчивый Снелльман, то граф Адлерберг решил предложить Монарху отставить несговорчивого сенатора. По мысли Снелльмана, «большие вспомогательные работы должны были производиться лишь в местностях, наиболее пострадавших». Кроме того, Снелльман вообще не желал, чтобы крестьяне оставляли свои дома и скоплялись в большом количестве около строящейся линии. В противоположность времени Рокасовского, генерал-губернатор имел теперь первенствующее влияние на Монарха, и отодвинул на второй план старого министра статс-секретаря.. Граф Адлерберг был ровесником Государя и с детства их связывали узы дружбы. Государь еще потому больше дорожил мнением Адлерберга, чем мнением Армфельта, что первый жил в Финляндии, тогда как Армфельт, за время своего продолжительного пребывания в Петербурге, мог несколько отстать от финляндских дел. Снелльман, участь которого решалась в это время, пользовался в начале своей политической деятельности сильной поддержкой Армфельта, но теперь обстоятельства ясно указывали, что граф не пойдет против, сильного при дворе генерал-губернатора. Граф Адлерберг уговорил сенатора Траппа взять финансовую «портфель», а Снелльману дал понять, чтоб он просил об увольнении от службы.

В 1868 году, когда нужно было приобрести в Петербурге землю под станцию новой железной дороги, граф Адлерберг столь ретиво принял сторону финляндцев, что не остановился даже пред интересами военного ведомства, лаборатория которого стояла на нужной для финляндцев земле. Он возражал Баранцеву, грозил возможной задержкой работ по линии и т. п. Государь не взял, однако, на себя инициативы и повелел: «Для окончательного выбора места для станции снестись с кем следует» (18/30 июля 1868 года). Успех подействовал ободрительно и граф Адлерберг продолжал досаждать русским властям, содействуя финляндцам. Так, в мае 1869 года он дважды просил министра финансов преждевременно ассигновать 750.000 рублей. Оба раза министр отказал. Адлерберг доложил дело Государю, чтобы сложить с себя ответственность в предстоящем уменьшении числа рабочих на строившейся железной дороге.

Открытие движения по всей линии от Петербурга до Рихимяки состоялось 11 сентября 1870 года.

Дорога построена исключительно финляндскими инженерами. Железные части мостов и подвижной состав заказывались в Англии и Германии, но по проектам финляндских строителей. Беспорядок между рабочими произошел только раз, около Лахтиса, в сентябре 1868 года.

Благодаря низкой рабочей плате линия от Петербурга до Рихимяки (длиной в 372 километра) обошлась в 27.525.000 марок, хотя рассчитано было, что она будет стоить 30.000.000 марок. Тем не менее, экономия оказалась химерической, потому что впоследствии потребовалось множество весьма дорогих дополнительных работ. они привели к тому, что дороги от Гельсингфорса до Тавастгуса и до Петербурга, которые первоначально стоили 41.948.000 марок, впоследствии представили ценность не менее как в 67.045.000 марок, т. е. почти 60% сверх первоначального капитала.

Доход с дороги оказался вначале незначительным. В русской печати тогда же высказана была очень ценная мысль, целиком, к сожалению, до сих пор не осуществленная, что «единственное средство поднять доходность Петербургской железной дороги — продолжение её до Гангё и постройка моста через Неву, для связи с русскими дорогами».

За содействие графа Адлерберга по постройке железной дороги до Петербурга финляндцы выхлопотали ему право пользоваться экстренными поездами бесплатно, пока останется генерал-губернатором.

Когда устанавливали форму одежды для железнодорожных служащих, Государь повелел, чтоб она для чиновников и служащих при означенных дорогах была совершенно одинакова с формой, утвержденной в империи, но с той только разницей, чтобы вместо светло-зеленого цвета в Финляндии был установлен светло-синий. Когда затем вырабатывалось положение об условиях разрешения частным лицам и обществам концессий на сооружение железных дорог в Финляндии, то Государь, всегда смотревший на Финляндию как на нечто нераздельное с Россией, опять начертал: «Желаю знать прежде мнение министра финансов и путей сообщения» (30 января — 11 февраля 1874 г.). Иначе говоря, он имел в виду все согласовать с имперскими порядками. В этом отношении он проявил в своих резолюциях большую последовательность. Следующее по очереди ходатайство об учреждении особого железнодорожного управления, отделенного от главного управления путей сообщения, не было уважено. Резолюция Государя гласила: «Я не разделяю этого мнения и полагаю, что проще было бы усилить состав главного управления, если это признается необходимым, но не отделяя от него заведование железными дорогами» (5/17 марта 1875 г.).

Неуклонность в деле объединения сказалась и в другой области. В 1878 году Его Величеству подали проект «Об издании новых правил касательно пассажирских пароходов». Государь соизволил надписать: «Сообщить предварительно Г.-А. Посьету». (28 июня — 10 -июля 1878 года).

В 1882 году Финляндия уплатила свой долг России по железной дороге и сделалась полной владелицей всей линии вплоть до Петербурга. Часть линии, как известно, пролегает по территории Петербургской губернии. Строилась она на правах частных акционерных предприятий, но к частным железным дорогам империи ее не причислили, а называется она «Финляндской правительственной железной дорогой», ведает её делами финляндский сенат, и все служащие на ней состоят на «финляндской службе» и подчиняются финляндским законам и властям.

Финляндия пережила железнодорожную горячку, по она не была ни продолжительной, ни обширной. Она совпала, примерно, со временем лесных спекуляций, но не встретила для себя среди финляндцев благоприятной почвы. Скромная и спокойная жизнь финляндского общества не дала развиться дутым железнодорожным концессиям. Капиталов для подобных предприятий в стране также не нашлось, русские же и иностранные капиталисты не усмотрели для себя выгодной арены в пределах Финляндии. Мысль о соединении станции Рихимяки с прекрасной гаванью Гангё некоторое время занимала финляндских предпринимателей. Они искали себе компаньонов среди русских, но неудачно. Около года предприятием заведовал таинственный chevalier de Hoffman (осужденный впоследствии венским судом за крупные мошенничества). Ему удалось втянуть в дело петербургских банкиров Гисико и Арнольди. Дорога была правда достроена, но миллионы названных лиц безвозвратно утрачены. Все предприятие обошлось в 22 миллиона марок и на следующий же год перешло в казну за скромные 9 мил.

С вопросом о железных дорогах тесно связывался вопрос о телеграфе. Уже сейм 1863 года подымал этот вопрос. В поданной тогда петиции он просил об устройстве телеграфа на счет финской казны или средствами финской компании, или, наконец, о передаче местного телеграфа в заведование особого управления Финляндии. Главное управление путей сообщения империи дало по этому поводу обстоятельный ответ. Оно писало: «Единство и нераздельность (identité) телеграфов признаны необходимым основным началом для успеха телеграфного дела, не только в одном п том же государстве, но даже и в державах, разделенных политическими границами. Германские государства слили свои телеграфы в одно нераздельное целое, под именем германо-австрийского телеграфного союза, с которым, как с одной соседней державой, заключен Россией телеграфный договор и производится общий расчет за депеши. Принцип этого единства признан Россией и по внутреннему управлению телеграфами, которые поэтому подчиняются одному общему центральному управлению, и был бы нарушен поступлением финляндских телеграфов под особое управление. При отделении финляндских телеграфов от центрального управления необходимо было бы назначить переходный пункт между телеграфами империи и Финляндии и вести по обе стороны этого пункта особый счет расстояний (поясов), что могло бы повести к изменению тарифа депеш, а это в. свою очередь противоречило бы заключенным Россией с соседними иностранными державами телеграфным конвенциям. Считая телеграф органом правительственных распоряжений, раздробление его послужило бы во вред административным и политическим целям правительства».

Ответ главного управления путей сообщения оказался столь категорическим, что даже комитет финляндских дел (13 ноября 1864 г.) не решился поддержать перед Монархом ходатайства своих соотечественников.

Железнодорожный телеграф в великом княжестве устроен был на средства финляндской казны и состоял в её собственности и подчинялся действию исключительно финляндских законоположений.

В 1870 году состоялось утверждение российского устава о телеграфах частных железных дорог. Он был издан в видах достижения «единства в устройстве и содержании телеграфов в империи». На Финляндию его полностью не распространили, вследствие особых сношений с генерал-губернатором. Неудобство такого исключения скоро сказалось, и министерство внутренних дел (в апреле 1876 г.) вынуждено было просить о приведении в действие в Финляндии названного устава «в полном объеме», так как управление государственных телеграфов империи, в случае надобности, напр., подвесить проводы свои к столбам финляндских железных дорог, приходилось заключить с управлением этих дорог особые на то условия. Такой порядок нельзя было, конечно, признать ни нормальным, ни удобным.

В присоединенной к России Петром Великим Выборгской губернии и части нынешней С.-Михельской губернии русское правительство пожаловало в разное время разным лицам гейматы и имения. В этих пожалованных землях с течением времени возникли сложные отношения между прежними владельцами имений, крестьянами и теми лицами, коим земли эти жаловались. Постановлением 25 ноября 1826 года правительство старалось прекратить споры; новым законом все владельцы донационных имений признавались имеющими фрельзовое право на земли. Иначе говоря, постановление 1826 года дало владельцам донационных имений разом полное право собственности на земли и сделало крестьян означенных имений арендаторами этих владельцев, т. е. поставило крестьян в такое положение, в каком находились торпари в остальной Финляндии, с той только разницей, что донационный крестьянин мог быть удален без законного срока с земли, которую он наравне с своими предками считал собственной.

Эти донационные имения представляли большие пространства — около 950 манталов земли, на которых считалось приблизительно до 190 тыс. жителей. Положение населения от закона 1826 года не улучшилось.

Судя по показаниям, собранным на месте, кажется, в общем не было грубых злоупотреблений со стороны владельцев.

Но, тем не менее, положение крестьян в казенных имениях приходилось признать неудовлетворительным вследствие того, что права их на землю были менее обеспечены, нежели остального крестьянского населения в других частях края. Крестьяне, кроме того, унаследовали представление, что они терпели посягательства на свои права.

Во время объезда края генерал-губернатором графом Бергом, ему подано было в восточной части Выборгской губернии много прошений от донационных крестьян. Эти прошения побудили графа Берга (в сентябре 1857 г.) обратить внимание на то, что «между владетелями донационных имений Выборгской губернии и живущими на их землях крестьянами не заключаются контракты, которыми с точностью определялись бы следуемые с крестьян в пользу помещиков повинности». Такой порядок вел к столкновениям и ставил крестьян в полную зависимость от помещиков. В виду этого начальник края просил через министра статс-секретаря об учреждении комиссии. Но ее не учредили, так как она могла легко быть понята крестьянами в том смысле, что «имеется в виду подвергнуть состоявшиеся о донационных имениях в Выборгской губернии постановления пересмотру и отмене.

В деле приказано было разобраться Выборгскому губернатору. В то же время граф Армфельт просил этого губернатора дать ему конфиденциальным образом сведения о положении сих крестьян. Генерал-майор Индрениус, сообщая нужные сведения, с своей стороны, в заключение заявил, что во все время управления им Выборгской губернией не было никаких жалоб на донационных владельцев, а если таковые последуют, то он по возможности не преминет быть посредником между фрельзовыми владельцами и крестьянами. «Из сего донесения Индрениуса видно, — писал граф Армфельт, — что крестьяне донационных имений питают еще надежду на предоставление им права собственности на обитаемые ими гейматы, и что, следовательно, учреждение предположенной генерал-губернатором комиссии могло бы еще более утвердить их в этом мнении и совершенно противодействовать достижению цели учреждения сей комиссии».

Без движения этот вопрос пролежал не долго. Изыскание мер к устранению всех неблагоприятных условий было одной из задач возрождавшейся политической жизни края. Сейму 1863 года было передано предложение об устранении давнишнего зла. Правительство возбудило вопрос о займе, как единственном средстве обеспечить крестьян, живущих на донационных землях, и устранить наслоившиеся недоразумения. Было желательно, чтобы крестьяне могли выкупить для себя в собственность те угодья, на которых они жили. Предложение было озаглавлено «о заключении правительственного займа, с целью подготовки для живущих в донационных имениях Выборгской губернии крестьян средства к выкупу обитаемых ими угодий». В предложении проектировалось, чтобы правительство, «при недостатке других средств», выпустило, под ручательством земских чинов, заем для выкупа находящихся в Выборгской губернии гейматов, которые возделываются разлитыми крестьянами. Имелось в виду устроить так, что владельцы донационных имений обязаны будут получить выкуп за свои земли, и этот выкуп надлежало установить по определению оценщиков там, где он не мог быть установлен по добровольному соглашению.

Бюджетная комиссия сейма нашла положение крестьян удрученным и бесправным, чему немало содействовало постановление 1826 года. Задачей своей сеймовая комиссия ставила не столько распутывание прежних правонарушений, сколько изыскание средства для культурного подъема донационных крестьян.

Земские же чины обратили более внимания на правовые отношения и желали предварительно разобраться в древних грамотах и документах, а потому просили, между прочим, разрешения ознакомиться с содержанием отзыва комитета 1825 года и с содержанием тех дел, на основании которых был дан его отзыв. В 1825 году был учрежден комитет для составления проекта об устройстве положения донационных имений. Заключение сего комитета Император Александр I повелел оставить секретным и потому его не выдали сейму 1863 года. Высочайший отказ последовал 15 февраля 1864 года. Вследствие сего земские чины просили о Высочайшем соизволении на учреждение комиссии, которая бы на месте собрала сведения об основаниях, на которых зиждутся права как донатариев, так и донационных крестьян, и чтобы этот вопрос потом был передан для окончательного решения на предстоящий сейм.

Постановление сейма не удостоилось, однако, утверждения правительства, о чем хлопотал также генерал-губернатор Рокасовский, и в соответствии с этим не было издано по сему предмету никакого постановления; вместо сего собравшимся в 1867 году земским чинам было передано новое предложение, в котором, в заключении, говорилось, что правительство признало «единственным законным путем», для разрешения донационного вопроса, предоставление владельцам донационных имений и крестьянам возможности заключать такие соглашения, которые постепенно могли бы привести к успешному выкупу гейматов.

Разрешить вопрос по прежним правовым основаниям было уже немыслимо; пришлось поэтому направить дело законодательным путем, с целью изменения положения донационных крестьян. Единственный способ, который оставался возможным, был тот, чтобы крестьяне, уплатой наличной суммы, освободили себя от повинностей помещикам, и единственная помощь, которую могли указать земские чины, сводилась к тому, чтобы казна явилась посредником и дала донационным крестьянам необходимые для выкупа средства. Земские чины спешили своим решением и вмешательством, понимая, что в будущем они легко могли лишиться повода содействовать разрешению донационного вопроса.

Продолжение существовавшего положения означало бы, — по мнению земских чинов, — что внутри границ Финляндии находятся клочки чужой земли. Свыше ста /тысяч финских сограждан, обрабатывавших девятьсот пятьдесят манталов финской земли, оставались бы лишенными самых важных из преимуществ, кои гражданские законы края предоставляют другим. Какую охоту к работе можно было ожидать у донационного крестьянина, когда он знал, что, если бы ему удалось повысить свои доходы, помещик, или его управляющий, могли тотчас, путем повышения шпатового оброка, завладеть этой прибылью. Земские чины приняли (в 1867 г.) поэтому проект о заключении статным ведомством займа, предназначавшегося для приобретения в казну донационных имений Выборгской и С.-Михельской губерний, по добровольному соглашению с владельцами их, и с тем, чтобы имения эти, по размежевании, продавались местным крестьянам. Казна израсходовала впоследствии на это дело приблизительно 17.000.000 марок, из которых большая часть постепенно погашалась крестьянами, Население в 80.000 человек таким образом приобрело полное право собственности на землю, с обеспечением экономического и нравственного преуспеяния. Это было своего рода освобождение крестьян. Они не были крепостными, но оставались всетаки несвободными, так как во многом зависели от произвола помещика.

Это одна сторона большего дотационного вопроса, сторона преимущественно экономическая. Но имелась и другая, которая играла еще большую роль в решениях сейма и местной администрации, это — сторона политическая.

Пограничное население было всегда предметом двух противоположных влияний и трудно было предвидеть, в какую сторону направятся его симпатии и стремления. Выкупами дотационных земель имелось поэтому в виду облегчить слитие карел с финнами. Для этого, конечно, нужно было избавить карел от всяких влияний и воздействий «с востока», нужно было оборвать оставшиеся с русских времен отношения, которые более всего сказывались, разумеется, в дотационных имениях.

Писатель А. Чумиков не без основания выразил сожаление, что «русское правительство, разрешив Финляндии сделать заем, косвенным образом само способствовало к вытеснению русских начал из той Карелии, которая искони входила в состав Великого Новгорода, и языческие обитатели которой еще при Ярославе (1227 г.) приняли православие, и где до настоящего времени считается не один десяток православных храмов со многими тысячами прихожан». В русской печати делались также указания на то, что финляндское правительство, для наделения своих мелких землевладельцев, даже выпросило у графа Валуева безвозмездно 10.000 десятин в Суоярви Салминской дачи министерства государственных имуществ, близ Ладоги.

Между населением восточной Финляндии, западной части Олонецкой губернии и северной Петербургской губернии нет резкого различия, хотя в последних распространены и русский язык, и православная вера. Населяющие эти части карелы финского происхождения. Часть их лютеране, общины которых получали пасторов из Финляндии. На содержание проповедника и учителей в лютеранских приходах Олонецкой губернии средства отпускались также финляндской казной. «Русское духовенство не старалось обратить этих карел в православие». «Такие удивительные отношения существуют и существовали уже в продолжение трех-четвертей столетия на расстоянии всего какого-нибудь десятка верст от Петербурга». Но даже и подобным положением финляндская администрация не удовлетворилась; она пожелала создать такие условия, чтобы карелы неизбежно вошли в лоно финского народа и освободились от влияний «с востока». — Донационные же имения, расположенные в приходах Кивинебб, Мола, Валкиярви, Раутус, Саколла и Пюхеярви и принадлежавшие прежде именитым родам Апраксиных, Долгоруких, Трубецких, Воронцовых, Чернышевых, Шуваловых. Салтыковых и др., представляли не малую угрозу возможности обрусения их крестьян, так как последние нередко искали работы в Петербурге, подолгу служили там у своих господ, вступали в брак и пр. Эти крестьяне говорили о столице русского государства и об исторических условиях, совершенно чуждых остальной Финляндии. Все это обеспокоивало истинных патриотов.

Если владелец имения был русский дворянин с большим состоянием — это чаще всего так и бывало — он обыкновенно не посвящал особенно большой заботы своему поместью в Карелии и довольствовался получением, без дальних хлопот, доходов, которые ежегодно представлял ему управляющий. Лично пребывал он в деревенской «резиденции» (hovi) лишь несколько недель летом, для перемены воздуха и охоты. Местом его постоянного жительства был, конечно, Петербург — средоточие того общества, к которому он принадлежал. Большие донационные имения бывали обыкновенно достаточны, чтобы давать независимость своим владельцам. Имение Пеллиле представляло стоимость в 1¹/₂ миллиона марок; оно занимало почти весь приход Мола; в имении считалось от 4.700 до 4.800 человек. Имение барона Фредерикса занимало почти целиком приходы Валкиярви и Пюхеярви и имело население в 7.800 чел.; его оценивали в 2.861.385 марок. Одним из малых донационных имений являлось Кюреле, но и оно имело 1.123 жителя и ценилось в 180.000 марок, а Лейиикюле — от 6.000 до 7.000 жителей и стоило около 169.700 марок.

По исследованию финляндца, строгими господами вообще владельцы донационных имений не были, и если они взимали иногда ежовыми рукавицами недоимки земельного оброка, то происходило это, вероятно, чаще всего по неведению положения вещей. Когда же они лично вмешивались в управление своими имениями, то делали это, видимо, с благим намерением, хотя и не всегда с хорошим успехом.

Истинной властью в донационных имениях являлся, конечно, управляющий, происходивший чаще всего из русских или остзейских немцев. Он заменял владельца, со всеми его правами, но с меньшей ответственностью. О надлежащем контроле над его управлением не возникало обыкновенно вопроса. Крестьяне, — по свидетельству того же финляндского исследователя, — не предъявляли больших притязаний и, за отсутствием между ними и помещиками правомерных отношений, приспособлялись к условиям насколько могли путем практики и старинных обычаев.

«Владельцы донационных имений неоднократно пробовали дружелюбно побудить крестьян подписывать договоры об аренде, которые давали бы им право на 50 лет вперед беспрепятственно обрабатывать свои земли с условием, чтобы они вносили раз на всегда правильно установленный ежегодный платеж, каковое условие, по имеющимся сведениям, в большинстве случаев применялось весьма умеренно. Вместе с тем крестьянам предоставлялась в будущем обеспеченность в том, в чем уже ранее можно было явно предвидеть надобность, и требовали только, чтобы они отказались добровольно от прав, которых они были уже лишены по распоряжению правительства». Подобные дела не обходились без участия пастора, который, видя с одной стороны стесненные обстоятельства крестьянина, а с другой — возможность обеспечения ему известного сносного существования, советовал подписать договор. Но и доброе слово духовного лица не помогало. Крестьяне опасались, что подписью отказываются от своей свободы и сделаются крепостными.

Когда финляндская казна выразила желание приобретать дотационные имения, то владельцы их легко соглашались на продажу и казна скоро сделалась их собственником. Русскими сановниками руководили одни только экономические соображения. Никто из них не проявил ни государственных воззрений, ни патриотизма, которые столь обильно сказались в финляндских деятелях, задумавших и приведших в исполнение обширный план очищения Финляндии от влиятельного, как они полагали, русского элемента. Предстояло затем продать и передать земли крестьянам, которых обязывали в течение известного продолжительного срока выплатить стоимость приобретаемой части имения. Как только крестьянин начинал делать свои взносы, ему выдавалась шкатовая грамота (perintökirje), делавшая его собственником земли. Задержки во всех этих операциях происходили от малого числа землемеров, которым надлежало произвести межевание, и от недостатка наличных денег у крестьян, привыкших платить свои повинности барщиной и натурой. Переходное время к новому порядку, продолжавшееся для разных хозяйств от четырех до десяти лет, легло большой тяжестью на крестьян дотационных земель.

На сейме 1863 года пробст Хейкель подал мемориал, в котором было сказано: «После того как сеймовый устав от 17 октября 1723 года отменен и заменен формой правления 1772 года, но за неимением другого сеймового устава, в главных своих определениях всетаки применялся как на риксдаге 1772 года, так и на сеймах последующих годов, когда Финляндия еще принадлежала Швеции, а также на сейме в Борго 1809 года; и так как для Финляндии очень важно иметь определенный основной закон, в котором был бы начертан способ составления представительного собрания на сеймах и порядок делопроизводства, я предлагаю сейму подать петицию о том, чтоб можно было выработать полный сеймовый устав и представить его, как Высочайшее предложение, в следующий сейм».

К мысли пробста сейм отнесся одобрительно и делу дали дальнейший ход.

Комитет финляндских дел, рассматривая труды выборной январской комиссии, отметил в своем журнале (в июле 1863 года): «Принимая в соображение, что указания и предписания о порядке собрания государственных сеймов, подготовке дел и их разрешения на сейме, находящиеся в сеймовом уставе 20 января 1617 года и в определении (шведских) государственных чинов от 26 января 1779 года, оказываются отчасти крайне недостаточными, отчасти же неудобоприменимыми к нынешним обстоятельствам, комитет считает долгом повергнуть на Высочайшее благоусмотрение Его Императорского Величества, не следует ли изготовить сообразный с целью проект сеймового устава для Великого Княжества и предложить означенный проект на утверждение чинам первого сейма».

Комиссии об основных законах (ген. Норденстама) поручено было, на указанных основаниях, составить полный проект сеймового устава.

В основу проекта были положены следующие начала: Финляндия получила форму сословного представительства. В её сейм посылались депутаты от дворян, духовенства, горожан и крестьян. Они не служили, конечно, выражением народных нужд и социальных отношений края, хотя следует отметить, что высшим классам нельзя сделать упрека в исключительном преследовании узких классовых интересов. Многие классы населения остались без всякого представительства. Из 2¹/₃ миллионов жителей политическими правами стали пользоваться едва 700.000, а остальные 70% оставались бесправными. Эти недостатки были известны составителям нового закона, но они признавали тогда более полезным примириться с ними, чем пойти против Высочайшего предложения и рискнуть вовсе остаться без сеймового устава, которому предстояло иметь большое значение в развитии политической жизни Финляндии.

Сословия составляли на сейме отдельные палаты, курии и в решении вопросов пользовались одинаковой компетенцией и равной властью. Правом участия на сейме от дворянства пользовались старшие в каждом дворянском роде. Они занимали места без выборов. Из духовенства, без выборов, на сейм попадали только архиепископ и епископы; остальные духовные лица подлежали избранию. В состав духовного сословия входили представители от Гельсингфорсского университета и педагогического персонала.

Депутаты от горожан (буржуа) определялись прямыми выборами из числа правильно вносивших подати, а от крестьян — двухстепенными выборами, через «электоров» — из числа владевших недвижимым имением или арендовавших казенные земли.

Личность депутата считалась неприкосновенной. Сеймовое делопроизводство сосредоточивалось в комиссиях, коих было пять: законов, хозяйственная, статная, чрезвычайных податей и банковая.

«Но мы напрасно стали бы искать в сеймовом уставе 1869 года правил, определяющих отношения народного представительства к Монарху и, в частности, устанавливающих меру участия земских чинов в законодательстве и финансовом контроле; правда, в уставе встречаются местами разрозненные указания, которые могли быть использованы при разрешении некоторых возникавших в сем отношении вопросов; прямого же ответа на большинство таких вопросов, и притом на важнейшие с принципиальной точки зрения сеймовый устав не давал. Определенно можно только сказать, что вопросы хозяйственные и экономические, бюджет и таможня, закон о печати, языках, санитарной части, учебных заведений предоставлялись единоличному решению Монарха».

В Высочайшем предложении о новом порядке созвания сеймов говорилось:

«Так как существующие в Финляндии, изданные в давнее время, постановления и предписания, касательно съездов и собраний сословий, во многих отношениях лишены необходимой полноты, ясности и определенности, а равно не соответствуют настоящему положению, Его Величество повелел разработать новый сеймовый устав для Великого Княжества Финляндского и предложить его на обсуждение сословий. Главные пункты этого устава следующие:

1) Финские сословия имеют собираться, по призыву Императора и Великого Князя, каждые четыре года к урочному сейму.

2) Сословия не связаны другими предписаниями, кроме основных законов страны.

3) Правом выбора пользуются: граждане, судохозяева, заводчики, ремесленники, обладающие различными привилегиями, и домохозяева, а равно и городские бургомистры и советники.

4) Не пользуются правом выбора: женщины как замужние, так и незамужние.

5) При каждом урочном сейме финансовое управление страны, обязано, или еще до начала заседаний, или в продолжение первых двух недель после открытия сейма, представить отчет о финансовом положении страны для рассмотрения и обсуждения членами сейма.

6) Прения сословий происходят публично, кроме некоторых случаев, когда сословия пожелают иных прений.

7) Предложения Императора и Великого Князя должны всегда стоять на первом месте в прениях сословий.

8) Коренные законы государства могут составляться, изменяться, поясняться или отменяться только по предложению Императора и Великого Князя и с согласия всех сословий».

Предложенное проектом сеймового устава представительство по сословиям в глазах некоторых, и не без основания, являлось несвоевременным и отсталым. Против него поднялись голоса, которые справедливо указывали, что четырехсословное представительство может привести, между прочим, к тому, что многие из финских граждан и многие уважительные их интересы будут исключены из представительства. Сеймовые дела будут производиться медленно и ненадежно, а также часто приводить к неопределенным и неудовлетворительным результатам. Главным же образом оно не соответствует требованиям современного государственного права (statsrätt) в том отношении, что выборы в народное представительство должны быть общие, одинаковые для граждан всех слоев общества. История показывает, что в различных сословиях часто возникали споры между собой, которые препятствовали нормальному развитию государства (statens) и дробили нацию на враждебные партии. Это происходит везде, где существует сословное представительство. На этом основании во всех конституционных государствах Европы сословное представительство уже отступило перед представительством, основанном на общих выборах, и Финляндия в то время составляла единственную страну, где этот политический институт еще существовал.

Распределение на четыре сословия сопряжено с некоторыми неудобствами. Возможны случаи, когда известные вопросы не во всех сословиях могут быть обсуждаемы с полным знанием дела. Недостаток этот, однако, как поясняли сами финляндцы устранялся предварительной подготовкой дел в общих комиссиях. Когда между сословиями возникало разногласие, этими же комиссиями для согласования решений сословий, проектировалось новое решение дела, поступавшее вновь на рассмотрение сословий. С другой стороны, распределение на сословия имело ту выгоду, что прения в сословиях весьма редко превращаются в турниры красноречия, которые в больших представительных собраниях 20 часто наносят ущерб существу дела. На финляндских сеймах прения имели по преимуществу характер делового обмена мыслей, без широковещательных красивых фраз.

Но старо-шведскому праву значительная часть бюджета не подлежала утверждению народного представительства. Это воззрение отразилось и в уставе 1869 года. Институт ответственности правительства перед народным представительством также не был известен сеймовому уставу.

Когда речь коснулась вопроса о составе духовенства, ректор Рейн в дворянском сословии рекомендовал включить в предложение новый пункт, мотивируя свое заявление следующим соображением: «Периодическая печать в Империи часто не без основания осуждала то обстоятельство, что финские уроженцы православного вероисповедания у нас не пользуются теми же гражданскими правами, какими пользуются жители лютеране... Только настоящее Высочайшее предложение проектирует для них это право, и надо надеяться, что к следующему сейму исповедующие православную веру будут пользоваться правом выборов в сословия горожан и крестьян. Однако, одного законоположения здесь нет. Лютеранская церковь, к которой принадлежит большинство жителей страны, имеет своих представителей на сейме; но так как в стране находится более 40.000 православных, то их право на представительство в сейме следует признать справедливым, поскольку оно зависит от законоположений Финляндии. Поэтому я предлагаю, чтоб и эта церковь имела право выбирать своего представителя в духовном сословии. А так как надо предполагать, что среди православного духовенства нет никого, кто был бы знаком с финским законоположением, то необходимо за ним признать право на передачу своих полномочий избранным лицам, хорошо знакомым с финскими законами. Такое предложение считаю, по совести, и справедливым». Во время прений по сему предмету высказано было мнение, что инициатива по вопросу, требующему столь существенного изменения в действующих основных законах Финляндии, всецело должна принадлежать Государю, а потому предложение Рейна решено было оставить без последствий.

Никаких существенных замечаний по проекту сеймового устава не было высказано ни генерал-губернатором, ни сенаторами. Особенно печально молчание представителя русских интересов. Нельзя не признать, что система представительства и вообще все порядки сеймового устава были хороши для развития края в материальном и духовном отношении. Конечно, народное представительство оживило деятельность края. Но устав имел и оборотную сторону: он вел Финляндию к обособлению от России, делал ее чуждой и нерасположенной к ней.

Земские чины (1867 года), придерживаясь древнего обычая, выразили свое одобрение нового закона тем, что представители сословий — ландмаршал и тальманы — подписали его особо.

Но помимо сего в сеймовом уставе, ранее подписи Монарха, оказалась своеобразная вставка со ссылками на форму правления 1772 года и акт соединения и безопасности 1789 года. Известно при этом, что из сейма 1867 года устав вышел без сей утвердительной приписки. В делах архива статс-секретариата сохраняется шведский текст сеймового устава. Он весь написан одной рукой, а утвердительная переписка — другой. То же самое приходится сказать о переводе устава на русский язык: весь перевод написан одним почерком, а приписка — другим. Эта справка устанавливает только, что приписка чинами сейма и сената вовсе не устанавливалась и не обсуждалась, а явилась в статс-секретариате и притом в последний момент, непосредственно перед поднесением устава к подписи Государя. На подлинном экземпляре устава приписка написана рукой переписчика, а не Его Величества.

Далее, в архиве статс-секретариата сохраняется копия с шведской бумаги, никем не подписанной и без всякой даты. В конце сего документа значится: «Против предложенного сенатом введения я ничего не имею возразить, но недостает проекта самого утверждения и мне кажется, что сенат мог также дать к этому повод. Поэтому я позволю себе следующее изложение в надежде, что кто-нибудь другой сделает это лучше: «Сохраняя за Собой принадлежащее Нам право в том виде, как оно установлено в форме правления от 21 августа 1772 года и в акте соединения и охранения от 21 февраля и 3 апреля 1789 года и неизменно точными словами в вышеизложенном сеймовом уставе, Мы Высочайше одобряем и утверждаем сей устав, как неизменный основной закон. Для вящшего же удостоверения подписали Мы сие собственноручно, в...». Эта приписка почти дословно оказалась вставленной в сеймовой устав впереди подписи Государя.

Впоследствии в частном архиве одного финляндского деятеля нам довелось найти такой же документ, но на русском языке, в начале которого значится: «промемория Брунёра».

Таким образом, вполне определенно устанавливается, что идея утвердительной приписки принадлежит сенатору Брунёру, который входил в состав комитета финляндских дел при статс-секретариате. Он, следовательно, внушил эту мысль графу Армфельту, который, без согласия сейма и сената, внес приписку в сеймовой устав. Таким путем явилась в финляндском законодательстве первая прямая и определенная ссылка на форму правления 1772 года и акт соединения и безопасности 1789 года. — Вследствие бесконтрольного хозяйничания статс-секретариата в важнейших делах края получилось два акта за Высочайшей подписью, из которых один от 1864 года устанавливает, что в Финляндии действует только акт соединения и безопасности 1789 года, а другой сеймовой устав 1869 года признает рядом с ним и форму правления 1772 года.

В той же «промемории» сенатора Брунёра читаем: «Ныне уже невозможно оставить проекта сеймового устава без того, чтобы не пострадало уважение и доверие к Императору и Его слову, чего более всего необходимо избегать. Император Сам в своей речи указал, что основные законы требуют улучшения и пояснения. С этой целью Им предложен сеймовой устав, который принят земскими чинами без существенных изменений... Если бы все осталось без последствий, то дело приняло бы вид кукольной комедии, недостойной верховной власти, и чего вначале вовсе не предполагалось. Конечно, порицание и негодование прежде всего пало бы на советников Государя, но и на Него Самого ляжет тень, которую впоследствии нелегко будет устранить». Этими строками, очевидно, имелось в виду воздействовать на самого графа Армфельта, который, быть может, заколебался перед докладом, помня, что Государь отказался утвердить новое уложение или форму правления, с которой неразрывно связано происхождение и содержание сеймового устава. Брунёр служил в комитете финляндских дел, являлся близким и постоянным советником Армфельта по юридическим тонкостям, и потому близко, конечно, знал воззрения и настроения министра статс-секретаря, и если явилась особая «промемория» Брунёра, то для каждого ясно, что в ней представлялась настоятельная необходимость, вследствие затруднений, возникших при проведении сеймового устава через петербургский государственный фарватер. Графа Армфельта гельсингфорсские политики склонили на свою сторону.

Говорили, что Монарх колебался утвердить, устав. Уже в январе 1868 года сенат высказал свое мнение. Более года страна томилась неизвестностью и беспокойством за судьбу сеймового устава и графу Адлербергу удалось наконец рассеять последнее колебание Государя.

Расположить же в свою пользу графа Адлерберга видимо не представилось особых затруднений для финляндцев. — Был назначен день его приезда в Петербург. — Вечером на станцию финляндской железной дороги явились Армфельт, Шернваль и члены комитета финляндских дел; все были в белых галстуках и при орденах. Станцию иллюминовали. После такой торжественной встречи, графа Адлерберга, приехавшего со своей супругой, проводили в дом Петропавловской церкви (на Большой Конюшенной), где для него была нанята целая меблированная квартира, освещенная как днем. Во время приезда графа Адлерберга в Петербург состоялось заседание комитета финляндских дел, на котором присутствовал генерал-губернатор и его помощник Индрениус. Заседание носило исключительно формальный характер. Сенат, которому ранее повелено было высказать свое мнение о проекте сеймового устава, нашел его вполне приемлемым и, «во внимание к новым и изменившимся обстоятельствам», настоятельно необходимым, почему ходатайствовал, не благоугодно ли будет Его Императорскому Величеству утвердить его «Собственноручной подписью». Комитет с своей стороны просил Монарха «соизволить на изложенное представление сената».

Высочайший манифест состоялся 3 (15) апреля 1869 года; он заключал в себе весь сеймовой устав. 4 — 16 Апреля появилось уже сообщение в официальных листках о том, что новый основной закон накануне подписан монархом. «Справедливость требует признать, — пишет Эдв. Берг, — что граф Адлерберг, по-видимому, лояльно содействовал устранению нерешительности монарха в этом отношении». По мере того, как новость разлеталась по городам Финляндии, устраивались иллюминации, празднества и разные верноподданнические доказательства радости.

Гельсингфорс, по призыву редакции «Helsingfors Dagblad», был иллюминован. Газета предлагала «выразить радость, ощущаемую каждым от сего многообещающего в будущем события». Студенты исполнили песни перед университетом и рыцарским домом. Жители города Куопио прислали телеграмму с изъявлением восторженных чувств. Музыка играла «Боже Царя храни». От Выборгского магистрата и старшин г. Кексгольма также получились приветствия.

В 1872 году земские чины поднесли Государю адрес за утверждение сеймового устава 1869 года.

Впоследствии (в 1894 г.) когда признательная Финляндия ставила памятник Александру II, 3. Топелиус написал: «Если бы от правления Императора Александра II Финляндией не осталось другого следа, кроме сеймового устава от 15 апреля (н. ст.) 1869 года, то достаточно было б увековечить его имя». Оглядываясь на прошлое, по случаю двадцатипятилетия царствования Александра II, проф. 3. Топелиус вернулся к утверждению сеймового устава и заявил: «Летописи таким образом отмечают оригинальный факт: Всероссийский Самодержец возвратил Финляндии два важных конституционных основных закона, которые «первый гражданин среди свободного народа», король Густав III, находил необходимым отнять у этого своего народа.

Финляндцы имели серьезный повод ликовать. Попытка составить для края основные законы или конституцию, в виде уложения работы комиссии Норденстама, не удалась и осуществление желаний по установлению государственной обособленности Финляндии пришлось отложить. Сеймовым уставом они отчасти восполнили этот пробел в своей государственности и значительно подвинулись вперед к заветной цели. Совместная работа комитета и сената не прошла без пользы, так как утвержденный теперь сеймовой устав содержал в себе различные постановления государственного права, которые первоначально предназначены были для новой формы правления, скромно названной уложением. Проект сеймового устава, по просьбе финляндцев, выработан бывшим профессором гельсингфорсского университета, переехавшим затем в Швецию — И. И. Нордстремом, который и переслал его на свою родину еще до созыва сейма 1863 года. «Этот проект составляет прекраснейший подарок Нордстрема своему бывшему отечеству», — читаем у Е. Vesta.

Ловкий политический шаг гельсингфорсских дельцов был своевременно раскрыт графу Армфельту в отдельной записке, в которой говорилось: «так как вопрос о пересмотре главных основных законов по Высочайшему повелению на некоторое время отложен, то считаю долгом заявить сомнение, не будет ли противоречить сему повелению принятие §§ 2, 5, 67 и 71 в представленном ныне сеймовом уставе». Но граф Армфельт склонялся к -утверждению устава и сочувствовал маневру своих соотечественников и потому записка осталась без последствий. При беспечности и крайней ограниченности генерал-губернатора, графа Адлерберга, некому было напомнить Монарху о недавнем прошлом и обнаружить сокрытое...

Сеймовой устав, по основному своему назначению, должен был установить лишь правила о созыве и выборе земских танов, о внутреннем распорядке и делопроизводстве на сейме и т. п. и, тем не менее, в нем нашли себе место положения конституционного характера (см. напр. §§ 1, 2, 3, 4, 6, 71, 72, 81 и 83). Прежние сеймы продолжались три месяца, теперь они имели право заседать месяцем дольше; шведские короли созывали их в разных городах, впредь Император России обязывался собирать их только в «столице» края; прежде верховная власть назначала сеймы по своему усмотрению, теперь она должна была созывать их по крайней мере через пять лет.

Почти двести лет просуществовали шведские порядки. Финляндцам удалось, наконец, отделаться от их неопределенности. Радость их была поэтому естественной. В этих законных приобретениях они усматривали «твердый опорный пункт своих дальнейших стремлений», как откровенно призналась газета «Helsingfors Dagblad» (1869, № 88). И она не ошиблась. Сеймы вышли за пределы земских собраний (ландтагов) и сыграли весьма значительную политическую роль в государственно-правовом отделении Финляндии от России. Финляндцы, продолжая перечень преимуществ, приобретенных ими благодаря утверждению сеймового устава, писали: важнейшей из реформ, введенных сеймовым уставом 1869 года, является периодичность сейма. Система представительства была существенно улучшена. Принципиальное же значение имело определение устава, что земские чины Финляндии являются представителями финского народа. Из реформ, которые введены были уставом рыцарского дома, изданным одновременно с сеймовым уставом, следует упомянуть отмену существовавшего исстари деления дворянского сословия на три класса, из которых каждый пользовался одним голосом.

Финляндия радовалась; Россия молчала. — В России, начиная с правительства, на страже интересов которого в Финляндии стоял крайне недальновидный граф Адлерберг, и кончая редакциями лучших органов печати, никто не заметил крупнейшего нововведения на окраине. Финляндские же деятели, ловко проведя устав, насторожились. В статс-секретариате опасались с одной стороны, что гельсингфорсский либеральный орган, руководимый Лагерборгом, проболтается о задушевных желаниях своих соотечественных политиков и скомпрометирует их, а с другой — ожидали выступлений русской печати, особенно «Московских Ведомостей» и «Голоса», и наконец, интересовались узнать, как посмотрит на новый серьезный закон русское общество. Финляндские члены комитета на заседании (11 апреля) подвергли все подобные вопросы предварительному рассмотрению и решили заготовить для русских газет две статьи, кои, по заявлению Армфельта, выразили желание напечатать у себя «Биржевые» и «Петербургские» Ведомости. Армфельт опасался толков и неудовольствия русской публики, как было в 1863 году, во время польской смуты. Заготовленные успокоительные статьи должны были смягчить неприятное впечатление. Напрасная тревога! В России утверждение важного финляндского акта прошло совершенно незамеченным. В России национальное самосознание не пробуждалось и общественное мнение по делам Финляндии ни в чем сильно не сказывалось. Равнодушно Россия встретила в 1809 г. присоединение Финляндии, равнодушно она продолжала относиться к тому, что там делалось.

Финляндские деятели с большим упорством, в течении долгих лет и на нескольких сеймах кряду, добивались преобразования сената, учреждения высшего или верховного суда, а также назначения одного верховного контролера на внесеймовые периоды. Главная идея, проникавшая все эти проекты, — возможная независимость властей и учреждений Финляндии от русского правительства. Судей верховного суда имели в виду сделать, конечно, несменяемыми, из сената создать более сильную правительственную организацию, а всю администрацию подчинить надзору земских чинов. Но так как мотивы оказывались слабыми и искусственными, то проекты успеха не имели.

Ходатайства по перечисленным вопросам начались на сейме 1863 года. В палате дворян двумя членами, бароном Карпеланом и Тёрнгреном представлены были петиции о преобразовании управления края; они исходили из положения, что сенат в настоящем его составе не соответствует требованиям времени; прогресс края по всем направлениям требует больших сил. Для устранения недостатков они полагали полезным учредить: 1) государственный совет, с подразделением на потребное число департаментов; 2) высшее судилище, и 3) разные коллегии для рассмотрения во второй инстанции жалоб на решения губернаторов и других мест по делам административным. Подавшие петицию требовали еще, чтобы все финляндские советники Его Величества были ответственны, государственное управление было контролируемо через депутатов сейма, и чтобы чинам сейма было предоставлено право выбирать сановника для надзора, от их имени, за исполнением законов. «У нас нет, — говорил на сейме депутат Тёрнгрен, — обычного во многих конституционных странах, должностного лица, которое от имени сейма следит за соблюдением закона». Желательно, поэтому, чтобы сейм назначал такое лицо, которое бы, когда оно найдет необходимым, непосредственно докладывало Государю о случившихся нарушениях законов.

Так как ходатайство земских чинов никаких последствий не имело, то на следующем сейме 1867 года Шателович выступил с однородным петиционным мемориалом, который также касался преобразования правительственного учреждения. Шателович усматривал, что все условия политические и экономические, в которых находится Финляндия, заставляют видеть в вопросе о реформе высшего учреждения «вопрос о жизни и смерти страны». Он доказывал, «что устарелые судебные учреждения не соответствуют потребностям настоящего времени», что «высшие учреждения глубоко захватывают экономическую жизнь страны как медленным решением дел, так и недостатком общественного контроля». Далее он обвинял бюрократическую систему, господствующую в управлении, в том, что она препятствует всякой реформе. Он указывал на необходимость облегчить промышленные и торговые сношения Финляндии с Россией и заграницей. Он предлагал обратить департамент юстиции сената в высшее судебное место и таким образом экономический департамент составил бы высшее правительственное учреждение, состоящее из председателя и нескольких членов, которые и стали бы исполнять обязанности министров с портфелями.

Заседание, в котором обсуждалось это предложение, возбудило общее внимание. После прений предложение это было отвергнуто. Более замечательными оппонентами Шателовичу выступили фон-Кнорринг и Биеркстен: первый особенно ожесточенно напал на ту часть предложения, в которой указывалась необходимость подчинить министров нравственной ответственности перед обществом; он находил, что «министр, который будет гоняться за общественным одобрением, не будет самостоятельным»; он доказывал необходимость стеснительных коллегиальных форм». По мнению Биеркстена, министры, подлежащие одной нравственной ответственности, могут обратиться в независимых, самоуправных князьков; что едва ли страх общественной ответственности может служить достаточной гарантией против подобной случайности. «Нет, господа, — сказал он, — останемся лучше пока при наших старых учреждениях, несмотря на их недостатки, чем менять их на новые, так мало соответствующие нашим потребностям».

Против первоначального проекта преобразования сената, как было указано, возражал Рокасовский. Дело перешло затем к его заместителю графу Адлербергу. «Ознакомившись с порядком администрации в Великом Княжестве Финляндском и с производством дел в различных правительственных местах и рассмотрев составленные проекты преобразования таковых, — писал генерал-губернатор (26 июня — 8 июля 1867 года) министру статс-секретарю, — я, с своей стороны, не могу во всех отношениях разделить мнения, на коих основаны эти предложения». Отделение высшей судебной инстанции от сената, как административной власти, граф Адлерберг в принципе признавал основательным и на практике полезным; но отвергал учреждение новых административных инстанций в виде коллегий. Граф Адлерберг, подобно Рокасовскому, признал нежелательным устранение генерал-губернатора от председательствования в сенате. «Полезно и даже необходимо, — писал он, — оставить его председателем сената, что предоставит ему более нравственного влияния на весь административный механизм в крае». В заключение граф Адлерберг просил поручить сенату составление нового проекта.

Составили новые проекты положения о сенате, о верховном суде и новую инструкцию прокурору. Сенаторы просили об утверждении своего проекта, хотя единогласия по этому вопросу среди них не было достигнуто и некоторые (Форсман, Шультен и др.) находили реформу совершенно не нужной. В создании же верховного суда они видели «столь существенные, обширные и для будущности края важные перемены», что ходатайствовали о передаче проекта на «заключение» земских чинов. Генерал-губернатор не одобрил проектов и «выслушание земских чинов признал едва ли полезным», почему полагал опять все вернуть сенату для исправления.

«Финляндский университет, основанный в 1640 году в Або по инициативе тогдашнего генерал-губернатора Финляндии графа Пера Брахе, имел громадное значение для культурного развития Финляндии». Университет — сердце Финляндии. В нем сосредоточивалась вся умственная жизнь страны. Это объясняется тем, что в Финляндии никогда не было другого авторитетного культурного центра, который бы обладал значительным влиянием на образ мысли и нравы её населения. Гельсингфорсский университет — умственное отечество всего многочисленного образованного класса Финляндии. Он — его мысль, его дух. Воспоминания о нем объединяют пасторов, чиновников, врачей, многих купцов, помещиков и литераторов. Из Або университет перевели в Гельсингфорс. Нахождение университета в центре края и в средоточии высшего управления Финляндии подняло особенно национальное значение университета. «Финляндский университет по всей справедливости может быть назван университетом края — не только потому, что он является единственным во всем крае, но и потому, что в нем, из поколения в поколение, бьется пульс культурной жизни Финляндии, потому что в нем, как в оптическом фокусе, сходятся лучи духовной жизни народа, чтобы затем вновь разойтись по разным направлениям, все освещая и согревая на своем пути. Сыздавна финляндцы окружали свою «aima mater» любовью и уважением. Эти чувства находят себе наиболее яркое и трогательное выражение в особенности на торжестве магистерских промоций, происходящих через каждые три года. Само собой понятно, что влияние, оказываемое университетом на общественное мнение края, очень велико». В России университетский юбилей — праздник для незначительного относительно кружка питомцев, в Финляндии — это праздник всего общества. В России университет — «aima mater» бывших и настоящих студентов, а в Финляндии он — «aima mater родины. Особенно большое значение придавалось «академическому гражданину» в то время, когда не было свободы чтения, свободы печати, свободы собраний; тогда студент являлся передатчиком идей, «электрической проволокой», сообщавшей о влиянии времени, о чувствах народного сердца, тогда он был «выразителем интимнейших и тончайших чувств нации».

Во главе университета стоит особый канцлер. Ближайшее заведование всем внутренним распорядком вверено консистории, в которой председательствует вице-канцлер. Кроме того, имеется особая дисциплинарная комиссия с отдельным юрисконсультом. Диссертации представлялись большей частью на шведском, а с 1858 года также и на финском языке, хотя не воспрещается писать их по-латыни, или на одном из новых иностранных языков. В 1868 году введена была снова популярная между студентами группировка по землячествам, коих всего шесть, по числу областей края: Нюландское, Саволакс-Карельское, Тавастландское, Западно-Финское, Выборгское и Эстерботническое. Каждое землячество подчинено особому инспектору из числа профессоров и куратору. Студенческие землячества обязаны следить за поведением своих членов и даже уполномочены налагать, в случае надобности, на провинившихся наказание. Финляндские студенты пользуются также правом постановлять на общих собраниях решения по вопросам, затрагивающим их корпоративные интересы.

Прилив молодежи в университет значительно усилился со времени открытия в стране большего числа средних учебных заведений и с ростом культурного развития Финляндии в течении последних десятилетий. Поступление первой студентки в финляндский университет относится к 1870 году. Общим объединяющим учреждением для финляндского студенчества служит так называемый студенческий дом, построенный частью на добровольные пожертвования, поступавшие со всех концов Финляндии, частью на суммы, вырученные самими студентами с литературных вечеров, концертов и т. п. Красноречивая надпись на фронтоне студенческого дома «spei suae patria dédit» как нельзя лучше характеризует историю его возникновения. Это здание было торжественно освящено 26 ноября 1870 года. Из Гельсингфорсского университета финляндцы сделали не только высшее учебное заведение, но также и учреждение политическое и патриотическое. К голосу университета всегда внимательно прислушивался «весь народ». Университет стоял как во главе национального движения, так и во главе других движений, бывших в крае. Только с возобновлением сеймов уменьшилось несколько политическое значение университета, уменьшилось, но не прекратилось. Самая агитация в пользу сеймов началась в университете; в его стенах дебатировались все важнейшие политические вопросы дня. На маевке 1848 года университет установил пение в Финляндии своего «гимна», вместо русского, С университетской кафедры велась самая горячая пропаганда теории об унии Финляндии с Россией. Университет дал краю общественных деятелей. Студенческие землячества «нередко дебатируют вопросы, имеющие общественное значение»; во время летних каникул землячества устраивают, каждое в своей губернии, празднества, которые не обходятся без политики, без пропаганды партийных интересов и «государственного» учения, без патриотических воззваний, воинственных песен и т. п. К каникулярным университетским курсам также примешивается доза политики. Словом, если одну часть года университет уделяет науке, то другая занята политикой всевозможных видов и оттенков.

Время графа. Адлерберга, как и ранее правление графа Берга, не обошлось без «истории» в стенах университета. В апреле месяце 1869 года генерал-губернатор жаловался, что студенты Нюландского отделения, приняв поднесенное им некоторыми дамами знамя, носили его во время прогулки по улицам Гельсингфорса. Несколько раньше студенты в полном составе также появлялись со своим знаменем. Граф Армфельт, докладывавший канцлеру университета, Государю Наследнику, дела по высшему учебному заведению, склонил Его к убеждению, что в этом нет ничего дурного и вместо запрещений лучше дозволить употребление знамени. Наследник Цесаревич велел уведомить вице-канцлера, генерал-лейтенанта Индрениуса, чтобы он дружески посоветовал студентам не носить знамен публично, кроме случаев, имеющих исключительное значение для университета. Его Императорское Высочество полагал, что местные корпорации тем охотнее исполнят Его желание, что подобные знамена не употребляются в империи студентами и пользование ими может повлечь лишь к неприятным последствиям. Однако, предварительно исполнения, проект такого отношения был Наследником представлен Государю, который не одобрил его, и знамя, вышитое для студентов дамами, было возвращено.

В феврале 1870 года студенты произвели довольно невинную демонстрацию в пользу свободы слова, желая вместе с тем выразить неудовольствие лицу (с.с. Арппе), стоявшему во главе главного управления по делам печати. По окончании бывшего в городе карнавального катания, они, группой в 100 человек, отправились по очереди к редакциям трех местных газет, где пропели «Вортланд», и прокричали: «ура» и «да здравствует независимая печать». Вечером они собрались в ресторане нового шведского театра. Здесь шведский подданный, по просьбе многих присутствующих, произнес речь, в которой весьма деликатно осудил поступок, выходивший за пределы законности. Он сказал, между прочим: жил был крестьянин; по его земле протекала река; каждую весну она выходила из берегов, опустошала его участок и уничтожала его труд. Тогда он ввел воду в канаву и построил около неё мельницу. Вода текла по указанному направлению и больше не опустошала окрестностей, а работала для хозяина, для других и для общества. Так происходит все и в общей жизни; давление может быть сильным и благодатным лишь тогда, когда оно будет обуздано формой, когда оно течет в маленькой канаве, а не выходит из берегов. Требования, предъявляемые к членам единственного учреждения для высшего образования в Финляндии, очень высоки; но Александровский университет должен мочь и желать всего истинного, всего доброго, всего справедливого, желать все это с силой и мощью молодости, с мощью, которая не выходит из берегов и не опустошает, как весенний разлив, хотя обладает большей силой, потому что она не выходит из определенных границ. «Господа, я пью за оформление, за законное давление; одним словом, за воду в мельничном желобе»... Речь произвела заметное впечатление на присутствовавших.

С своей стороны вице-канцлер (с 1869 года) барон Котен выразил порицание поступку и предложил студенческим землячествам высказаться против демонстрации. Выходка студентов, вероятно, находилась в связи с агитацией, которая проявилась в крае, «с целью изменения действующего в Финляндии постановления о печати».

Около этого же времени в крае носились с мыслью поставить памятник одному из героев войны 1808 — 1809 годов, K. В. Мальму и для этого желали открыть общую подписку. Начальство воспретило и то, и другое. Родилось неудовольствие. Газеты стали доказывать справедливость и естественность общего желания. «Мы должны освободить себя от укора в том, что забываем наших ратников 1808 и 1809 годов, писали редакции. Воины Финляндии кровью своей возвысили свой народ в число самостоятельных наций. Это уважение к отцам не должно оскорблять русского народа, умеющего ценить любовь, с которой население края сохраняет свои исторические воспоминания». Газеты приписали воспрещение подписки «политическому страху и трусости». Редактор официального издания «Finlands Allmänna Tidning» проф. Нордквист, возражая газетам, напомнил (в № 81, 1871 года) нарушенный закон, запрещавший всякий публичный сбор, без разрешения начальника края. Затем он смело указал, что вся затея поднята агитацией не без задней мысли.

Финляндцы увлеклись в «излишне большой оценке своей истории и деятельности своих великих мужей». Подобные заблуждения встречаются всюду; явились они и у нас (финляндцев). К ним относим мы, между прочим, идею о том, что финское войско своей чрезвычайной храбростью будто бы произвело такое впечатление на Императора Александра II-го, что он вследствие этого решился включить финский народ «в число наций». Мы не хотим оспаривать возможности, что храбрая оборона и непоколебимая верность законному правительству могли еще более утвердить Монарха в Его намерении дозволить финляндскому народу сохранить свое древнее уложение и подарить ему нынешнее его автономное положение; но всякому, кто знает историю России, известно также, как мало внимания обращалось с русской стороны на эту войну и что решение Императора Александра I относительно положения Финляндии преимущественно зависело от тогдашнего направления его духа, под влиянием которого он как бы искал случая осуществить свои либеральные политические идеи. Мы полагаем также, — продолжал автор официальной статьи, — что эта война в памяти современного населения, и особенно чисто финского народа, вовсе не занимает того места, на которое она возведена в сознании шведского образованного класса, описаниями наших поэтов и историографов. Далее стараются доказать, что это движение, с целью воздвигнуть памятники на могилах финских воинов, самое невинное дело и само в себе не заключает демонстрации. Но ведь газеты приглашают воздвигнуть памятники воинам, павшим на войне против России, тогда как другие сыны отечества, мирными деяниями, заслужившие гораздо в большей мере благодарность своего народа, не удостаиваются такого отличия. Подобное признание и награждение по преимуществу военных заслуг, оказанных в борьбе с Россией, конечно составляет явление, которое неизбежно должно представиться демонстрацией, если и неумышленной, однако бессознательной».

Студенты устроили проф. Нордквисту за эту статью кошачий концерт, шумели и выбивали стекла в его квартире. Граф Адлерберг горячо принял к сердцу эти беспорядки и находил, что «дерзкий поступок» подлежит строгому примерному взысканию с виновных. Вице-канцлер, генерал-лейтенант барон Котен, тоже не любил противоречий, а потому дело приняло серьезные размеры. 5-го Апреля (1871 года) граф Адлерберг послал графу Армфельту шифрованную телеграмму, что «студенты, несмотря на строгое внушение вице-канцлера, произвели новую демонстрацию, проявляя сочувствие редакциям оппозиционных газет. Такая наглость требует немедленно строжайшего взыскания. Просите Государя Наследника (т. е. канцлера университета) телеграммой Высочайше уполномочить вице-канцлера, буде по обстоятельствам мы оба признаем нужным, немедленно закрыть». На этом докладе Наследник написал: «Государь Император согласен на испрашиваемое разрешение, в случае надобности закрыть университет, но прибавил, что весьма желательно избегнуть этой крайности».

Граф Адлерберг поехал в Петербург, совещался с графом Армфельтом и членами комитета о мерах к обузданию студентов и настаивал, в случае нужды, на закрытие университета. Армфельт также горячился, выходил из себя и предлагал перевести университет в Борго или куда-нибудь внутрь страны. Плены комитета не разделили такой крайности, а граф Адлерберг нашел их чрезмерными. Угрозы графа Армфельта оказались лишь ловким политическим маневром, которым он сдержал первоначальный гнев графа Адлерберга. Вскоре вице-канцлер университета барон Котен получил от Наследника Цесаревича рескрипт, в котором говорилось: «По доведении канцлером университета до Высочайшего сведения о беспорядках и буйном бесчинстве, Государь изволил выразить крайнее неудовольствие по поводу этого невежественного и дерзкого поступка, и повелел: если в 24 часа не будут обнаружены все студенты, участвовавшие в демонстрации, то немедленно закрыть университет на один год. Вместе с тем было указано, что студенты, обязанные «исключительно заниматься науками, присваивают себе какое-то политическое значение и мечтают о влиянии своем на благомыслящее общественное мнение и даже на правительственное направление, а потому приказано было составить комиссию для пересмотра университетского устава».

К этому времени граф Ал. Армфельт переменил свою тактику. При докладе дела канцлеру, он уже не одобрял ни мер крайней строгости, ни предполагаемого дарования амнистии, почему канцлер на проекте отношения, представленном Государю, написал: «Граф Армфельт не одобряет посылки этого письма». Письмо к Котену было, однако, послано, но «под рукой ему дано было знать, чтобы студенты, во избежание закрытия университета, повинились». Когда барон Котен предъявил ультиматум, т. е. пригрозил закрытием университета и потребовал от студентов ответ в 24 часа, то они действительно повинились и выдали зачинщиков, которые были исключены из университета. Так кончилось это шумное дело. Нордквист оставил редакторство.

Граф Адлерберг недолюбливал студентов еще и потому, что, после непринятия представленного сеймом закона о печати и издания Высочайшей властью постановления о сем, появились в Гельсингфорсе стихи неприличного содержания, направленные против генерал-губернатора.

Устав 1852 года подвергся некоторым изменениям. Корпоративные права студентов были ограничены. Вице-канцлера, барона Котена, уволили, вследствие столкновения с графом Адлербергом. Место Котена занял прокурор и сенатор барон И. Ф. Пальмён.

Поводы к манифестациям, в которых принимала участие университетская молодежь, не переводились. День рождения И. Л. Рунеберга, Портана, Снелльмана, освящение памятников героям войны 1808 — 1809 годов и пр. сопровождались более или менее резкими выходками не только студентов, но и нередко их профессоров. В сентябре 1875 года министр статс-секретарь вынужден был письменно обратиться к и. д. генерал-губернатора барону Бернгарду Эмануиловичу Индрениусу, с просьбой о принятии мер к расследованию поступка профессора Альквиста, вследствие того, что в русских газетах были помещены отрывки его речи, произнесенной на 400-летнем юбилее крепости Олофсборга (около Нейшлота), которые произвели «неблагоприятное впечатление на некоторых высокопоставленных лип государственного управления». Оказалось, что профессор Альквист говорил весьма холодно, отчасти даже враждебно о России и отрицал по отношению к ней всякий долг благодарности Финляндии.

Было бы более странно услышать от финляндских деятелей того времени отзывы противоположного характера. Профессор Ирье-Коскинен настаивал, например, на том, что Финляндия своим благосостоянием не в малой степени обязана покровительству России. Но за то его воззрение признано было необходимым отвергнуть при торжественной обстановке юбилея, а сам он никогда не пользовался симпатиями шведоманского лагеря, который укорял его в пользовании «петербургскими путями» для своих целей.