История Финляндии. Время императора Александра II

VI. Сейм 1863 года

Государь вновь посетил Финляндию. Его приезд, видимо, был вызван международными осложнениями и желанием произвести смотр войскам. Гельсингфорс великолепно разукрасился в ожидании Высокого Гостя. Общее настроение было радостным в «незабвенные» июльские дни 1863 года. Финляндия готовилась отпраздновать торжество «мира и любви». Солнце щедро дарило блеск и теплоту. Красивая от природы гавань была особенно старательно принаряжена. Против памятника Императрицы Александры Федоровны воздвигнута была триумфальная арка. Она должна была выразить «чувства приветствующего его народа» и потому надпись гласила «Terve tultua» (добро пожаловать). На глыбе гранита возвышались далее стройные ели — представители финских лесов. Рядом находилась эстрада, покрытая цветущим букетом прекрасного пола гельсингфорсских горожанок. «Кого ожидает Финляндия в своей цветущей одежде, с зелеными венками на всех берегах?» — спрашивал поэт Сигнеус... Мы ждем Великого Князя, который сделал наш закон правдой и крепче связал узы, соединяющие долг и свободу». — Гавань, покрытая лодками, полными народа, кипела под веслами гребцов. Все напряженно ждали, но крепостные пушки хранили молчание. Только в половине 10-го веч. 17 июля (1863) загрохотали свеаборгские жерла. Оказалось, что в пути произошла задержка, вследствие двукратной поломки механизма на яхте «Штандарт». Всем пришлось пересесть на пароход-фрегат «Олаф» (построенный в Финляндии). Государя сопровождали Великие Князья Александр и Владимир Александровичи, князь Николай Максимилианович Романовский, военный министр Милютин, князь Долгоруков, граф А. Адлерберг, граф Ламберт, управляющий морским министерством Краббе, лейб-медик Каррел и др.

В ту же ночь Государь отправился по железной дороге в Тавастгус. К свите присоединились генерал-губернатор Рокасовский, министр статс-секретарь граф Армфельт и губернатор нюландский Валлен. В половине третьего ночи Государь прибыл в Тавастгус, где губернатором был барон фон-Троиль. В числе лиц, удостоившихся быть принятыми, находился крестьянин (Хейкиля), который благодарил Монарха за отеческие попечения о народном языке. «Те же чувства благоговейной преданности к Вашему Величеству пребудут в нас навсегда и за то, что Вы соизволили свято держать обещание в Бозе почившего Государя Александра I о возведении нашего народа на степень нации, даровав нам сейм». Далее крестьянин выразил «непреложное желание финнов, чтобы страна их пребывала вечно под благотворным и могущественным скипетром» Его Величества...

В лагере при дер. Парола-Мальм был произведен смотр гвардейскому и девяти поселенным финским стрелковым батальонам и другим частям, расположенным в крае (всего 7 тыс. чел.). Во время объезда линии войск, финская гвардия играла русский народный гимн. — Обращаясь к финским войскам, Государь выразил надежду, что, вероятно, все финские воины, если будет надобность, окажут ту неизменную храбрость и верность, которые, составляя народную славу, переданы им в наследство от предков. По окончании смотра, Государь объезжал все части войск и благодарил каждую отдельно. Командиры частей переводили на финский язык слова Государя своим солдатам. За обедом в Парола, Государь пил за благоденствие Финляндии и за храбрые и верные его войска. Музыка играла финскую народную песнь («Вортланд»). Вечером состоялась увеселительная прогулка по озеру Ванаявеси на пароходе. На другой день происходили маневры. По возвращении в Гельсингфорс, перед дворцом исполнена была серенада, закончившаяся пением стихотворения Рунеберга — «Наш Край!». Народное уважение к этому «гимну» Государь почтил «снятием с головы фуражки». Затем Государь благодарил Пациуса за прекрасную композицию «гимна». «В этой симпатии любимого нашего Монарха, — писали в гельсингфорсской газете, — к нашему народному гимну и в этом милостивом поощрении, которое благоугодно было оказать композитору, окрылившему любезные нам слова музыкальными звуками, заключаются отрадные значения, понятные всякому как истинному сыну отечества, так и другу искусства!..»

Во время приема, Государь выразил городским представителям, что «с того мгновения, как Я вступил на финскую землю, Я переживал одни лишь приятные минуты». При осмотре города, Государю в лютеранской кирке на органе пополнили русский народный гимн.

Депутация от Нюландской губернии выразила Монарху всеподданнейшую благодарность «за созвание сословий страны на сейм», в чем депутация усмотрела доказательство «монаршей справедливости», Радость депутатов основывалась на «твердой надежде видеть учреждение края более и более развивающимся, согласно его основным законам». — Вместе с тем наши доверители поручили нам всеподданнейше просить Ваше Величество лично открыть этот всей страной так искренно желанный сейм». Государь изволил ответить, что равно, как финская нация заботится о сохранении достоинства своих коренных законов, так и Он одинаково заботится о сохранении этого чувства в финской нации»... Вечером устроили роскошный бал, с которого Государь отправился прямо на свой пароход.

Все слои населения одушевленно приветствовали Повелителя Империи. Эти трое суток были непрерывной цепью торжеств, в которых сама природа гармонически участвовала со своей летней красотой, блеском и теплотой. Своим посещением Государь, главным образом, имел в виду исследовать железную дорогу и произвести смотр финских войск.

Описанное пребывание Государя в Финляндии, по мысли И. В. Снелльмана и при содействии министра статс-секретаря, а еще более его товарищем, ознаменовано было весьма благодетельным для населения мероприятием — изданием закона о финском языке. В период заседаний январской комиссии 1862 года, местные газеты заспорили о том, подлежит ли вопрос о языке обсуждению сейма, или он имеет исключительно административный характер. К последнему положению склонялись преимущественно шведоманы[10], стоявшие у власти, и Снелльман.

Вопрос о языке был не нов. О введении финского языка ходатайствовали у Монарха две крестьянские депутации. Крестьянин Ларс Пелконен из Куопио, вместе с двумя другими крестьянами из Саволакса и Эстерботнии, отправились в качестве крестьянской депутации в Петербург, где милостиво были приняты Государем в особой аудиенции. Они выразили Царю благодарность своих соотечественников за оказанные благодеяния и его отеческие попечения, а также радость финского народа по поводу освобождения русского крестьянина от вековой неволи. Зятем подали прошение о том, чтоб финский язык был более распространен в школах и учреждениях тех местностей, где население исключительно финское. «Кланяйтесь вашим соотечественникам и скажите им, — произнес Государь, — что Я в вопросе о языке желаю сделать все, что смогу».

Затем (в 1863 г.) член крестьянской депутации из Куопио (Стаффан Толонен) также был принят Государем. Положение по-фински говорящих крестьян в действительности становилось все невыносимее и обиднее: они походили на чужеземцев на собственной родине. Январская выборная комиссия, как мы видели, также была озабочена участью финского языка; её члены просили, чтобы для рассмотрения вопроса о финском языке была учреждена особая комиссия из сведущих людей. Рокасовский поддержал это ходатайство, и новая комиссия была образована, с целью указать, какими способами возможно введение финского языка в низших судах и присутственных местах тех частей края, где население говорит исключительно по-фински. В состав её вошел известный знаток языка и собиратель рун «Калевалы» Эл. Лённрот.

Комиссия усмотрела, что закон (3 глава 24 отдела общего уложения 1734 г.) допускает употребление финского языка в судебных приговорах, но что главным препятствием к его употреблению является неподготовленность чиновников, главный контингент которых набирался из шведов. Поэтому комиссия предложила, в виде первоначальной меры, допустить лишь подачу в судебные установления бумаг на финском языке, и обязать должностных лиц, знающих финский язык, пользоваться им при решении несложных дел. Определить окончательный срок для перехода в судах к делопроизводству на финском языке комиссия не решилась, зная, что он для этого малоразвит, а юридическая терминология недостаточно разработана. Такой неопределенный результат трудов комиссии подвергся сильному осуждению со стороны виднейших публицистов финского лагеря — А. Мёрмана и Снелльмана. Последний знал, что сенат шведского состава не станет содействовать проведению финского языка в судопроизводство края, а потому решился воспользоваться пребыванием Государя в лагере Парола.

Граф Армфельт колебался поднять вопрос о государственных делах при такой необычной обстановке, но его помощник, барон Шернваль-Валлен, желал, чтоб посещение Государя ознаменовалось каким-нибудь важным решением и потому настаивал на докладе. Снелльман, кроме того, был готов представит вопрос о монетной реформе. Доклад графа Армфельта состоялся, по окончании тавастгусских маневров. По вопросу о финском языке Государь никаких замечаний не сделал, и, таким образом, получилось постановление (от 1 августа 1863 г.) о равноправности финского языка со шведским. Монарх сам выразил, что Он этим желал оставить «прочную память о Своем посещении Великого Княжества». Но когда перешли к монетной реформе, касавшейся также и Империи, то Государь заявил, что не желает решать его, не выслушав мнения министра финансов. Дело, следовательно, не уладилось. Отказ Государя, говорит Снелльман, был таков, что следовало почитать его за счастье.

Писатели шведоманской партии сильно укоряли Снелльмана за совершенный шаг. «Большую ошибку сделал Снелльман, говорили они, дав с самого начала неправильный ход столь излюбленному им вопросу о финском языке; его следовало передать на рассмотрение сейма. Они находили, что к этому должно было побудить Снелльмана, прежде всего, то большое значение, какое имеет язык для жизни нации.

Обвиняющие Снелльмана, прежде всего, неискренны, а соображения их являются мотивами более позднего периода и изменившихся обстоятельств. В то время, на эту реформу смотрели, как на дело исключительно административного характера. Комиссия о языке (språkkomiten), в составе которого находилось девять юристов, склонилась к такому же воззрению. Январская комиссия, объединившая цвет населения, также ничего не говорила о необходимости передачи сейму дела о языке. Наконец, не видно, чтобы и сенат находил необходимым внесение сеймовой пропозиции по этому вопросу.

Рескрипт о языках был заготовлен в статс-секретариате. Его контрассигновал Армфельт, а два дня спустя его доложили сенату, и потому закон помечен первым (1) августа.

Высочайшим постановлением 1 августа 1863 года (со. пост. B. К. Ф. № 26) шведский язык оставлен был по-прежнему официальным языком края, финский же язык объявлен имеющим одинаковые со шведским права во всем, касающемся финского населения края. Посему всем судебным и административным присутственным местам вменено было в обязанность с 1863 года беспрепятственно принимать бумаги и документы на финском языке. Вместе с тем, сенату повелено было войти с представлением о способе и порядке введения финского языка в делопроизводство судебных мест края. Судьям низших инстанций и должностным лицам, имевшим опытность в составлении на финском языке документов, разрешалось его употребление, если о том последует ходатайство. Для обязательного применения правил о равноправности финского языка был установлен двадцатилетний срок.

Финское население приняло новый закон с ликованием, «как весть об освобождении из-под векового ига». Должностные лица отнеслись к нему неприязненно вследствие того, что он налагал на них новые обязанности. На Снелльмана негодовали еще за то, что сенат был обойден, и ему не дали возможности высказаться по вопросу. Претензия едва ли своевременная, так как граф Армфельт и граф Берг приучили его к такому порядку ведения дел.

Снелльман сознается в своих записках, что с рескриптом поступил опрометчиво, но в свое оправдание указывал на спешность дела и на уверенность, что получить согласие большинства сената было более чем сомнительно.

«Крымская война была одновременно и торжеством внешнего неприятеля, и победой внутренних врагов». Война обнаружила всю «фасадность» внешнего величия России, за которым скрывалось внутреннее неустройство и разъедающая язва крепостного права. Язвы были раскрыты; предстояло уврачевать организм.

Начались реформы. Рекрутская повинность была отменена на три года; ослаблена цензура; университеты открыты для всех сословий; заграничные паспорта стали выдаваться без всяких стеснений; грозное третье отделение потеряло свое прежнее значение.

Но над всеми этими реформами, как новая светлая заря воссияли день освобождения крестьян от крепостной зависимости и гласный суд. С 1859 года началось, по выражению Я. И. Ростовцева, «создание русского народа». Мысль о необходимости освобождения крестьян, и притом с земельным наделом, преобладала уже во время Николая I. Передовая интеллигенция относилась к крепостному праву, как к страшному и постыдному злу. Литература непрерывно продолжала в этом деле славную традицию Радищева. Достаточно назвать имена Грибоедова, Белинского, Григоровича, И. С. Тургенева. Настал, наконец, «великий первый день свободного труда». Крепостное право было счастливо отменено 19 февраля 1861 года. Крестьянам возвращена свобода, которой они лишились, одни в смутное время конца XVI и начала XVII века, другие — позже. Этот громадный социальный переворот прошел без особых потрясений, хотя пять восьмых всего населения жило на чужой земле. Помещика обязали наделить землей бывших его крестьян. Крестьянам облегчили возможность приобретения в собственность отведенных участков, при помощи выкупной государственной операции. Уничтожение рабства сияет особенно крупным алмазом в венце преобразований Императора Александра II. «Государь, положивший начало освобождению крестьян, — писал А. Герцен, — заслужил великое имя в истории, и благодарность наша остается неизменной».

Манифест об освобождении крестьян не коснулся Финляндии; но и здесь он принят был с всеобщей радостью, как «бюллетень победы света и гуманности». Местные дворяне и помещики усматривали особое свое «счастье» в том, что манифест не был распространен на Великое Княжество. В Финляндии не было крепостного права, но в ней стонали безземельные, батраки и торпари. Воззрение на реформу правящего класса выразил Авг. Шауман в следующих словах: «Известно, что только могучая сила воли Монарха могла побороть противодействие и всякие препятствия, которые мешали провести это дело, а потому еще с большим доверием можно было здесь отнестись к благородному и просвещенному Монарху, в чьи руки вложен был скипетр Финляндии».

«Как в краткую летнюю северную ночь одна заря спешит сменить другую, так в годы царствования Александра II зарю отмены рабства сменяла заря настоящего правдивого и вместе милосердного суда». Судебная реформа имела большое влияние на весь общественный строй жизни. Она внесла в нее новые принципы публичности, гласности суда, полного отделения судебной власти от административной и обвинительной, она установила независимость судей, ввела адвокатуру и состязательный порядок судопроизводства, причем более важные уголовные дела указано было передавать на суд общественной совести, в лице присяжных заседателей. Провозглашение «да правда и милость царствуют в судах» явилось, в сущности, равносильным словам «да будет суд».

За освобождением крестьян и за упреждением новых судов следовали введение земских учреждений и самоуправления городов. Народное образование было урегулировано Высочайше учрежденным 14 июня 1864 г. положением о начальных народных училищах. Обращено было внимание и на женское образование. Уничтожены военные поселения; последовало сокращение срока солдатской службы с 25 до 15 лет; отменены унизительные телесные наказания; поднят уровень общего образования офицеров армии, посредством реформ военных учебных заведений. В 1864 году учреждена в России военно-окружная система, а в 1874 году введен устав о воинской повинности, по которому все мужское население империи, без различия состояний, подлежит воинской повинности. Бюджет, державшийся в тайне, стал публиковаться (с 1862 г.) ежегодно. Железные дороги связали центр с западной границей, Черным и Балтийским морями. С 1856 года по 1870 год ежегодно прокладывалось в среднем около 600 миль рельсового пути. В 1856 году образовалось общество пароходства и торговли, с казенной субсидией. Тарифы 1857 и 1858 годов были основаны на принципах свободы торговли. Короче, русская жизнь обновлялась широко и глубоко. Не все надежды, возлагавшиеся на великую реформу поколением шестидесятых годов, оправдались. Но тут уже вместе с правительством повинно само общество. Укором истекшим десятилетиям звучат золотые слова манифеста: «Самый благотворный закон не может людей сделать благополучными, если они не потрудятся сами устроить свое благополучие под покровительством закона. Довольство приобретается и увеличивается не иначе, как неослабным трудом, благоразумным употреблением сил и средств, строгой бережливостью и вообще честной в страхе Божием жизнью».

Как в России, так и в Финляндии царствование Императора Александра II было временем реформ. И тут и там общественная жизнь оживлялась и обновлялась.

В области политики нельзя уже наблюсти той же отрадной картины, которую только что видели.

Финляндия мирно перешла к либеральным преобразованиям; она терпеливо выждала возобновление сеймов и трудолюбиво стала развивать новый порядок, никогда не упуская из вида своих ближайших и коренных национальных целей.

В России, напротив, конец пятидесятых и напало шестидесятых годов отмечены особым неблагоприятным брожением. Печать развивала темы осуждения и отрицания, склоняясь с явной симпатией к космополитизму. Идеи отрицательного характера, благодаря своей поверхностности, легко воспринимались и распространялись по России. Отрицание вело к уничтожению авторитетов, к истреблению идеалов, к «свистопляске». Народился нигилизм, крепло украинофильство. Заволновалась учащаяся молодежь. Студенты стали «пылать за Польшу». Наиболее влиятельные газеты «Голос», — которому покровительствовали министр народного просвещения и граф Валуев, — и «Петербургские Ведомости» стояли за обособление Польши. «Мятеж 1863 года подготовили мы сами. Мы жили тогда в какой-то мягкой атмосфере уступчивости и слабости». В этом усматривалось следование культуре и либерализму Запада. Представители либерального космополитизма, в роде Валуева, князя А. А. Суворова и др., играли видную роль. При больших материальных силах у нашего правительства не хватало силы нравственной, как это видно из действий в Польше князя М. Д. Горчакова, графа Ламберта и др. «В высших правительственных кругах не было ни ясного плана, ни устойчивой идеи». «Русское чувство было непонятно немалой части влиятельных лиц. Некоторым оно претило, как нечто грубое и в существе демократическое». «Мысль о русском государстве для русского народа казалась узко-национальной». «Мы считали себя недостойными и стыдились подчинить будто бы европейски-культурное население Царства Польского (и Финляндии?) своему варварскому государству». «Какой мы следуем политике — покрыто мраком неизвестности, записал А. В. Никитенко 1 апреля 1863 года в своем дневнике. Но, кажется, едва ли мы не избрали несчастную систему уступок и мира во что бы то ни стало. Ничто не может быть плачевнее этой системы». «Дыхание мира и свободы пронеслось по русской земле», но в то же время самоотрицание сделалось еще более всеобщим. «Нам грозила утрата истинного, практического патриотизма, в котором заключается главная общественная сила. Это-то непонимание идеи исторической России и было главным источником смуты политических понятий», что наиболее ярко сказывалось в окраинной политике. Наши колебания происходили от слабости национального духа. В наших правящих сферах было много Онегиных, этих — «москвичей в гарольдовых плащах», лиц внешней дрессировки, за которых делала и думала Европа. Представители русского дела не были согреты живой национальной идеей.

Наконец, необходимо отметить еще то «конституционное» движение, которое весьма определенно вышло наружу в начале царствования, вместе с стремлениями ко всяким свободам. Рядом наблюдалось другое течение; оно сводилось к предложениям разных перемен в политической области и искало исхода вне конституционных форм Запада. Требования конституции начались в 1859 г., когда в Петербург съехались депутаты от губернских комитетов. Позднее последовали адресы дворянских депутатов.

Один» из представителей славянства, K. С. Аксаков, в 1855 году предлагал установить «русское гражданское устройство» так, чтобы правительству принадлежала неограниченная власть государственная, политическая, а народу — полная свобода нравственная, свобода жизни и духа (мысли и слова)».

Ходатайство Владимирских дворян, а также дворянских собраний Ярославской и Нижегородской губерний, носили еще в скрытном виде конституционные вожделения. Подобный же адрес подан был харьковским дворянством (в 1861 г.). Но чем далее катилась эта волна, тем ярче она окрашивалась.

В октябре 1861 года появился номер газеты «Великорусс» с адресом, который заканчивался словами: «Только правительство, опирающееся на волю самой нации, может совершить те преобразования, без которых Россия подвергнется страшному перевороту. Благоволите, Государь, созвать в одной из столиц нашей русской родины, в Москве или Петербурге, представителей русской нации, чтобы они составили конституцию для России. Благоволите созвать представителей польской нации в её столице Варшаве, чтобы они устроили её судьбу, сообразно её потребностям». Этот адрес, составленный лицами умеренно либерального направления, не был, правда, подан Государю, но содержание этого документа свидетельствует о том направлении, которое уже успело распространиться.

В 1862 году славянофил А. И. Кошелев издал в Лейпциге две брошюры: «Какой исход для России из нынешнего её положения?» «Конституция, самодержавие и земская дума». Исход Кошелев видел в перемене государственного строя, в уничтожении бюрократического порядка. Кошелев, конечно, высказывался против конституции, но созыв выборной земской думы признавал необходимым. Министерство, по его мысли, надлежало выбирать из состава думы. Говорят, что депутаты (избранные для занятий в редакционной комиссии по крестьянским делам) намекнули на что-то, похожее на конституцию. Но Государь очень спокойно ответил, что они собраны для того, чтобы рассуждать о крестьянском вопросе, и должны заниматься этим, а не посторонними делами, которые до них не касаются.

13 апреля 1863 года граф Валуев представил Государю записку, в которой осторожно предлагал введение конституции на следующих главных основах: 1) представители населения, избранные земскими собраниями, вводятся в государственный совет; 2) представителей избирают все части Империи, кроме Царства Польского и Великого Княжества Финляндского; 3) представители участвуют в обсуждении только некоторых дел, порученных государственному совету. Под личным председательством Государя предложение графа Валуева рассматривалось в кругу доверенных лиц, но эти заседания ни к чему определенному не привели. Из проекта Валуева видно, что ограничения самодержавной власти он касался весьма и весьма робко.

Как же относился Государь к разным домогательствам конституционного характера? Известны некоторые беседы, во время которых Монарх имел случай высказывать свои воззрения на конституцию в России. «Покойный Государь, — по удостоверению Кавелина, — выразился однажды, что он понимает самодержавие и республиканское правление, но не понимает конституционных ограничений власти». Другие современники, напротив, представляют Государя более благосклонным к представительному образу правления. «И теперь вы, конечно, уверены, — сказал Государь, в разговоре с Голохвастовым, — что Я из мелочного тщеславия не хочу поступиться своими правами! Я даю тебе слово, что сейчас, на этом столе, Я готов подписать какую угодно конституцию, если бы Я был убежден, что это полезно для России. Но Я знаю, что сделай Я это сегодня, и завтра Россия распадется на куски». В том же приблизительно смысле высказался Государь по поводу домогательства Безобразова о созыве выборного собрания, когда надписал, что оно «произведет еще больший хаос».

Прибавим еще эпизод из более позднего времени.

В 1871 году Андрей Павлович Шувалов был призван во дворец, где Государь имел с ним продолжительный разговор. Государь сказал: «Мне ныне сообщают, будто бы ты стоишь во главе конституционной партии в России. Я сам понимаю. что в России будет установлено представительное правление, и желаю этого. К этому Я направлял мои реформы. Но покуда Я считаю конституцию у нас, к сожалению, еще преждевременной и следовательно вредной».

Таким образом, имеется некоторое основание предположить, что Император Александр II в принципе ничего не имел против конституции и находил только несвоевременным осуществить ее в России. По той же, вероятно, причине в ответах на адресы Тверских и Тульских дворян, с просьбами о созвании представителей народа, Государь ответил: «Инициатива во всем, что касается реформ, неразрывно связана с самодержавной властью, врученной мне Богом».

Но в то же время известно, что русские проекты конституции не шли далее введения совещательного учреждения. Отсюда мы в праве заключить, что едва ли Государь иначе представлял себе тогда предлагавшуюся реформу. Вряд ли он видел в ней серьезное ограничение Своей власти.

Вот, следовательно, с какими чувствами и воззрениями на конституцию он отправился в сентябре 1863 года открывать финляндский сейм, на котором произнес речь, возбудившую немало толков и надежд. Желание некоторых русских кругов получить конституцию было известно финляндцам, и они с своей стороны едва ли сочувствовали парламенту в России. По крайней мере, в записках Снелльмана находим следующие достойные внимания слова: «Перемена царствования принесла надежды на всякие свободы. Меня же опечалила смерть Государя Николая I. Для меня было ясно, что только сильная государева рука могла охранять нас, но что с появлением свободных учреждений в Империи начнется настоящая наша беда. Свободу мы, конечно, добудем, но свободу посылать наших депутатов в какое-нибудь национальное собрание — в Москве».

В истории открытия финляндского сейма не малую роль сыграло поведение поляков. В противоположность мерам, предпринятым против поляков, — пишет один из исследователей общественного движения в России, — манифест 6 июня 1863 года возвестил о созвании в Гельсингфорсе государственных чинов Великого Княжества Финляндского. В программном разговоре, который Император Александр II имел в августе 1863 года с Н. А. Милютиным, Монарх сказал, что не имеет отвращения к представительному правлению, но что только не может дать его полякам, которые бунтуют, не давая его верноподданным русским, а этих он еще не считал зрелыми для конституции. С своей стороны Милютин, будучи сторонником конституции, думал, что прежде приступа к реформам политическим надо окончить реформы административные, а чтобы воспитать страну вести свои дела, надо дать ей практику местного самоуправления.

Прибавим к этому, что в 1863 году, когда речь о Польше была ежедневной и всеобщей, газета «Journal сие St. Pétersbourg» однажды заявила, что «благодушные намерения были обнаружены Его Величеством относительно финляндских Его подданных. Принятые с доверием и благодарностью, они привели к торжественному освящению исторических привилегий Великого Княжества открытием сейма в Гельсингфорсе».

Один из близких к графу Армфельту современников рассказывает, что министр статс-секретарь очень ловко воспользовался сопротивлением, оказанным созыву сейма графом Бергом, и тревогой, вызванной в обществе назначением выборной комиссии. Ссылаясь на них, он склонил Государя к созыву сейма.

6 — 18 июня 1863 года в Царском Селе состоялось Высочайшее повеление о созыве сейма. Оно гласило: «Обратив всемилостивейшее внимание на то, что множество особенно важных и имеющих влияние на развитие дальнейшего благосостояния Великого Княжества Финляндского дел требуют рассмотрения и содействия земских чинов, для получения такого решения, какое Мы ко благу края имеем в виду, и быв уверены, что земские чины Великого Княжества в своих совещаниях о сих важных для отечества делах примут Наши благия намерения с доверием и посвятят себя спокойному и зрелому обсуждению предложенных дел, как того рассмотрение их и общее благо требуют, Мы предписываем и повелеваем открыть общий сейм в Гельсингфорсе 3 — 15 числа будущего сентября сего года». В проекте сего официального оповещения, написанном рукой Снелльмана значилось, что земские чины созываются для совета и решения дел. Редакцию изменил, вероятно, осторожный граф Армфельт.

Созыву сейма, конечно, обрадовались, так как он соответствовал желаниям образованного общества. В Або по этому поводу устроено было празднество. На пир собралось множество горожан. Профессор Шауман в речи выразил чувства благодарности народа Финляндии своему Великому Князю, Императору Александру II, за то, что он исполнил данное им уже ранее обещание.

В вопросе о созыве сейма единственным решающим обстоятельством являлось «великодушие гуманного Государя», хотя ненавистники России, в роде Эм. фон-Квантена, старались дать другое объяснение делу: «Совершившееся восстановление финляндского сейма, — писали они, — отнюдь не является добровольным даром со стороны Царя, а есть следствие особых политических комбинаций в Европе, но, прежде всего, оно последовало в виду настойчивого отпора со стороны Финляндии русскому самодержавию и в виду отказа края одобрить политику Империи по отношению к Польше». Благодаря Квантену, Швеция поверила такому объяснению, и историк наших дней E. Hildebrand повторяет: «Что касается Финляндии, то Императору Александру удалось прекратить там неудовольствие тем, что напоследок согласился на требование финнов созвать финляндский сейм». К сожалению, не одна Швеция восприняла такое объяснение, гармонировавшее с её чувствами к России. Писатель Англии Фрэнсис Генри Скрин также утверждает, что «громкий ропот финляндского сената и народа заставил» Александра II в 1863 году созвать сейм в Гельсингфорсе. К другим выводам иностранцу трудно было прийти, читая о гельсингфорсской демонстрации и видя, что после протеста нескольких сенаторов появляется разъяснение Государя. Перед ними крупные факты, а подробности, разъясняющие дело, остались им неизвестны.

В виду туч на политическом горизонте и необходимости военных приготовлений в Финляндии, имелось намерение созвать чрезвычайный сейм весной 1863 года. Однако, он не состоялся.

По поводу предстоявших выборов сеймовых уполномоченных и сомнения относительно того, что найдутся достойные кандидаты, абоская газета поспешила с определенным советом. «Прежде всего народ Финляндии должен сильно стараться, чтобы страна получила удостоверение о периодических сеймах, собираемых через три или пять лет, чтоб сейм получил право моций, и чтобы в законном порядке за ним признано было право обложения податями и контроль над финансами. В других частях края последовали не менее решительные инструкции уполномоченным. Из Улеоборгской газеты известно, что сеймовым депутатам горожане поручили в Высочайших петициях ходатайствовать о реформе представительного правления, о периодических сеймах, об ответственности министров, о вотировании сеймом бюджета, о финансовом контроле, об устройстве банка и монетного дела посредством сеймовых депутатов, об учреждении финского торгового флага, и полном отделении финляндских войск и дел по обороне от русских». Пока эти петиции не будут отправлены, «не должно давать согласия на чрезвычайные подати». Это много! — восклицает Снелльман. Но можно было бы еще прибавить, — иронизирует он, — выбор президента на три года. В день выборов абоская газета писала: «Исполненный желаний и надежд народ Финляндии сегодня празднует начало эпохи, которая неизгладимо будет начертана в сердце каждого друга родины».

«Финляндия в восторге, ожидая собрания сейма! Еще бы», — писал Погодин. Финляндия деятельно готовилась к предстоящему торжеству, многое нужно было приготовить. Дело являлось для администрации и общества новым, так как единственный сейм (в Борго в 1809 г.) не имел ни законом установленных норм, ни опыта практики или «политической традиции». Власть шведских риксдагов на финляндские ландтаги или сеймы не была полностью перенесена, почему требовалось создать нечто свое, приспособленное исключительно для Финляндии.

Прежде всего, не имелось сеймового устава. Предстояло составить наказ для чинов сейма. Для этого в Швецию командировали чиновника сената. В результате явилось наскоро написанное «Краткое изложение действующих постановлений и принятых обычаев, которые применяются к порядку на сеймах в Великом Княжестве Финляндском». Оно напечатано, как обязательный закон, в сборнике постановлений (1863, № 13) и подписано так: «По Высочайшему повелению: И. Снелльман». Это «краткое изложение» является своеобразной компиляцией из всевозможных старых шведских законов — устава рыцарского дома 1626 года, протокола государственного канцлера 1778 года, королевской резолюции Кальмарской епархии 1728 года, протокола тайного комитета 1789 года и т. п.

Чтобы восстановить в памяти общества прежние шведские порядки, профессор гельсингфорсского университета Русенборг прочел ряд лекций о «Риксдагах». Другой правовед — профессор Иоган Пальмен — издал сборник «основных законов» Финляндии. «Летом 1858 года в Abo Tidningar напечатаны были форма правления 1772 года, и акт соединения и безопасности 1789 года, что привело общество в большое недоумение, а когда в конце того же года дозволено было печатать упомянутые документы, а также и царские удостоверения (regenttörsäkran) Императоров Александра I, Николая I и Александра II под названием «основные законы Финляндии», то на это взглянули как на необыкновенно либеральную уступку со стороны высших властей». 23 сентября (н. ст. 1863 г.) сделался настоящим достопамятным днем для Финляндии, — пишет современник, — в этот день вышел шведский выпуск «основных законов Великого Княжества Финляндского» Пальмена. — Исключая «Fânrika Ståta» Рунеберга, ни одна новая книга не имела такое огромное число покупателей, как эта. Большинство финляндцев накануне созыва сейма имели крайне смутные понятия о сущности основных законов. «В настоящее время, — писал Снелльман, — число мудрецов, то есть знающих основные законы, велико. Но легко сосчитать, многие ли в марте 1861 г. могли говорить о том, что форма правления 1772 года и акт соединения и безопасности 1789 года являлись основными законами края, — многим ли известно было содержание этих законов. Граф Армфельт, барон Шернваль-Валлен и Л. Гартман отвергали право сейма контролировать финансовое управление края. По мнению Л. Ф. Гартмана, — те определения основных законов, которые давали подобное право, «давно уже отменены и лишены значения юридических норм еще во времена шведского владычества». Барон Лангеншельд (и отчасти Снелльман) находил, что правительство вправе делать государственные займы без обращения к сейму. Профессор Нордстрем горячо оспаривал такое заявление.

Предстояло еще составить церемониал открытия сейма. Выработка его шла канцелярским путем. Когда Государю представили проект «церемониального открытия сейма», Его Величество начертал: «Все, что относится до личного Моего присутствия, должно быть сказано условно и оговорен также порядок, если Меня самого не будет, а назначится другое лицо от Моего имени». (9 — 21 марта 1863 г.). Где говорилось (§ 22) о том, что ландмаршалы и тальманы «обращаются к Его Императорскому Величеству со всеподданнейшей речью», рукой Государя отмечено: «ограничиться краткими приветствиями, которые должны быть предварительно представлены в переводе». Церемониал был составлен применительно к открытию сейма 1778 года, сейма в Борго 1809 года, протокола рыцарства и дворянства, введенного при сейме 1800 года, положения о сейме 1617 года и устава рыцарского дома 6 июня 1626 года. На эти законоположения под §§ проекта церемониала сделаны соответствующие ссылки.

Одновременно с выработкой церемониала возникли запросы и сомнения относительно мундиров финляндского дворянства. Сенаторам разрешено было на торжествах открытия сейма быть не в парадных мундирах, коих у них не оказалось, а в вицмундирах, полукафтанах. Дворянам повелено было быть в мундирах, но красный цвет дворянских русских мундиров, на воротнике и обшлагах, Государь разрешил, по докладу Рокасовского, заменить светло-синим. В июне 1863 года Рокасовский просил дозволить, вместо белых брюк, дворянам носить суконные темно-зеленого цвета. Государь ответил: «Правила, существующие для сего в Империи, должны быть соблюдаемы и в Финляндии». (27 июня — 9 июля 1863 г.).

Но главное внимание во время всех приготовительных действий обращено было, конечно, на проект тронной речи, так как руководители дела отлично понимали, что дальнейшая участь сеймов в значительной мере будет зависеть от царского слова.

«Скоро мы будем иметь случай устно беседовать как о тексте тронной речи, так и о вопросе относительно финского языка», предупреждал Шернваль-Валлен письмом Снелльмана». В июне 1863 года Шернваль-Валлен побывал в Гельсингфорсе, привезя с собой первоначальный набросок речи. Он советовался с Снелльманом об её редактировании. Снелльман добивался того, чтобы в речь были включены обещания о периодичности сеймов, о праве законодательного почина земских чинов, а главное — о расширении прав самообложения, т. е. права определения косвенных налогов и таможенного тарифа. «Нет ничего гибельнее для правительства, — значится в записке Снелльмана, — как притворяться либеральным, а на деле опасаться свободы».

«Был у меня Шернваль-Валлен с наброском к тронной речи, — читаем в воспоминаниях Снелльмана. — Она содержала в себе уже разные концессии, кроме расширения права налогов, которое я желал, чтобы было внесено, периодические сеймы и, как мне думается, право моций».

Снелльман, как он сам признавался, усердно занялся составлением проекта Высочайшей речи, который в общем был одобрен. Понятно, значится в его воспоминаниях, что каждый пункт был проверен в Петербурге и, вероятно, по частям представлен для Высочайшего утверждения. Среди оставшихся после него бумаг, — пишет Т. Рейн (II, 160), — имеется этот проект, довольно близко подходящий к Высочайшей речи. Более крупное различие заключается в добавлении слов: «с Моей стороны не было сделано ничего, что могло бы нарушить согласие, которое должно существовать между Государем и народом». Эти слова, — по уверению Рейна, — были добавлены самим Императором. Другое добавление заключалось в том, что Монарх давал обещание расширить право земских чинов по обложению.

Письма, сохраняющиеся в архиве статс-секретариата (1864, № 30), также указывают, что Снелльман состоял в это время советником графа А. Армфельта как по общему направлению дел, так и по выработке текста тронной речи. Финский текст речи устанавливали совместно Снелльман и профессор Альквист. Проектированная речь, внушал Снелльман графу Армфельту, один из красивейших документов («Det är i sanning ett det vackraste dokument»). «Если, однако, — прибавляет он, — пропадет обещание о праве моций, то он (документ) будет испорчен... Если же останется обещание о периодичности сеймов, то отпадет последний повод криков и шумов». То и другое обещание вошли в речь в весьма определенных выражениях.

Кроме Снелльмана и Армфельта, к участию в составлении проекта тронной речи были привлечены «герой бриллиантовых перьев» князь Горчаков и чиновник министерства иностранных дел из евреев Гамбургер. Судя по делу статс-секретариата, речь вырабатывалась долго, и дважды проект её представлялся Государю. Видимо, что почва осторожно нащупывалась и исследовалась графом Армфельтом, и в конце концов в речи создалось заявление о том, что «принцип конституционной монархии» вошел в нравы финского народа.

31 августа Государь отплыл из Кронштадта и заехал в Выборг, где был встречен громадным стечением народа.

На пристани красовалась арка с надписью: «Приветствуем нашего возлюбленного Повелителя». Бургомистр поднес хлеб-соль и произнес немецкую речь. Губернатором был генерал-майор Индрепиус. Государь посетил православный собор; затем следовал парад. Государь принял приглашение барона Николая и посетил его поместье Монрепо. При приеме разных чинов, один крестьянин выразил по-фински чувства привязанности и преданности Его Величеству за милость Монарха и присовокупил, что финны торжественно объявляют, что все зловредное, наносимое с запада, не поколеблет их чувств любви и долга к своему возлюбленному Монарху.

Из Выборга Государь проследовал в Фридрихсгам, где состоялся парад нейшлотского полка и осмотр кадетского корпуса, который содержался практично, просто и хорошо. На «Штандарте» Он продолжал путь до Гельсингфорса. При отплытии кадеты спели «Боже, Царя храни» и «солдатскую песню».

2 — 14 сентября 1863 года Император прибыл в Гельсингфорс. Его сопровождали министр двора Адлерберг 1, министр иностранных дел князь Горчаков, военный министр Д. Милютин, морской министр Краббе, шеф жандармов князь Долгоруков, командующий главной квартирой граф Адлерберг-2, генерал-адъютант Ламберт-2, контр-адмирал Аркас и лейб-медик Каррел. Потом вызваны были еще Великие Князья Александр, Владимир и Алексей Александровичи и Николай Константинович.

По приезде Государь посетил сенат и университет. Обращаясь к профессорам, он сказал: «С удовольствием вижу себя между вами, господа, в месте, напоминающем мне то время, когда Я был канцлером университета. Я рассчитываю на ваше усердие к образованию юношества. Надеюсь, что вы образуете молодых людей трудолюбивых, верных и преданных, которые, служа своему краю, будут помнить, что они принадлежат к великой семье русских, русских Императоров». Ландмаршалом Государь назначил генерала И. М. Норденстама, тальманами: духовенства — архиепископа Эдварда Вергенгейма, горожан — полицейского бургомистра в Выборге Роберта Исидора Эрна и крестьян — крестьянина Августа Мекипеска.

Входя в зал, где тальманы присягали, Государь по-русски выразил надежду, что генерал-лейтенант Норденстам оправдает оказанное ему доверие. «Sire, — ответил ландмаршал, — mon devoir est de justifier la haute et gracieuse confiance de Votre Majesté (Государь, мой долг оправдать высокое и милостивое доверие Вашего Величества).

«Настал желанный день; его солнцем был Александр II («Den bidade dagen kom, och Alexander II var dess sol»)».

Открытие сейма (6 сентября) было обставлено весьма торжественно. Из орудий, поставленных на пристани, произвели стрельбу. До Николаевского собора Государь, одетый в мундир финского стрелкового батальона, проехал верхом. В соборе Он занял особое кресло и выслушал проповедь, произнесенную на шведском и финском языках, а затем благодарственный молебен. Из собора Государь последовал во дворец, где находился тот же трон, который из Москвы доставлен был в г. Борго (в 1809 г.). Громко и ясно Государь прочел следующую речь на французском языке, текст которой был ему подан графом Армфельтом.

«Представители Великого Княжества Финляндского! Видя вас собранными вокруг Меня, считаю Себя счастливым, что могу осуществить Мои желания и ваши надежды.

Я давно уже обращал внимание на ряд вопросов, которые последовательно были возбуждаемы и касались самых существенных интересов края. Решение этих вопросов отлагалось, так как для того требовалось участие сейма. Высшие соображения, оценка которых принадлежит Мне, не дозволили Мне собрать представителей четырех сословий Великого Княжества в первые годы Моего царствования. Тем не менее, Я принял во время некоторые приготовительные меры, ведущие к этой цели, и так как ныне обстоятельства не требуют дальнейшей отсрочки, то Я созвал вас, для соучастия в деле, выслушав предварительно мнение финляндского Моего сената о проектах законов и некоторых административных мерах, которыми вы займетесь в течение нынешней сессии. Имея в виду важность этих, законов и мер, Я поручил комиссии, составленной из лиц, облеченных доверием народа, рассмотреть их предварительно. Гласность, которая была допущена относительно прений комиссии, могла уже заранее ознакомить вас с тем, что составит предмет ваших суждений, и вы могли обдумать вполне эти проекты, сообразуясь с общественным мнением и потребностями края. По этой причине, не смотря на значительное число и важность проектов, вы будете иметь возможность рассмотреть их окончательно в установленное законом время.

Отчет о положении финансов, который будет вам сообщен, докажет, что государственные доходы всегда были достаточны для покрытия текущих расходов и что значительное увеличение косвенных налогов, свидетельствующее об общественном благосостоянии, дозволило приложить более значительные средства к развитию материальных и нравственных сил края. Я разрешил правительству Великого Княжества Финляндского заключить займы единственно для того, чтобы удовлетворить потребностям, выказавшимся в последнюю войну и покрыть издержки по сооружению железной дороги между Гельсингфорсом и Тавастгусом.

Отчет о расходовании этих займов, который также будет сообщен вам, покажет, что нынешние доходы государства достаточны для погашения этого долга с процентами. При всем том, Я желаю, чтобы впредь ни один заем не был заключен без участия сейма Великого Княжества, исключая только внезапного нашествия врагов или другого непредвиденного общественного бедствия, которые побудили бы Нас уклониться от этого.

Новые налоги, предлагаемые Мной сейму, клонятся к тому, чтобы осуществить различные меры, предназначенные к умножению благосостояния края и к процветанию народного образования. Вам предстоит решить вопрос о том, в какой степени эти меры настоятельны и в каких размерах они должны быть осуществлены.

Многие постановления коренных законов Великого Княжества оказываются несовместными с положением дел, возникшим после присоединения этого княжества к империи; другие страдают недостатком ясности и определенности. Желая исправить эти недостатки, Я имею намерение поручить составление проекта закона, который, заключая в себе пояснения и дополнения к этим постановлениям, предложен будет на рассмотрение последующего сейма, который Я предлагаю созвать через три года. Оставляя неприкосновенным принцип конституционной монархии (le principe monarchique constitutionel), вошедший в нравы финляндского народа и запечатлевший все законы его и учреждения, Я желаю расширить в этом проекте право, принадлежащее уже сейму, — определять размер и количество налогов, равно как и право предлагать проекты законов, которым пользовался сейм в прежнее время, причем Я оставляю за Собой инициативу во всех тех вопросах, которые будут касаться изменений коренного закона.

Вам известны Мои чувства, вы знаете, как желаю Я счастья и благоденствия народов, вверенных Моему попечению. С Моей стороны не было сделано ничего, что могло бы нарушить согласие, которое должно существовать между Государем и народом.

Я желаю, чтобы это согласие послужило и впредь залогом благоприятных отношений, установившихся между Мной и честным и верным финляндским народом. Оно будет могущественно содействовать благосостоянию края, столь близкого Моему сердцу, и послужит для Меня новым побуждением созывать вас в определенные сроки. Вам, представители Великого Княжества, предстоит доказать достоинством, умеренностью и спокойствием при суждениях, что в руках народа мудрого, готового действовать за одно с Государем, с практическим смыслом для развития своего благосостояния, либеральные учреждения не только не опасны, но составляют залог порядка и благоденствия.

Объявляю заседания сейма открытыми».

Речь эта тут же была графом А. Армфельтом прочтена на шведском и финском языках и в печатных экземплярах роздана присутствующим.

Отвечая на эту речь, ландмаршал сказал, между прочим, по-шведски: «Край с радостью видит, что правительственные начала развивались в духе времени и согласно особенностям Финляндии».

Вечером все освещено было иллюминационными огнями. В гавани на одном пароходе в каждом люке красовалось по яркой букве, составивших вместе имя «Александр», на другом пароходе между мачтами висел колоссальный вензель «А» с императорской короной. Студенты, в числе 400, устроили факельное шествие и у дворца пропели «Вортланд». Затем состоялся блестящий бал, для чего железнодорожный вокзал преобразован был в огромный зал, вместивший 2.000 приглашенных. Потолок убрали цветами; одну стену украсили гербом Финляндии, другую — вензелем и императорской короной. Музыка исполнила «Боже, Царя храни!», а затем финляндский «Наш край». Великие Князья много танцевали.

На балу Государь оказал особое внимание Марии Линдер; он долго беседовал с ней и, заметив, что у неё есть что-то невысказанное, просил ее без опасения выразить свою мысль. Она воспользовалась случаем и сказала: «Большая снисходительность Вашего Величества и доброта дают мне смелость высказать мне большую просьбу, — которую иначе я не могла бы выразить, — просьбу, с которой быть может еще никто не осмелился обратиться к вам, Государь! Я не о себе хлопочу, я говорю о тех многих тысячах, которые находятся в таком же положении, как я. Вы освободили миллионы от цепей рабства, снимите их также с совести. Государь, дайте России свободу совести[11]». Пораженный Император на минуту задумался.

На другой день после открытия сейма, Аврора Карловна Карамзина (урожденная Шернваль-Валлен, а по первому браку супруга Павла Демидова) имела, счастье принимать у себя, в имении Трескъенда, венценосного главу России. Государь однажды обещал побывать у неё, во время своего приезда в Гельсингфорс, и теперь исполнил свое слово. Карамзина приняла Императора, с редким великолепием. После завтрака последовала охота, а затем обед, бал и роскошная иллюминация. Для охоты она приказала привезти из Германии, Эстляндии и Лифляндии в большом количестве диких, хищных и иных зверей, — кабанов, лисиц, зайцев и фазанов, — которые были выпущены в прилегающем оцепленном лесу. Стол изготовлялся представителями известной парижской фирмы (Chenet), которая выслала своих поваров и свои вина. Из имения Государь ночью возвращался в Гельсингфорс по почтовой дороге (в 18 верст), которая была освещена двойным рядом плошек и факелов, бросавшими свой розовый отблеск также на массы народа, ликовавшего при виде обожаемого Монарха.

На следующий день в Гельсингфорсе во дворце дан был обед земским чинам, на котором министр двора граф Адлерберг предложил тост за Государя, принятый обычным громким «ура» под звуки русского гимна. Государь выпил за благоденствие Финляндии, после чего сыграли «Vårtland».

День открытия сейма отмечен яркими буквами в истории Финляндии. Такие события не часто повторяются в истории народа. Речь Монарха повсеместно была встречена с чувством глубокого удовлетворения. Орган либеральной партии «Helsingfors Dagblad» говорит по поводу её: «Высочайшая речь полна достоинства, красива и либеральна. Она радует нас, как доказательство того, что наш Монарх открыто становится на одинаковую с нами конституционную точку зрения, не только признавая за нами наши на следственные права, но и обещая нам дальнейшее развитие в свободном направлении. Представитель городского сословия Эрн (Örn) сказал русскому корреспонденту, что «тронная речь, удовлетворяя нашим самым задушевным желаниям, далеко превзошла наши ожидания, как ни много мы ожидали от благости Государя». Речь Государя, в оценке современных нам писателей, является одним из счастливейших моментов новейшей истории Финляндии. Долговременная тягостная неизвестность относительно полной сохранности конституции исчезла и открылся путь к конституционному развитию и благотворному прогрессу, при совместном доверчивом труде Монарха и народа.

В абоской газете (№ 111, Abo Uncl) помещена телеграмма (от 6 — 18 сентября) крупным шрифтом: «Сегодня Его Величество открыл риксдаг». Оригинально отпразднован был день открытия сейма в г. Вазе. Там устроили, между прочим, особую батарею и произвели салют в сто один выстрел.

Торжество Финляндии, по случаю открытия сейма, русские считали также своим торжеством. Все газеты, исключая «Московских Ведомостей», были в восторге и приветствовали сейм, как радостное для России событие. «Событие приветствовалось почти всеми нашими журналами с радостью», удостоверяет также хроникер «Отечественных Записок». «Оно весьма знаменательно для нас и для всей Европы в том отношении, что показывает меру тех преимуществ и прав, которыми могут пользоваться, под русским скипетром, завоеванные нами провинции, когда они ведут себя смирно. Финляндия испытала на себе великодушие и гостеприимство русского владычества, искони благосклонное к покоренным его иноземцам»... И. С. Аксаков писал: «Наконец в Финляндии сейм, — сейм так давно желанный, жданный и обетованный! Финляндия ликует и празднует, и Россия искренним сердцем радуется вполне законной и светлой радости честного, трезвого, здорового финляндского населения... Это событие, т. е. сейм, произведет, конечно, сильное действие на общественное мнение Европы и докажет ей, как спокойно и свободно могут жить и благоденствовать под покровом России даже совершенно чуждые ей народности, если только их развитие совершается не в духе вражды и ненависти к России... Как мало стремления у нас, русских, обрусить не русских. Напротив, России можно сделать упрек именно в том, что она слишком легко допускала к себе пропаганду иноземную». И действительно, «мы должны надеяться, — продолжал Аксаков, — что финляндский сейм обратит, наконец, внимание на положение русских в Финляндии и даст им возможность пользоваться правами, предоставленными коренным финляндцам».

Последствия открытия сейма оказались двоякими. Призыв народного представительства явился весьма благотворным для материального и духовного развития Финляндии. Но, с другой стороны, речь, которой был открыт сейм, «сильнее всяких мер вела к обособлению Финляндии, она была источником дальнейших стремлений финляндцев к отделению от России», как тогда определил её значение современник. Необъяснимым остается, почему она была произнесена на французском языке. Государь не знал местных языков края. Но Государь являлся представителем Империи и потому, казалось, русский государственный язык более соответствовал месту и назначению, так как Финляндия была и оставалась составной и неразрывной частью России и, кроме того, в числе слушателей было более лиц, понимавших русский язык, чем международный французский. Ответные благодарственные речи были произнесены: представителями дворянства и горожан по-шведски, архиепископом — по-французски и от имени крестьян — по-фински. Получилась пестрая смесь языков. Впоследствии все речи от Высочайшего имени, при открытии и закрытии сеймов, стали произноситься на русском языке; но случалось, что ответы на них иногда произносились на иностранных языках.

Заключительные слова речи Государя о том, что финнам предстоит доказать пользу либеральных учреждений, не прошли, конечно, незамеченными в России, где в органах известного направления возбудили «особенную радость и надежды».

Русская печать надеялась, что открытие сейма несколько ослабит озлобление Запада. «Неужели этот акт не избавит русское правительство от этикеток византийского и коварного». Нет, не везде. Печать Швеции открыла свои столбцы для злобного заявления (Бакунина) о том, что те, кто читал тронную речь, произнесенную в Гельсингфорсе, поняли дурную шутку, пущенную в обращение в последнюю половину девятнадцатого века, «о конституции без свободы». Финны поняли эту прозрачную игру. Они знают, что за все, происшедшее у них, они обязаны благодарить внутренние беспорядки, которые угрожали целости государства, но прежде всего — польское восстание: благодаря им, они сделались предметом фальшивой лести (falska smekningar).

Так как уже второй раз в русской истории, с высоты престола, в Высочайшей речи, обращенной к народным представителям слышалось заявление о благотворности конституционных учреждений, то естественно, что речь Александра II к финляндскому сейму, подобно речи Александра I к варшавскому сейму в 1815 году, была принята в России за обещание земского собора, а сопоставление её с депешей 14 апреля (1863 года) русскому послу в Англии заставляло ожидать местных выборных учреждений, как первого к тому шага. В депеше канцлера князя Горчакова, адресованной русскому послу в Англии, в ответ на предложение английского правительства восстановить польскую конституцию 1815 года, князь Горчаков высказал мысль, что конституция 1815 года не есть единственно возможная форма правительства, что государства по пути к конституции должны проходить много степеней, что система постоянного развития была применяема (в России) ко всем отраслям общественной деятельности и существующим учреждениям. «Система, принятая нашим Августейшим Монархом», — заканчивал депешу канцлер, заключает в себе зародыш, который должен быть развит временем и опытом, она имеет своим назначением привести к административной автономии, на основании провинциальных учреждений, бывших в Англии исходной точкой и основанием величие и благоденствия».

Год созвания сейма может считаться поворотным пунктом в новой истории Финляндии. «Бессеймовый» или административный период финляндской истории окончился. Получив сеймы, Финляндия обрела главнейшее условие своей внутренней самостоятельности. Финляндцы получили новую форму в устройстве управления своего края, и они сумели наполнить ее живым содержанием. Они не потонули в пустых словопрениях или бесцельных выходках, звонкие фразы у них не заступили места мыслей и убеждений, нахватанное из поверхностного чтения не заменило для них продуманного знания. «Опасались, что депутаты недостаточно подготовлены к парламентской деятельности, но исход сейма показал, что представители народа хорошо понимают интересы своего края». Депутаты занялись тем, чего требовала. от них родина для улучшения её духовного и материального быта. Члены сейма рассматривали и совершенствовали внесенные правительством законопроекты и подняли несколько существенных вопросов. Ими руководили сознание долга и любовь к своему краю. Сеймовая реформа вскоре проникла все бытие края. Сейм приобрел общее уважение, доверие и авторитет. Без участия сейма, по их понятиям, не должен был создаваться ни один сколько-нибудь серьезный закон. Решениям сейма, край беспрекословно подчинялся. Администрация и некоторые более энергичные деятели продолжали еще проводить то одно, то другое постановление помимо земских чинов, но все это составляло уже исключение из общего правила и в главной массе рассмотренных сеймом дел.

Дальнейшая история Финляндии в существенных своих проявлениях совпадает с сеймами. Сеймы явились главнейшими этапными пунктами развития местной культуры. Общий обзор сеймов приводит к выводу, что в их деятельности во всем лежит печать «практического разума» земских чинов. Между правительством и представительством (вплоть до 1890 года) серьезных конфликтов и недоразумений почти не возникало. Сейм, естественно, стремился к расширению своей власти, желал подчинить своему контролю всю администрацию, но он шел к намеченной цели преимущественно легальными путями, без насилия и угроз. Всякое намерение правительства, имевшее целью благо Финляндии, всегда могло рассчитывать на сочувствие и содействие земских чинов.

Всем сословиям отведены были помещения в рыцарском доме, который предназначался только для дворянства, но за неимением других удобных мест, служил теперь приютом для всего сейма. Здание рыцарского дома возведено было за несколько лет перед тем на средства этого сословия, при пособии от казны.

На первом же сейме все сословия объявили, что работы их будут производиться гласно.

По предложению духовенства, состоялось учреждение общего клуба для всех членов сейма, чтобы более сблизить между собой все четыре сословия, так как по сеймовому закону они объединены весьма слабо только общими комитетами и конклавами или конференциями тальманов.

С открытием сейма в Гельсингфорсе появились две небольшие еженедельные газеты на финском языке баснословной дешевизны: «Дневник» (Päivätar) и «Народная газета» (Kansakiirnan Lehti). В них помещались почти исключительно статьи, относящиеся до Финляндии. Главная цель их — развить в крестьянах охоту к чтению и дать возможность быть в курсе всего того, что делается в их отечестве.

На обсуждение земских чинов было передано 48 Высочайших предложений. Они касались почти всех отраслей законодательства и многих важных финансовых мероприятий. Сейм работал крайне медленно. Причин тому было много. Земским чинам предстояло разобраться в неясности и запутанности законов о формах заседаний. В тихом ходе сеймовых занятий сказались затем флегматический характер народа, его неопытность в новом для него деле, крайняя педантичность некоторых депутатов и необходимость вести иногда заседания на двух языках. Как пример финляндской педантичности, «Русский Инвалид» (1863 года, № 246) выставил тот факт, что в дворянском сословии более двух часов толковали о стульях, поставленных не в указанном законом порядке. Но затем, когда несколько разобрались в формальностях внутреннего распорядка, занятия сейма пошли успешнее. Ни в одном из сословий не обнаружилось недостатка в лицах, способных с знанием дела участвовать в прениях и в решении самых разнообразных вопросов.

От 1,600 дворян на сейме было 148 представителей, от 2,928 членов духовного сословия имелось 32 депутата; 8,413 избирателей-горожан прислали 39 своих членов, а 727,417 крестьян получили право отправить только 48 чел. Не имело вовсе представителей 88,664 мужского населения (а считая женщин всего 183,538). Несостоятельность действовавшего тогда закона о представительстве является, таким образом, очевидной. Этим объясняется подача на первом сейме значительного числа петиций о необходимости изменения сего закона. Но, помимо указанного, имелся еще один довольно значительный пробел. Коренное население Финляндии составляют лютеране и православные; последних считалось до 48,000 — цифра, довольно почтенная при тогдашнем населении в 1,700,000 жителей. В Финляндии имелись: православный епископ и «пробстские[12] округа», но мы не видим, чтобы на общий сейм явилось духовное лицо от православного населения, равно не находим, чтобы кто-либо был избран из православных от городского или крестьянского сословия. «Мы слышали, писала газета «День» (1863 года, № 47), что некоторые города избрали из своей среды православных депутатов, но таковые не были приняты на том основании, что настоящий сейм созывается по статуту 1772 года, где не обозначены православные в числе жителей Финляндии». Между тем на обсуждение сейма предложены были вопросы «об улучшении нравственных и материальных средств существования церквей и духовенства в Финляндии».

Желая иметь все свое собственное и отдельное, земские чины весьма настойчиво обрезывали все малейшие нити, которые могли сблизить и связать дела Финляндии с делами России. С русской администрацией они не желали соприкасаться, иметь общие учреждения с Империей они избегали, содействовать распространению среди своих сородичей, путем закона, обязательного знания русского государственного языка они не были склонны. Как только речь заводилась о соприкосновении с Россией, внимание земских чинов, общественных деятелей и местной печати удваивалось, и они дружно напрягали всю свою изобретательность, чтобы остаться особняком, вне малейшей зависимости от русских законов, властей и лиц.

На первых же заседаниях дворянство хотело отказать трем своим сочленам в праве совместно участвовать с ними в одной палате только потому, что они состояли на русской службе. Правда, среди дворян по этому вопросу не оказалось полного единогласия. Одни отстаивали финляндские права состоявших на службе в России, другие — горячо их отвергали. Фон-Кнорринг заявил: устав о рыцарском доме от 6 июня 1626 года (§ 12) и устав о привилегиях рыцарства и дворянства (§ 32), оба согласуются в том, что если шведский дворянин поселится заграницей, под властью какого-нибудь принца, или государства или господства, которые находятся в дружеских отношениях с его прежним монархом, то он лишается права заседания и голоса в рыцарском доме. Поступок, который, таким образом, лишает дворянина права принимать участие в заседаниях рыцарства и дворянства, сводится к тому, что он поселился заграницей и остался под властью другого, а не князя собственной страны. Из упомянутого устава не видно, чтобы Швеция, в то время, когда издавался устав о рыцарском доме, находилась в личной унии с какой-нибудь другой страной (Финляндией?), в какой теперь находится Финляндия с Россией. В законе, — продолжал Кнорринг, — я особенно подчеркиваю слова принц, государство и владычество, потому что главным образом это обстоятельство, т. е. нахождение под властью чужого властителя-князя, и лишает человека гражданских прав в его отечестве. — Между финскими и русскими подданными проведена резкая черта и последние не могут пользоваться правами гражданства в Финляндии, без особого на то соизволения Его Величества. Право же финских уроженцев, хотя и поселившихся в России или служащих там, считаться финскими гражданами, напротив, неоспоримо. Они могут быть землевладельцами в Финляндии и, в качестве их, пользоваться всеми гражданскими правами, которые дает право землевладения. Одним словом, они равноправны с другими финскими подданными. На этом основании и, в виду того, что гг. Уггла и фон-Шанц — финские дворяне и родились от финских отца и матери, а также хотя по своей службе и не живут в стране, не подвластны чужому монарху, а служат верховному государю, который есть также и великий князь страны, и так как еще не имеется действующего, определенного и ясного закона, который лишал бы вне Финляндии живущих финских дворян права голоса в рыцарском доме, — а указанные пункты закона не должны быть истолкованы в этом направлении, — то я прошу рыцарство и дворянство одобрить просьбу и соизволить выдать вышеупомянутым господам билеты на право заседаний (inträ-despolett) в сословии рыцарства и дворянства.

Пиппингшельд возражал. «Дворянин, который не только служит чужому государству, — говорил он, — но и ради каких-нибудь своих интересов поселился в чужой земле, ни под каким видом не может заседать или иметь право голоса в финском рыцарстве, о чем ясно свидетельствует устав рыцарского дома (п. 12). — Как неопровержимо то, что Финляндия и Россия составляют одну державу (rike), также неопровержимо и то, что они составляют отдельные государства (stat)».

Другие ораторы обратили внимание на то, что постановление о рыцарском доме составлено тогда, когда нельзя было ни предвидеть, ни даже подозревать этого исключительного положения, в котором очутилась Финляндия в её отношении к России. Третьи исходили из того положения, что в каждом «конституционном государстве» всем гражданам предоставляется право через посредство своих представителей участвовать в издании тех законов, которым они должны повиноваться, и в наложении тех налогов, которые они должны нести. Следовательно, по их мнению, только те финляндцы могли пользоваться правом представительства, которые соответствовали указанным условиям. Лица же, подчиненные в каком-либо отношении иным, не финским, законам, не могут заседать на сейме.

Так как прения по рассматриваемому вопросу продолжались долго, то русские газеты успели принять участие в деле, близко касавшемся России. Хорошо осведомленный тогда о ходе прений на сейме «Русский Инвалид» (1863 г., № 263) сейчас же подал свой голос. Рождалось опасение, — писал он, — что такое правило отнимет представительство не только от финляндцев, служащих в России, но и от финляндцев, находящихся на русской службе, но постоянно живущих в Финляндии, так как они, по своим служебным обязанностям, подчинялись в известных случаях русским, а не финским законам. Иначе говоря, постановление это отымало право представительства и от офицеров финских войск, так как для них приказы русского военного министра в известных случаях составляли закон, хотя финляндцы не допускают подобной мысли, считая, что финские войска подчинены одним только финским законам.

Вопрос осложнялся, и на него было установлено несколько разных воззрений. Небольшая группа дворян (барон Мунк, Троиль и флигель-адъютант Эрнрот) находила несправедливым лишать права представительства лиц, находящихся в русской службе и имеющих в Финляндии недвижимую собственность. В своем особом мнении барон Мунк, между прочим, писал: «Такое постановление слишком тяжело падет на тех из наших соотечественников, которые состоят на русской службе и которые по политическому положению страны почти обязаны служить вне пределов отечества, а следовательно должны подчиняться законам русским, а не финским». А потому Мунк считал «несправедливым, в особенности по отношению к владельцам недвижимых имуществ, платящим повинности по имению, лишать их права представительства, принадлежащего им по рождению и подчиненных по владению недвижимой собственностью финским законам, а русским — лишь по своим служебным обязанностям». Указанная группа дворян, ухватилась за недвижимую собственность. Лица же, не имевшие недвижимости, но в то же время состоявшие на русской службе, лишались права представительства. Создавалось новое неравенство положений, так как финские чиновники, тоже не имевшие недвижимой собственности, не лишались, однако, этого права. Правда, что финских чиновников (по новому тогда закону) имелось в виду обязать платить личные налоги; но такое же обязательство легко было распространить и на лиц, находившихся на русской службе, чтобы «пуговицы на их мундирах без финского льва», не лишали их большего политического права.

Во время прений было сделано несколько предложений. Между прочим, одни желали, чтобы «дворянин, обязанный в верности и верноподданности другому правительству, но не тому, которому подчинено великое княжество Финляндское», «если ни в каком отношении не подчинен финским законам», должен быть лишен права представительства. Другие, взяв за основание положение, что в издании законов и в определении налогов могут участвовать лишь лица, повинующиеся этим законам и несущие эти налоги, предлагали формулировать текст постановления так: «дворянин, обязанный иностранному правительству в верности и верноподданности, или, по каким-либо другим причинам не подчиненный финским законам и не платящий податей», лишается права представительства. Иным хотелось установить просто известный срок для нахождения «вне пределов отечества».

«Московские Ведомости» усмотрели проявление сепаратизма в этом стремлении дворянства предоставить права представительства одним лишь чисто финским гражданам и считать Россию чужим иностранным государством. Московская редакция советовала дворянам Финляндии менее говорить о своей самостоятельности, помня, какую огромную силу составляет другая сторона (Россия) в этом деле. Некоторые финляндцы настолько «возмутились» воззрениями русской газеты, что принялись полемизировать с ней в сеймовых дебатах. Главный директор медицинской части Ф. Виллебранд просил слова, чтобы торжественно протестовать против «Московских Ведомостей» и при этом сказал: «Физической силе мы противопоставим иную силу — силу закона. Закон наша единственная защита, наш единственный оплот».

Прения велись иногда с большой горячностью. Несколько членов (Борн и др.) демонстративно покинули даже зал заседания. Часть дворянства лишала своих сочленов права представительства только за то, что они носили военный или гражданский мундир, ставя их наравне с лицами, совершившими бесчестный поступок. По отношении к трем финляндским дворянам (Шанцу, Уггла и Вруну) сословие большинством 74 голосов против 34 постановило допустить их к заседаниям, но с условием, чтобы это постановление не имело силы при открытии будущего сейма. Достойный ответ на те ограничительные правила, которые вырабатывались по поводу сего случая, дворяне получили в царской речи при закрытии сейма. По мнению графа Армфельта, члены сейма, в вопросе о допущении на заседания лиц русской службы, показали лишь свою бестактность.

Вопрос о дворянстве долго не сходил с очереди на первом сейме. Еще в 1860 году по Высочайшему повелению выработан был проект нового уложения для рыцарского дома. В начале сейма (1863 г.) этот проект передан был для обсуждения дворянскому сословию. Затем А. Б. фон-Вейсенберг внес мемориал, предлагая подать петицию о том, чтобы дворянство впредь получило право отправлять на сейм доверенных лиц, избранных всем сословием. Этим путем Вейсенберг надеялся добиться полной гарантии того, что представители сословия будут состоять из лиц способных и вполне соответствующих своему назначению и вместе с тем будут иметь случай вполне отдаться тем делам, которыми занимаются на сейме, тогда как, по существовавшему порядку, каждый старший в дворянском роде имел право заседать на сейме, вне зависимости от своих способностей и призвания. Петиция не встретила поддержки.

Большой интерес вызвал Вейсенберг, предложивший дворянам подать всеподданнейшую петицию о разрешении сословию отказаться от своих привилегий. По счету их было много, но, по существу, они сводились к обстоятельствам более или менее второстепенным. Права и преимущества дворянства были утверждены за ними коренным законом 1723 года и сводились к следующему: дворянин имел преимущество на известного рода должности (при дворе королей), право посещать чужие края для изучения наук и свободных искусств, служить у чужих государей, право быть арестованным за известные уголовные преступления в приличной комнате, быть судимым гофгерихтом (судилище высшей инстанции), на основании права, называвшегося jus patronatus, замещать должности главных пасторов; право на владение известного рода имениями, почти свободными от налогов и повинностей; право на владение в городах домами, не подлежащими никаким почти городским повинностям; право учреждать в городах мануфактуры, оптовую торговлю; право производить рыбную ловлю в открытом море и завладевать выкидками с моря и т. п.

Из речей, посвященных дворянским привилегиям, выделилась речь фон-Кнорринга. Она произвела сильное впечатление на дворянское сословие и принята была ими с особенным одобрением. Оратор, исчислив наличные привилегии дворянства, нашел их до чрезвычайности ничтожными, и говорил, что сословие, отказываясь от них, не принесет себе никакого особенного ущерба, а следовательно, не делает и великого подвига. Большая часть из привилегий такого свойства, что 200 лет тому назад они действительно могли иметь значение, но, при новом устройстве общества, они сделались либо смешными, либо тягостными для самого сословия, почему оно ими не пользуется. В отказе дворянства от своих привилегий важно не то — приносит ли оно своим отказом великую жертву отечеству, а важен принцип, мысль, подающая надежду, что за примером дворян последуют духовенство и бюргеры, и все народонаселение Финляндии будет пользоваться одинаковыми правами, разделяясь на классы лишь по образованию.

Господин фон-Кнорринг сказал, подхватил другой оратор (К. Ф. фон-Виллебранд), что оставшиеся привилегии так ничтожны, что не стоит о них и говорить. Прекрасно! Тем более оснований имеется отказаться от них. Здесь речь идет о справедливости, дворянские же привилегии в высшей степени несправедливы. они насильственно присвоены дворянством в то время, когда это сословие одно занимало важнейшие места в обществе и могло диктовать себе привилегии, без согласия на то риксдага. В то же время мы видим, что остальные сословия уже в течении двухсот лет постоянно восстают против этих ненавистных привилегий. Справедливость — главная наша цель, общественное же мнение уже заклеймило привилегии как несправедливость.

Казалось, что речи ораторов, принятые с большим одобрением, повлияли и привели к согласному с их желанием решению, а между тем решение оказалось противоположным. Главная причина та, что дворянство, в отказе от своих привилегий, видело не важность отказа, а принцип его. И так как петиция принята была лишь двумя классами дворянства и то с перевесом одного голоса, Рокасовский полагал дело оставить без последствий. Так Государь и решил.

Работа первого сейма была не безрезультатной. Важнейшие в социальном отношении привилегии дворянства заключались в исключительном праве дворян владеть дворянскими усадебными имениями, освобожденными от поземельных повинностей и в подсудности гофгерихту тяжких преступлений, совершенных дворянами, а также гражданских между ними тяжб. Главное из этих преимуществ было отменено: законом 1864 г. всем финляндским гражданам, без различия звания и состояния, предоставлено право приобретать эти дворянские усадебные имения.

Другим важным улучшением в праве владения и распоряжения податной или скатовой поземельной собственностью явился закон 19 декабря 1864 года, которым разрешено землевладельцу уступать из своего владения другому лицу, на праве полной собственности, и притом в виде самостоятельного имения, такой участок, который был бы достаточен для обеспечения в обыкновенные годы семьи из трех взрослых работников, с условием, чтобы и сохраняемый владельцем участок имел подобную же ценность.

На том же сейме 1863 года, попытались коснуться привилегий духовенства, но без всякого успеха. Петиция доктора Хейкеля сводилась к освобождению духовного сословия от всех вещественных знаков отличий и от титулов, в виду того, что подобные награды непристойны духовенству, для которого единственной наградой должны быть любовь ближних и спокойствие собственной совести. Петицию сословие не приняло. Еще большую неудачу потерпела петиция Бейрата об отторжении имений от духовенства и назначения, взамен имений, жалованья. Петиция эта была забаллотирована почти единогласно (26 голосов против двух), до такой степени она не понравилась духовенству. Таким образом, наименьшим изменениям подверглись привилегии духовенства. Эти привилегии как видно доставляли лютеранской церкви и духовенству обеспеченное положение, а потому сохранение их в силе не являлось отклонением от того пути, на который вступило законодательство в 1863 году, имевшее целью отмену сословных привилегий, на сколько они противоречили равноправности всех граждан.

В дворянском сословии была прочтена петиция о необходимости составить благодарственные адресы русскому и шведскому народам за их пожертвования, сделанные в предыдущем году, во время голода в северной Финляндии. «При обсуждении этого вопроса были высказаны некоторые совершенно неуместные суждения о том, что такой адрес следует направить только в Швецию». Сословия решили составить адресы обоим государствам. В адресе «к русскому народу» указывалось, что живое участие и благородная щедрость, которые Россия так наглядно показала всему краю, вполне ценится каждым финляндским гражданином, и память о них навсегда сохранится в признательных сердцах. Заканчивался адрес так: «Да сохранит Господь Бог навсегда Россию и народ его!».

Петиции следовали за петициями. Просили о периодических сеймах, об изменении общественного строя, о праве моций и т. п. Депутату С. Грипенбергу показалось неприличным досаждать Государю ходатайствами в то время, когда сам Монарх оставил за собой право инициативы по изменению основных законов, и когда он «перед всей Европой» обещал произвести ряд преобразований на благо финского народа. Грипенберг видел во всех подобных петициях проявление нетерпеливости. Поэтому он, в истинных интересах родины, предложил другую форму для представления всеподданнейшего желания. Так как вся страна с глубокой благодарностью приняла милостивые обещания Государя о реформах, которые, несомненно, должны были могущественно повлиять на счастье финского народа, то Грипенберг находил, что собравшийся сейм имел удобный случай представить Государю благодарственный и всеподданнейший адрес. В этом адресе сейм мог в ярких красках выразить вместе с тем и свое всеподданнейшее желание; тогда ничто не помешало бы Государю привести в исполнение его благодетельные намерения относительно реформ, а в том числе назначить также периодические сеймы. Представленные в такой форме желания сейма, наверно достигнут цели.

Мемориал Грипенберга и вообще вопрос об адресе Государю вызвал оживленные прения. Г. А. Шауман (издатель распространенной тогда газеты «Helsingfors Tidningar») сказал, что ответный адрес есть парламентарная форма, совершенно неизвестная в шведском сеймовом порядке и не согласующаяся с финляндскими наследованными сеймовыми обрядами и обычаями. Старинный шведский сеймовый обряд требует, чтобы на тронную речь немедленно отвечали ландмаршал и тальманы. Так произошло и на этом сейме.

Другой оратор (Кнорринг) выразился еще определеннее. «В наше время, — сказал он, — так много говорят о доверии народа к правительству, и для его усиления и выражения предлагают адреса». Но наши предки знали, что в обращении правительством желаний народа в закон и заключается доверие последнего к первому; они знали, что в том государстве, где законы суть изъявления желаний народа, и доверия к своему правительству много. По мере того, как желания народа делались законом, закон этот поддерживал трон и в стране не было недостатка в доверии к правительству, хотя был недостаток в адресах (Одобрение). «Господа, не забудем и теперь этого великого гения наших предков и будем помнить, что только закон может быть основанием глубокого и вечного доверия народа к своему правительству». (Общее одобрение).

Следующий оратор (фабрикант Тернгрен) пояснил ту же мысль примером, сказав: «Для Его Величества не может быть ничего приятнее уничтожения злоупотреблений и ненавистных учреждений, и мы можем быть убеждены в том, что если мы достойны, например, благодеяний свободной печати, то уж не он будет покровительствовать цензуре, этому телохранителю бюрократии, в котором финский народ всегда видел вред для умственного и нравственного развития».

Произошло разногласие: часть депутатов желала подать адрес (это дворяне), другие говорили, что для сеймовых чинов закон указывает, как выражать свои желания монарху. Решили обойтись без адреса.

Рокасовский обо всем донес особым рапортом Государю, прибавив, что все, во всяком случае, желали «выразить чувства беспредельной преданности и глубочайшей благодарности Вашему Императорскому Величеству» (21 октября — 3 ноября 1863 года). «Доверие», о котором до этого времени напрасно проповедовали И. В. Снелльман и его одномышленники, и которые главным образом основывались на сведениях о благорасположении монарха, понемногу в последние годы проникло в общество. Сперва даже среди представителей сейма высказывалась безнадежность относительно дальнейшего конституционного развития в стране; но когда затем увидели осуществление монетного вопроса, утверждение закона о печати, реформу в правительственных учреждениях и т. д., настроение значительно изменилось. Возможность национального бытия для финского народа под покровительством Российского царя считалось несомненным, и на этом основании составлялись планы к дальнейшей работе по внутреннему развитию страны.

Правительство внесло на рассмотрение сейма 48 дел. Но кроме того из многочисленных петиций образовался целый поток новых вопросов. Депутаты охотнее выступали с вопросами политического характера, чем экономического. Молодая политическая жизнь увлекала и радовала. Вейсенберг подал петицию о предоставлении Финляндии собственного торгового флага. Петиция не была принята ландмаршалом, на том основании, что Финляндия находится в зависимости от России, и что в конституции великого княжества ни слова не упоминается о собственном флаге. С такой же петицией выступил крестьянин (M. Holm).

Просили (Ернефельд) о предоставлении представителям нации права обсуждать тариф. Петицию отклонили.

На первом сейме языку народа уделили должное внимание, вследствие сделанных заявлений об его униженном положении.

Неутомимый Вейсенберг поднял вопрос о покупке у России телеграфной линии, ссылаясь на то, что русский телеграф, во первых, минует многие приморские города, а во вторых, он весьма дорог.

А. А. Теслев предложил повысить пенсию ветеранам войны 1808 — 1809 гг. (Петиция удостоилась высочайшего утверждения).

Е. Г. Васашерна подал петицию об устройстве статистического учреждения (бюро) в Финляндии. Отсутствие официальной статистики страны особенно чувствовалось во время сейма в комиссии (inom statsutskottet).

Бьеркенгейм выразил желание видеть поселенные войска реорганизованными, Крейц коснулся всеобщей воинской повинности.

Но охотнее всего депутаты останавливались на вопросах по преобразованию управления и расширению права представительства. Подобные петиции были подсказаны им местной печатью и избирателями. В протоколе Бьернеборгских избирателей (представленном сейму пробстом Хелен) значилось, например: 1) необходимость периодических сеймов; 2) предоставление сейму полного моционного права; 3) устройство (национальной) монетной системы таким образом, чтобы только финляндская монета была единственной законной монетой страны; 4) ответственность сената перед представителями народа и 5) ежегодная ревизия государственных отчетов особыми ревизорами, выбираемыми из среды представителей сейма. Те же пункты находились в петиции доктора Грюнфельда, с добавлением лишь упразднения цензуры.

Периодичность сеймов составила предмет особого ходатайства проф. Фр. Шаумана. По его мнению, самое главное изменение, которое должно было войти в основные законы, заключалось в том, чтобы в них определенно значилось, как часто Монарх должен созывать сейм. Это важное дело, согласно действовавшего закона, зависело от благоусмотрения правителя. Петиция прошла с большим сочувствием во всех сословиях. Дворянство предложило при этом трехлетний срок между сеймами.

О преобразовании управления края высказались депутаты Карпелан и Тёрнгрен. Им желательно было достичь учреждения государственного совета, создания высшего судилища, устройства коллегий и проч.

К ходатайству сословия горожан о предоставлении сейму моционного права дворянство отнеслось несколько своеобразно. Когда депутация от бюргеров явилась к дворянам, прося последних присоединиться к петиции, рыцарство и дворянство единогласно отвергли предложение горожан на том основании, что Его Императорское Величество в тронной речи обещал уже дать представителям нации моционное право.

В начале заседаний, сейму передана была выработанная финансовой экспедицией в сенате печатная реляция о положении финляндской казны за время с 1811 по 1862 год, но ландмаршал не допустил, однако, прений по этому вопросу, ссылаясь на § 50 формы правления 1772 года.

Наиболее устаревшими в уложении 1734 года являлись уголовные постановления. Со времени составления отделов о преступлениях и наказаниях уложения 1734 года, благодаря более гуманным идеям и успехам психологии, установились новые взгляды на существо преступлений и значение карательных мер. Противоположность между новыми принципами и действующими правовыми нормами, правда, до некоторой степени была сглажена широким применением принадлежащего монарху права помилования; так, напр., смертная казнь, установленная в уложении за весьма многие преступления, с 1826 года не приводилась в исполнение. Но наказание, которым обыкновенно заменялась смертная казнь, а именно ссылка в Сибирь, было чуждо карательной системе финляндского законодательства, применения же разного рода телесных и других наказаний, не имевших целью исправление преступника, не всегда оказывалось возможным избежать посредством смягчения наказания. Сознавая необходимость новой системы, правительство передало земским чинам на сейме 1863 года проект основных положений нового уголовного уложения. Эти основные положения во всех существенных чертах земскими чинами были одобрены. Земские чины, ходатайствуя о совершенной отмене смертной казни, исходили из высочайшего предложения, в котором выражено было желание, чтобы все роды смертной казни впредь были отменены и не входили в проект нового уложения. Государь начертал: «смертную казнь сохранить, впредь до утверждения нового уголовного уложения» (25 февраля — 9 марта 1865 года).

Власти, конечно, интересовались ходом занятий на сейме и поведением первых народных представителей края. Письма Рокасовского и Армфельта этого времени полны сообщениями о земских чинах. «Сегодня утром, писал граф Армфельт 8 — 20 января 1864 года, я передавал Государю Императору наш разговор по вопросу о влиянии, которое следует иметь на сейме. Государь Император вполне согласен с вашим мнением, но выразил, что было бы желательно, дабы члены от правительства лучше понимали свои отношения к Его Величеству, не задаваясь идеями, которых современные отношения Великого Княжества к Империи допустить не могут. Я воспользовался случаем, дабы уверить Императора, что сейм до сих пор действовал вполне лояльно; я был убежден, что эти господа так и будут продолжать. Единственный упрек, который можно им сделать: это отсутствие такта в вопросе о допущении (на сейм) лиц, служащих в России... Ваше присутствие здесь (в Петербурге) способствовало успокоению умов в правительственных сферах... Полуофициальная статья в «Journal de St. Petersbourg» успокоила массы. За последние дни на нас, финляндцев, уже не глядят с видом презрения и подозрения, которыми нас дарили некоторое время».

Наибольшую опасность представляли крайние обособленники, желавшие воспользоваться польской смутой для своих политических фантазий. «Ито же касается скандинавов, — утешал Рокасовский министра статс-секретаря, — то у них ничего нет определенного; число их ограничено и в настоящее время они находятся совсем изолированными. С этой стороны, значит, опасности нет, в особенности с тех пор, как мы узнали лиц, составляющих эту партию... Вполне понятно, что меня обвиняют в непринятии суровых мер...», — продолжал Рокасовский графу Армфельту (14 — 26 января 1864 года). — В России очень мало людей, знакомых с конституционным режимом. Я поступал по совести и знал причину; кроме того, я был убежден, что всякая незаконная мера могла бы только ухудшить положение Финляндии... В настоящее время все успокоилось и вошло в свои рамки. Сейм работает утром и вечером и не возбудит подозрительности жителей Империи. И, значит, остается достойным порицания только вотирование против допущения к представительству лиц, служащих в России. Государь Император захочет, конечно, ответить формальным отказом и этим все будет сказано...».

«По поводу вашего последнего ко мне письма, — отвечал граф Армфельт, — содержание которого я передал вчера Государю Императору, Он при прощании сказал: «Дай Бог, чтобы вы всегда приносили мне такие хорошие новости»... Смею вас уверить, что, несмотря на все опасения и страхи, которые циркулируют здесь, Государь всегда будет давать особое доверие тому, что вы Ему будете докладывать о состоянии умов в стране, которую вы и знаете, и лучше можете оценить, чем кто-либо другой»».

Занятия сейма затянулись и потому земские чипы всеподданнейшим адресом просили о продлении сессии. С своей стороны, генерал-губернатор Рокасовский, изложив Государю (в феврале 1864 года) ход работ на сейме, также просил о продлении заседаний. Государь соизволил «чтобы настоящее собрание земских чинов, сверх определенного § 46 формы правления от 21 августа 1772 года для заседаний сейма наибольшего срока в три месяца, было продолжено еще на таковое же время, т. е. по 3 — 15 марта будущего 1864 года».

Из дел статс-секретариата видно, что проектов речи для закрытий сейма 1864 года было несколько; их составляли при статс-секретариате, но дело не обошлось без участия князя А. Горчакова. Известно, напр., что следующая мысль взята из его проекта: «Следовательно, ясное понимание истинных польз Финляндии должно склонять вас к упрочению, а отнюдь не к ослаблению той тесной связи с Россией...».

Речь Государя Императора Александра II, сказанная при закрытии общего сейма, гласила:

«Представители Великого Княжества Финляндского!

Открыв настоящий сейм в минувшем сентябре, Я предполагал, что вы окончите все предстоящие вам занятия в более короткий срок. Впрочем, приобретенная вашими усиленными и продолжительными трудами опытность в ведении сеймовых дел, Я надеюсь, значительно облегчит занятия будущих сеймов.

Благодарю вас за неоднократно выраженные вами от лица финского народа чувства верности и преданности ко Мне, но не могу не сожалеть о том, что некоторые прения сейма подали повод к недоразумениям касательно отношений Великого Княжества к Российской Империи.

В неразрывном своем соединении с Россией Финляндия ненарушимо сохранила предоставленные ей права и под сенью своих законов продолжает пользоваться всеми нравственными и вещественными выгодами, предоставляемыми ей могуществом Империи. Россия открывает жителям Финляндии обширное и беспрепятственное поприще торговли и промышленности, а благодушный русский народ не раз, когда тяжелые испытания посещали ваш край, доказывал свое братское участие и деятельную помощь. Следовательно ясное понимание истинных польз Финляндии должно склонять вас к упрочению, а отнюдь не к ослаблению той тесной связи с Россией, которая служит неизменным ручательством благосостоянию вашей родины.

Намереваясь, как Я уже пред вами заявил, вновь созвать земские чины чрез три года, Я объявляю нынешний сейм закрытым и, поручая вас покровительству Всевышнего, пребываю к вам и ко всему финскому народу Императорской милостью Нашей благосклонный».

После роспуска сейма, найдено было возможным наградить тех из его членов, которые своей «преданностью правительству и образом мыслей обратили на себя внимание»... Кроме того в память работ сейма выбита была медаль. Ее решено было дать всем членам августейшей фамилии, присутствовавшим при открытии сейма, всем депутатам крестьянского сословия и другим, по усмотрению сената. Медаль была сделана тонким резцом г-жи Леи Альборг (в Стокгольме).

Едва сейм окончил свои занятия, как с разных сторон послышались злобные отзывы о его деятельности. Особенно осуждалась его медленность в рассмотрении дел. Уже 19-го апреля н. ст. 1864 года помещена была в «Fini. Allmän. Tidning» (1864 г., № 89), за подписью g. (Грипенберг) статья против разъехавшихся сословий, которые обвинялись в «оппозиции, властолюбии и воркотне». Сенатор, между прочим, писал: «Мы не можем не подивиться той настойчивости, с какой на этом сейме, разрешенном нам по истечении пятидесятилетнего промежутка и прежде еще, нем мът приобрели удостоверение, что созвание сейма будет повторяться периодически, все четыре сословия усиливались добиться более значительной и обширной власти, чем та, которую даруют нам наши коренные законы, имеющие в настоящее время силу. Сеймовые чины предполагали просить о периодическом возобновлении сеймов, о даровании им права законодательных предложений, об участии в таможенном законодательстве, требовали, чтоб в их руки было передано все финансовое управление, хотели изменить постановления, относящиеся к обязанностям советников Монарха, т. е. сделать их ответственными перед сеймом, словом — хотели отобрать у Монарха прерогативы власти, предоставленные Его Величеству существующими основными законами, и все это несмотря на то, что Его Величество прямо объявил свою волю удержать за собой законодательный почин во всех вопросах, относящихся к основным законам. Хотя представления чинов и были облечены в форму верноподданнических выражений, тем не менее, истинная цель их не могла укрыться, и мы решительно не можем понять, как могли представители Финляндии надеяться, что, действуя таким образом, они приобретут доверие Монарха, без которого они, очевидно, не могут сделать ничего полезного для края. Неужели этим финляндцы докажут свою благодарность, подвергая дерзновенно опасности свои священнейшие интересы и стараясь, единственно из пустого удовлетворения своей гордости, величаться своим теперешним положением, как будто они действительно обязаны им только самим себе».

Со стороны русской печати раздались также сильные голоса. «Московскими Ведомостями» руководил тогда талантливый публицист Михаил Никифорович Катков. Его слово заметно отражалось в политической жизни Финляндии, почему в истории края он имел свой час. Знамя, высоко поднятое «Московскими Ведомостями» было «знамя единства русской земли и национальной политики». Финляндия возрождалась на новых началах. Слабость национального духа сказалась во внутренней политике России. — Последователи крайнего либерализма подымали голову. Всюду заговорили о необходимости дать свободу всем национальностям. Государственному единству России, созданному ценой вековых трудов, грозила опасность. В среде правительства создалось сильное течение в пользу беспринципной либеральной политики в Царстве Польском и Финляндии. её сторонниками были министр внутренних дел Валуев, шеф жандармов князь Долгоруков, канцлер князь Горчаков, князь А. А. Суворов и др. В виду этого летопись патриота-публициста, естественно, оживилась вопросами польским, финляндским, остзейским, армяно-грузинским и даже бессарабским.

Катков ответил на все окраинные вопросы и порознь и в общих статьях. «Сепаратизм, — писал он, — есть внутренняя язва, которая в своем развитии может стать неизлечимым недугом. Национальный антагонизм есть спасительная сила, когда он обращен к внешнему действию и когда дело идет об охранении государства от внешних опасностей. Но что же может быть ужаснее того зла, которое должно развиваться из национального антагонизма, обращенного внутрь и принятого в недра одного и того же государственного состава?»

Федеративного устройства Российской Империи Катков, конечно, не желал, понимая, что в конгломерате разных национальностей зародилось бы непреодолимое инстинктивное стремление к обособлению, взаимному отчуждению и отделению, а не к единству действий.

Национальное направление стало для Каткова предметом культа. «Голос» обвинял его в «сепаратизмомании». Но это не смущало московского трибуна, так как он видел, как на его глазах изыскивались способы превратить Россию в подобие слабой Австрии. «Влиятельные партии употребляют все усилия, чтобы ввести в наш государственный организм принцип национального разделения. Нас уверяют, что Россия может продолжать существование, если правительство применит ко всем её частям то самое начало, на основании которого соединяется с нею Финляндия». В России хотели видеть в личном соединении много отдельных и чуждых друг другу государств, под общей верховной властью. Пропагандировалась также и другая доктрина, в силу которой верховная власть может иметь различный национальный характер по отношению к различным частям своих владений. «Если бы подобные планы задумывались и приводились в исполнение отъявленными врагами России, то это было бы совершенно в порядке вещей; но, к сожалению, они встречали поддержку и сочувствие в некоторых правительственных сферах».

Первое место в этой программе будущего устройства России занимала, конечно, Польша. Затем — кроме Финляндии — к отдельной жизни призывались Прибалтийский край, Украина, Кавказ и даже Сибирь.

Несомненно, что эта сепаратистская идея занимала одно из главных мест среди мнимо либеральных увлечений русской молодежи шестидесятых годов. Борьба с сепаратизмом не была поэтому борьбой с ветряными мельницами. Это была борьба с великим злом, грозившим стране распадением и разложением. Сепаратистские стремления были формой того течения, в котором крылась главная опасность для нашего отечества.

Опасность увеличивалась еще вследствие того, что сепаратизму служили наш нигилизм и все наше революционное движение. Ему выражали сочувствие в обществе, в среде чиновничества, на кафедрах, в журналистике; ему могущественно содействовали наш космополитизм, наше непонимание и даже презрение русских интересов.

Как сильно было стремление к автономиям и представительству, можно судить уже по тому, что в самый разгар польского мятежа признано было своевременным возобновить финляндский сейм. Он был открыт в сентябре 1863 года, словно в награду за хорошее поведение и в назидание другим. В 1864 году открылся лифляндский сейм, хотя и без законодательного характера. Генерал-супер-интендант, доктор Вальтер, произнес при открытии сейма речь о германизации края, объявляя его немецким и мало скрывая нерасположение и даже ненависть к России.

Катков лучше других понимал, как были чреваты бедствиями в будущем для России те уступки, которые легкомысленно делались нашим окраинам, отличию сознавая, что одна уступка вызывает другую, как оно и подтвердилось на примере Финляндии, искусственно оторванной теперь от России.

Финляндский вопрос возбудил не Катков, а сила обстоятельств. В период сейма 1863 — 1864 годов русское национальное чувство было задето сперва нежеланием земских чинов предоставить права голоса финляндцам, находившимся на русской службе, а затем — вопросами о таможне, об особой финляндской государственности, особом флаге и т. п.

Наиболее горячо Катков отнесся к первому вопросу. «Нахождение на русской службе, как честь для каждого подданного Империи, не может сокращать его политических прав», писал он. «Гельсингфорсские же юристы перерыли законы своего новорожденного государства и открыли, что статуты его запрещают финляндцам, жительствующим за границей, т. е. в России, пользоваться политическими правами в Финляндии. Вот как быстро идут на свете! Только что успели мы поздравить Финляндию с сеймом, как её дворяне уже торопятся расчесться с Россией. Вот что значит сепаратизм! Стоит только ему дать один палец, он потребует всей руки, дайте ему руку, он обхватит все тело».

Статьи эти по свидетельству «Русского Инвалида» (1863, № 234) произвели весьма сильное впечатление не только на членов сейма но и на все финляндское общество. Некоторое время только и разговор был, что об них. Финляндцы говорили, что они кровно обижены «Московскими Ведомостями», жестоко оклеветавшими Финляндию перед лицом России. В этих строках очевидно, слышится отголосок гельсингфорсских настроений, ибо сам «Инвалид» весьма определенно стал на сторону Каткова, заявив: «Напрасно в своей речи Виллебранд коснулся «Московских Ведомостей» и упрекал их в несправедливых нападках на финляндцев, — стремления, им самим высказываемые, вполне оправдывают эти нападки. С своей стороны, мы также позволим заверить партию, что её тенденции не только не возбудят сочувствия к себе в России, но заставят потерять уважение к её политическому смыслу».

Финляндские газеты не оставили «Московских Ведомостей» без возражений. «Helsingin Utiset» (№ 101) писала: «И г. Каткову кажется весьма естественным, чтобы лица, не участвующие в несении налогов, и не подчиненные финляндским законам, заседали на сейме единственно для своего удовольствия, а не для пользы страны, так как они участвовали бы тогда в издании законов, которым не подчиняются, и в наложении налогов, которых им не придется нести». Финская газета, не разделяя «шведского патриотизма», доказывала, что «политическое положение Финляндии в настоящее время несравненно лучше, нежели в былое, шведское время», но прибавляла, что «Финляндия с 9-го года является особым государством, особым народом. Статья «Helsingin Utiset» кончалась следующими словами: «Менее всего мы опасаемся, чтобы наш великодушный Монарх переменил в настоящее время свое мнение о нас, финляндцах. — Государь убежден, что финляндские его подданные также свято будут исполнять свои обязанности, как отстаивают свои права. А при подобных обстоятельствах, мы можем оставить крики Каткова без внимания; но все-таки лучше было бы, если бы не было ни кого, поджигающего вражду. Мы надеемся, что когда со стороны финского народа не будет дано поводов к вражде, как нет их в настоящее время, то здравый смысл русского народа заставит замолчать всех, подобных «Московским Ведомостям», нарушителей мира и спокойствия».

Катков отнюдь не злобствовал. Он старался, по возможности, ослабить значение сделанных на финляндском сейме заявлений, отнеся их к увлечениям, вполне понятным на первых порах возобновления деятельности сеймов. «Мы очень хорошо понимаем, что самое созвание сейма на первых порах могло дать слишком яркий оттенок местному патриотизму. Человек склонен преувеличивать значение того, чем дорожит, а что финляндцы дорожат своими политическими учреждениями, в этом нельзя видеть ничего, кроме хорошего. Пусть не восторгаются они туманной теорией (г. Пиппингшёльда) будто Россия и Финляндия составляют одну державу и два государства. В то время, когда Финляндия была подчинена Швеции, считалась ли она для Финляндии иностранным государством, и служба в Швеции делала ли финляндского дворянина неспособным к участию в финляндском сейме?».

Финляндская печать подхватила этот спор. Газета «Dagbladet» стала настаивать на мнение, что Финляндия есть отдельное государство. «Мы имеем свое войско, свою администрацию, свой сейм, восклицали гельсингфорсские публицисты, и должны иметь свой флаг и свой флот; никто из русских не смеет переселиться к нам без разрешения нашего особого правительства. Отчего же нам не заключать трактатов с Россией? Разве таможенный закон не есть уже, некоторым образом, трактат?»

«Что же более? — отвечал на это Катков: — чего же не достает Финляндии, чтобы, при столкновении России с другими державами, она не объявила нам войну или, по крайней мере, не сохраняла грозного вооруженного нейтралитета? Но не будем слишком строго винить гельсингфорсских политиков за то, что они увлекались своими фантазиями. В самом деле, виноваты ли были они, что вино, которым они упивались, было в таком ходу, и было так дешево? Виноваты ли они, что все заставило их разделять общую уверенность в ничтожестве русского народа и в близком разложении России?».

Около этого времени один из московских доброжелателей Финляндии написал графу А. Армфельту содержательное письмо, 13 в котором очень верно схвачена сущность дела: «Статьи наших газет повергают меня в лихорадку. Ваши «Dagblad» и «Helsingfors Tidningar» причиняют вашей стране бесконечно много вреда и кончат тем, что вызовут недовольство Государя к народу, который Им почти избалован (nästan skämt bort). Я вполне понимаю желание вашего сейма, чтобы лица, живущие вне края и, следовательно, не знающие его нужд, не принимали участия в его работах... но время дурно избрано и, как во всем, тон делает музыку. Но чего я не понимаю, так это бешенства ваших публицистов в проповедовании этой системы сепаратизма и независимости, с употреблением выражений, которые заставляют весь свет верить, что Финляндия враждебна России и имеет причины жаловаться на нас, до сих пор, никогда не вмешивавшихся в финляндские дела! Финляндия — покоренная страна, формальным договором уступленная России и являющаяся, таким образом, составной частью империи. Император Александр I сохранил за ней её законы, её старый образ правления, и Россия выразила свое согласие на этот благородный и великодушный поступок. Но Россия никогда хладнокровно не будет смотреть на сепаратистские притязания, кои, как видно, разделяются у вас многими лицами, притязания, которые Государь никогда не мог бы подписать, а мы, русские люди, — одобрить».

Это правдивое слово, как и вся описанная полемика, не утратили своего значения по настоящее время.

Полемика эта была заключена сообщением, напечатанным в «Journal de St.-Petersbourg» 28-го декабря 1863 года, где взгляды финляндской журналистики были преданы порицанию, как политическая метафизика, высказанная притом не только опрометчиво, но даже с запальчивостью. Официальная российская дипломатическая газета высказалась в статье, по форме своей направленной против финляндской печати, особенно против «Helsingfors Dagblad». Здесь положение Финляндии характеризовалось, как страны, присоединенной к России, и которая по желанию монарха пользуется административной автономией, но в политических вопросах зависит от империи, с которой её судьба связана». Лучшее средство отвечать на запальчивость, говорила «Journal de St.-Petersbourg», состоит в том, чтобы передать ее на суд здравого смысла финской нации и представить ва собственную её оценку интересы Финляндии.

Сильное слово Каткова побуждало, внимать ему высших финляндских чиновников, склонных игнорировать значение русских властей. Они считались с его заявлениями и оправдывались перед Государем. 21-го января 1864 года (№ 16) в «Московских Ведомостях» появилась статья «Из Финляндии», в которой указывалось на несправедливое отношение к русским торговцам в крае. Уже 30-го января гр. А. Армфельт представил Государю объяснение, что все делается по закону и справедливо. По чьей инициативе последовало объяснение — неизвестно. Государь выразил желание иметь о статье мнение генерал-губернатора. Он ответил (4 — 16 февраля 1864 года), что к нему жалоб на стеснение русских торговцев не поступало, и что в некоторых местах само население решилось противодействовать им. Составлено было опровержение статьи «Моск. Вед», и послано министру внутренних дел.

В связи с указанной окраинной полемикой Каткова находился следующий эпизод. 20 июня 1866 года Государь принял Каткова в кабинете наедине, крепко взял его за руку и посадил. «Я тебя знаю, — сказал Государь, — верю тебе — считаю «своим». Сохрани тот священный огонь (тот «feu sacre» — как выразился Государь), который есть в тебе: я подаю руку тем, кого знаю и уважаю. Тебе не о чем беспокоиться. Я внимательно слежу за «Московскими Ведомостями»; постоянно их читаю. В тебе вполне уверен». Государь перешел к вопросу о сепаратизме. «Не надо как бы колоть и раздражать происхождением. Все могут быть верными подданными и хорошими гражданами. Надо говорить об этом, но следует сохранить меру. Покушения этого рода есть. Я знаю и с тобой согласен. Величием и единством империи, — кончил Государь свой разговор с улыбкой, — я дорожу, конечно, не менее тебя... Помни, я в тебе вполне уверен».

Новую Высочайшую оценку деятельности Каткова сделал уже Император Александр III, после смерти знаменитого публициста, телеграфировав его жене: «Сильное слово покойного мужа вашего, одушевленное горячей любовью к отечеству, возбуждало русское чувство и укрепляло здравую мысль в смутные времена».

VII. Реформы

«По вопросу о свободе печати, больше, чем по какому-либо другому, в интересах России знать о том, что делается в Финляндии, — писал В. Снелльман (в 1862 г.). Нельзя требовать, чтобы русское правительство, — если право слова в печати в России будет иное, чем в Финляндии, — на границе выставила стражу для охраны края, как место склада нелегальной литературы. Мы говорим: нельзя требовать, потому что пустота этого требования скоро выяснилась бы её бесполезностью. Но есть во всяком случае одно обстоятельство, которое может согласовать интересы Финляндии с интересами России. Это то, что печатаемое здесь на финском и шведском языках — является безразличным для России. Оно не найдет в ней читателей.

Во многих делах развитие Финляндии зависит от обстоятельств в империи. Это факт, о котором нечего и рассуждать. Но в тех случаях, когда нет надобности в этой зависимости, она становится несправедливой. И к этим случаям относится свобода печати, насколько она касается финского и шведского языков. Этот вопрос можно и должно рассматривать исключительно с финской точки зрения, в зависимости от культурной точки зрения финского народа. Ввозимая шведская литература касается одной Финляндии, так как в России ее не читают».

В том же 1862 году Снелльман, рассмотрев вопрос о праве свободного выражения мнений в печати, выставил и развил следующие положения, которые графом Армфельтом были представлены в переводе Государю Императору.

«Уже давно понятно и решено, что изо всех стремлений в жизни европейских народов в три последние двадцатипятилетия наиболее выказалось стремление к политической свободе. С такой же достоверностью можно предположить и близкое окончание этого периода, так как цель скоро будет достигнута большей частью европейских народов. Главное дело в том, чтобы государственное законодательство пришло в положение, при котором управляемые могли бы участвовать в законодательстве и управлении. Подобное участие в управлении заключается в праве самообложения повинностями.

Можно сказать, что история перешла из внутренней области государственного права во внешнюю, от установления законодательства к определению взаимных прав народа.

Теория и история показывают, что расширение и свойство прав зависят от степени образованности каждого народа. Поэтому в разное время различными государственными формами старались дать политическим правам такие размеры, которые соответствовали бы требованиям времени.

Можно спросить: право свободного выражения мнений принадлежит ли к гражданским или к политическим правам? В общепринимаемом теперь значении этого слова, т. е. в смысле свободного выражения мнения в печати, оно без сомнения принадлежит к правам политическим.

Изо всех даров природы, дар слова самым определенным образом отличает человека от животного, — почему свободное употребление этого дара представляется самым естественным делом на свете.

Свобода мысли, убеждения — неприкосновенна. Но, когда человек хочет сообщить свое знание другим, хочет передать другим свои убеждения, тогда он непременно должен обращаться с ними, как с духовным народным достоянием. Потому даже и право изустного выражения мнений подвержено надзору государства. Частное лицо не в праве сообщать другому все, что ему вздумается; никто не может проповедовать своих мнений на площади, каковы бы они ни были.

Как известно, право свободного выражения мнений в печати — сравнительно ново в мире.

История показывает, что еще не существовало государства, в котором учение было бы вполне свободно. Мы уже не говорим о том, что никакое государство и ни в каком случае не может предоставить свободу безбожным, безнравственным и враждебным обществу учению и воспитанию. Мы повторяем: должно стремиться к тому, чтобы учение могло быть свободно и чтобы для лжи не требовалось никакого другого исправителя, кроме голоса правды; но сознаемся также, что подобный порядок вещей составил бы на земле царство Божие.

Вышесказанное определяет причину ограничения права свободного выражения мнений. И никогда не следует порицать подобного ограничения в государстве. Умственное образование ни в каком случае не может быть столь высоко и обще, а повиновение закону и добрые нравы столь тверды, чтобы их не сбивали с прямого пути гибельные учения.

Если признать справедливость всего вышесказанного, то мерилом степени, в какой свобода тиснении должна быть предоставлена или не предоставлена краю, может служить только уже приобретенное народом духовное и нравственное образование. Если хотят ратовать против ограничения печати, то доказательства должны исходить с точки зрения на образованность народа, о котором идет речь.

Оставляем в стороне вопрос, свобода ли в выражении мнений ведет за собой свободную форму правления, или наоборот, существование последней делает возможным и свободное выражение мнений? История показывает, что и то и другое развивается одновременно. И несомненно, что никакой конституционной свободы, вообще, не может существовать без права свободного выражения мнений, и что оно в новоевропейских государствах невозможно без свободы тиснения».

Мнение Снелльмана можно считать мнением образованного и передового общества края. Он его пропагандировал громко и, как выдающийся и решительный человек, имея врагов, приобрел и много последователей. Таким образом, обрисовывалась часть той среды, с которой приходилось иметь дело власти, продолжавшей держаться необходимости цензурных ограничений. Естественно, что при наличности понятий, изломленных Снелльманом, цензурные кары действовали острее и вызывали большее неудовольствие. К этому присоединились и другие обстоятельства, с которыми приходилось считаться. Страна переживала период новых мыслей и стремлений, а газеты приобрели новое политическое значение. Их роль значительно возросла, с увеличением круга их читателей. При таких условиях цензорам надлежало действовать с удвоенной осмотрительностью. Как же поставлено было в это время цензурное дело и как вели себя местные редакции?

Начиная с 1857 года, как мы ранее указывали, вся власть по печати передана была в руки начальника края. Но кроме того, министр статс-секретарь граф Армфельт и его товарищ Шернваль-Валлен заботливо опекали печать из Петербурга, стараясь руководить в этом деле генерал-губернатором Рокасовским, при посредстве частных писем и официальной переписки. В мае (19-31) 1862 года Армфельт писал Рокасовскому: «Статья, помещенная в «Helsingfors Dagblad» (от 13 мая № 109), производит в Петербурге большую сенсацию. Великий князь генерал-адмирал прислал мне статью вчера, в подлиннике и переводе». В июне 1863 года граф Армфельт официально, хотя и секретно, написал барону П. И, Рокасовскому: «До сведения Государя Императора дошло, что некоторые из финляндских газет, употребляя во зло снисходительность цензуры, позволяют себе превратно объяснять распоряжения правительства и его намерения, а потому Его Императорское Величество, имея в виду, что в настоящее время, волнуемое страстями и политическими стремлениями, распространение подобных толкований легко может увлечь общественное мнение на ложный путь и разрушить доверие между правительством и народом, Высочайше повелел мне сообщить об этом вашему высокопревосходительству на тот конец, не изволите ли вы, м.-г., смотря по местным обстоятельствам, признать нужным принять против этого направления газет какие-либо меры».

«Исполняя сим означенную Высочайшую волю, я с своей стороны долгом считаю присовокупить, что подобное направление замечается в особенности в газетах «Helsingfors Dagblad» и «Abo Underrättelser», которые часто распространяют учения и виды, находящиеся в явном противоречии с обязанностями, лежащими на финском народе в отношении своего Государя и империи вообще. Это направление помянутых газет, без сомнения, не могло укрыться от бдительного внимания вашего высокопревосходительства и вы по всей вероятности уже изволили поставить ответственным издателям газет на вид предосудительность выраженных ими стремлений и сделали предостережение, что газеты их немедленно будут запрещены, если только в них по-прежнему станут появляться превратные суждения о действиях правительства; однако, в случае если бы эти меры оказались безуспешными, то не изволите ли вы, милостивый государь, войти со всеподданнейшим представлением о других более действительных средствах в отвращении Высочайше замеченного в финляндских газетах направления».

Со своей стороны генерал Рокасовский был озабочен другой стороной дела. Ожидались заседания первого сейма. Новое дело требовало особого внимания начальника края, и он поспешил с просьбой к министру статс-секретарю: «Во внимание необходимости принимать по цензурной части надлежащие меры, чтобы во время обсуждения на сейме переданных ему Высочайших предложений, газеты не могли неосновательными и ведущими в заблуждение рассуждениями противодействовать правильному и спокойному производству дел, покорнейше прошу ваше сиятельство, — писал он (в августе 1863 года) графу Армфельту, — исходатайствовать Высочайшее Государя Императора разрешение генерал-губернатору дать в сем отношении прямо от себя надлежащие наставления главному цензурному управлению и тем начальствам, коим подведомственны местные газетные цензоры».

На деле наставлений оказалось недостаточно, и пришлось прибегать к каре и притом весьма серьезной. По распоряжению прокурора редактор «Abo Underrättelser» привлечен был к суду (март 1864 г.) за оскорбление Его Величества (högmåls brott), выразившемся в том, что он в новогоднем обзоре высказал «открытое неодобрение того, что иностранные власти не вмешивались враждебно против мероприятий императорского правительства по внутренним делам государства». Речь шла о польском восстании.

Генерал-губернатор предложил сенату высказать свое мнение по вопросу о закрытии издания. При этом Снелльман сказал, что признает выражения газеты преступными, «как составляющие непристойное публичное осуждение мероприятий правительства и политики Монарха, и как оскорбление того могущественного народа, от которого судьба нашей родины в столь значительной степени находится в зависимости». Но на запрещение газеты он не согласился. Прибавим кстати, что редактор J. W. Lillja, о котором шла речь, для своего времени являлся, несомненно, выдающейся личностью. Он начал с должности «мальчика на побегушках» при книжном магазине. Газета редактировалась им в либеральном направлении, пользовалась успехом и вела постоянную борьбу с цензурой. Вместо зачеркнутых статей, Лилья вставлял портрет Гуттенберга разной величины и при том так, что по надписи над портретом можно было догадываться о содержании непропущенной статьи.

Публицистический мир оживился появлением нескольких новых изданий, имевших значительное влияние на ход современных им дел.

С 1862 года стала выходить независимая ежедневная газета «Helsingfors Dagblad». «Появление этой газеты стало возможным благодаря пробуждению политического интереса и либеральным влияниям, которыми ознаменовалось восшествие на престол Александра II. Редакционные приемы её также были новыми для Финляндии. После Эдварда Берга, который первые годы редактировал газету, ведение её принял на себя Роберт Лагерборг (1835 — 1882 гг.). Благодаря ему Финляндия получила первую, так-сказать, европейскую газету, орган, который поставил себе задачей скоро и точно сообщать о всех событиях в Финляндии и за границей. Газета держалась либерального направления. В техническом отношении она стала образцом, достичь который стремились потом все крупные газеты Финляндии. Поэтому даже один из приближенных газеты «Morgonbladet», которая впоследствии конкурировала с «Dagblad», остроумно заметил: «что в Dagblad сообщается сегодня (i dag) то, что в Morgonblad появится завтра (i morgon)».

В 1864 году Август Шауман, ясно понявший потребности развивающегося Гельсингфорса, основал газету «Hufvudstads bladet» («Столичный Листок»). Эта газета, первоначально незначительная по объему и всегда дешевая, развивалась параллельно с главным городом края и теперь она в Финляндии самый большой и распространенный орган и газета объявлений по заказу.

«На финских газетах, разумеется, также отозвались изменившиеся в 60-х годах условия. В 1863 году «Suometar» (Финляндка) стала выходить два раза в неделю, и в том же году появилась другая газета «Helsingin Uutiset» (Гельсингфорсские новости), и еженедельная газета «Päivätär» (Дочь дня), под редакцией Эрнеста Линдера. Обе последние вскоре прекратились, но за то «Suometar» в 1864 году стала ежедневной газетой. Так продолжалось, однако, только два года; в 1866 году «Suometar» снова стала выходить только два раза в неделю, а к исходу того же года газета эта совершенно прекратилась. Два года главный город Финляндии не имел финской газеты, и полдюжины провинциальных еженедельных газет должны были удовлетворять потребности финской публики.

Страна получила сеймы; но сеймовая жизнь без законной свободы печати была бы не полна. И на первом же сейме не обошли столь жизненного вопроса, как право свободного печатного слова. Депутат Шильдт внес петицию об отмене предварительной цензуры. По поводу её публицист И. А. ф.-Эссен (впоследствии — с 1866 г. — губернатор в Куопио) произнес блестящую речь, исполненную сильных нападок на учреждение цензуры. «Не редко утверждают, — сказал он, — что для журналистики нужна узда; я отвечаю, что для журналистики нужен только закон. Я требую свободной журналистики, но не журналистики необузданной, а такой, которая была бы наравне со всем другим подчинена закону, подлежала бы ответственности перед ним и пользовалась бы его защитой. Свободная журналистика то же для общественной жизни, что солнце для природы; она имеет силу освещать, согревать и производить; она — огонь, которого свет и теплота должны проникать повсюду; но за ней надобно и надзирать, как за огнем, чтоб она не причинила разрушительного пожара. Однако же в этом надзоре должен господствовать не произвол, а закон. Правда, цензура признает закон, но этот закон имеет только одну главу, в этой главе находится только одна статья, в этой статье — одно только слово — произвол. Цензура не подвергает следствию, не судит, она только зачеркивает и душит».

Один из членов дворянства назвал цензуру «спутником бюрократии, палачом интеллигенции и нравственного развития». К этому ф.-Эссен добавил: она верный оруженосец обскурантизма, милостивая покровительница богини лжи и насмешки, ненадежный батрак правительства и истинный мучитель народа. Цензура делает вид, что охраняет власть правительства. Фальшивее этого ничего не может быть. Напротив, она подрывает эту власть, потому что она воздвигает неприступную стену между правительством и народом.

Дело по петиции было приостановлено на сейме, потому что в начале февраля 1864 года внесено было Высочайшее предложение о свободе печати и условиях пользования ею.

В этом предложении заявлено было, что Государь желает, дабы упомянутый закон, — если он будет принят земскими чинами, — действовал только до будущего сейма, т. е. явился лишь временным и условным. От сейма последовал такой ответ: Опыт многих лет, приобретенный как в собственной, так и в чужих странах, показывает, что нельзя рассчитывать на действительную и прочную гарантию для свободы слова до тех пор, пока упомянутый закон не будет определенно зависеть от обеих государственных властей (т. е. Сейма и Монарха). Нынешняя степень образования финского народа и государственное устройство края допускают, по мнению сейма, право на свободу слова, и эта свобода составляет необходимое условие для развития общественных дел. Чтоб нация могла, развиваться в культурном отношении, её дела должны рассматриваться всесторонне, а существующие порядки и сделанные правительственные распоряжения должны подлежать критике... Давление цензуры действует угнетающе, и это особенно чувствуется в Финляндии, где трудно найти образованных людей, которые бы заняли цензурные должности.

В виду изложенного, сейм находил, что предложенный закон о свободе печати следует предпочесть действующему постановлению, и потому сейм согласился принять его. Главная цель будет уже достигнута тем, что свобода печати ставится (Высочайшим предложением) в зависимость от обеих государственных властей. Можно надеяться, — писали земские чины, — что этот законопроект снова будет внесен на следующий сейм.

После сейма, вопрос о печати перешел в комитет финляндских дел, где он рассматривался дважды: первый раз в марте предварительно и в присутствии генерал-губернатора, и в апреле окончательно, но уже без его участия.

Барон Рокасовский, имея в виду обещание Государя, изложенное в Высочайшем предложении земским чинам (в феврале 1864 г.), и согласие сейма принять новый закон на сообщенных ему условиях, высказался за утверждение и распубликование закона. Он находил, что новый закон даст вместе с тем возможность проверить политическую зрелость финского народа.

Товарищ министра статс-секретаря барон Шернваль-Валлен, разделяя мнение генерал-губернатора в отношении введения нового постановления о печати, в виде опыта, считал, однако, необходимым, чтобы состав главного управления по делам печати гарантировал неослабное преследование проступков, или же был в состоянии опровергать в официальных ведомостях могущие появляться нападки на правительство. Таковые средства к опровержению и исправлению, по мнению барона, крайне необходимы для избежания более опасных последствий; но так как лиц, имеющих подобные качества и желающих принять на себя помянутые обязанности, в Финляндии весьма трудно найти и, быть может, в короткое время вовсе нельзя отыскать, то барон Шернваль-Валлен полагал издание нового закона отложит до тех пор, пока состоятся переговоры с способными лицами. Министр статс-секретарь граф Армфельт выразил мнение, согласное с мнением барона Шернваль-Валлена.

Сенатор Брунёр отозвался так: «когда предложение земским чинам Финляндии касательно издания нового постановления о печати в сем крае было поддержано комитетом, то имелось в виду, что и в России подобный закон, в то время также приготовлявшийся, должен быть и издан, и обнародован, если не прежде, то по крайней мере одновременно с предположенным для Финляндии постановлением. Между тем вопрос о печати в империи еще не решен, и так как, по мнению сенатора, в числе вопросов, касающихся взаимного положения России и Финляндии, нет ни одного предмета более щекотливого свойства и легче могущего подать повод к самым непредвиденным запутанностям, чем вопрос о печати и все имеющее с нею связь, то он (сенатор Брунёр) считает своей верноподданнической обязанностью повергнуть на Высочайшее благоусмотрение, не соизволит ли Его Императорское Величество отложить дело о печати в Финляндии до того времени, когда последует Высочайшее повеление или о сохранении предупредительной цензуры в империи, или о введении там свободы печати. В случае издания в России постановления о печати, не встречается, по мнению сенатора Брунёра, препятствия к дарованию подобного преимущества и Финляндии, но если в России будет сохранена цензура, то в Финляндии как стране, находящейся в зависимости от империи, едва ли может быть введено ныне предположенное постановление».

Воззрение Брунёра удостоились особого Высочайшего внимания и Государь повелел: «Исполнить по мнению сенатора Брунёра». (В С.-Петербурге. 26 марта — 7 апр. — 1865 г.).

Иначе говоря, дело было отложено, но, как оказалось, ненадолго.

После этого предварительного совещания, дело вновь доложено было в заседании комитета финляндских дел 20 апреля 1865 года. В отзыве (от 30 января — 11 февраля 1865 года) барон Рокасовский выступил защитником сейма, в виду того, что ему был передан «полный проект постановления, и земские чины на оный согласились, то всякое изменение или дополнение проекта постановления, которые не основывались на всеподданнейших предположениях земских чинов, было бы по мнению Рокасовского неудобным».

На протоколе Государь надписал: «Быть по сему». (В Царском Селе, 1 — 13 июня 1865 г.) и таким образом состоялось утверждение постановления о свободе печати.

В начале этого закона говорится, что земские чины «всеподданнейше изъявили согласие на принятие сего постановления», а затем от лица Монарха оговорено: «Мы сим постановляем нижеследующие правила о печати и предоставляем Себе, буде обстоятельства того потребуют, по истечении срока, на которое это постановление имеет служить к руководству, снова вступить в полное пользование принадлежащим Нам правом решать все, касающееся печати и надзора за ней, единой Нашей властью». В конце постановления указано, что оно вступает в действие 1 января 1866 года и «сохраняет силу до конца следующего собрания сейма».

Рядом с проектами о цензуре проявлялась забота об упорядочении печати иными способами. В частной переписке с Рокасовским, вскоре после назначения его генерал-губернатором, Шернваль сожалел, что в крае не имелось хорошего официального органа, для поддержания благомыслящих; остальные же издания захватила «смелая и бессовестная клика». Печать, по словам Шернваля, продолжала мутить общество, которому он советовал завести хороший орган печати в противовес шумящим. Мы видели, — добавляет он, — пользу возражений Грипенберга, Фуругельма и Лангеншельда в общественных листках. Желательно, — продолжал Шернваль (31 января — 12 февраля 1862 г.), — чтобы печать хорошо влияла на умы, и чтобы она держалась тона более сдержанного и деликатного в вопросах, касающихся финского языка и замены имени города Вазы. Не следует давать печати дурных привычек в деле влияния на экзальтированные умы. В заключении Шернваль сообщил, что Головнин (министр народного просвещения) обдумывал способы воспрещения финляндских журналов в Петербурге. «Странное время переживаем мы, — сетовал в своем письме граф Армфельт. — Это ежеминутно подтверждают наши газеты, выражая без стеснения свои симпатии и антипатии. К сожалению, у нас нет газеты, которая могла бы быть правительственным органом и выставлять вещи в настоящем их свете... Журналисты же обыкновенно искажают факты».

Таким образом, предоставляя одной рукой свободу печати, правительство другой писало проекты, дававшие возможность держать ее в известной колее. Имея в виду, что закон об отмене цензуры может быть принят Государем, граф А. Армфельт высказал мысль о желательности учреждения правительством своей газеты, помимо официальной, или преобразования её, но так, чтобы газета находилась под надзором и руководством кого-либо из правительственных или других высших в крае лиц, имеющих связь с правительством, чтобы газета была разнообразна по содержанию и пр. «Мысль эту одобряю», — надписал Государь (8 — 20 февраля) 1864 года.

Исходя из указанной мысли, правительство озабочено было приисканием писателей, которые бы приняли на себя обязанность опровергать в официальных ведомостях могущие появляться нападки на правительство и превратные истолкования его распоряжений. Сенат со своей стороны признал это обязанностью редактора официальных ведомостей.

Тем не менее, в октябре 1864 года Рокасовский возбудил вопрос об ассигновании 4.000 р. для содержания официального публициста, который бы опровергал ложные известия. Из предосторожности газетам воспрещено было печатать тогда «статьи касательно политических отношений Финляндии к империи, предосудительные суждения авторов о правах верховной власти по сеймовым делам, или же оскорбительные отзывы о войсках, в здешнем крае расположенных».

Существовавшая ранее Финляндская официальная газета на шведском языке состояла первоначально, по редакции и по цензуре, в зависимости от канцелярии генерал-губернатора. Финляндская же официальная газета на финском языке издавалась под наблюдением финляндского сената, в том соображении, что официальные акты и документы, из которых газета должна была почерпать свои сведения, находились в архиве сената. С 1863 года все официальное издательство сосредоточено было при экспедиции сената.

В России в это время (1863 г.) цензура перешла из министерства народного просвещения в министерство внутренних дел. В апреле 1865 года появились временные правила о цензуре и печати. Они не представляли собой полного цензурного устава, а преобразование главного управления по делам печати и установление института карательной цензуры рядом с цензурой предварительной. Снелльману предложили высказаться относительно нового законопроекта. «Рассуждая принципиально, — писал он, — необходимо прийти к заключению, что свободная печать едва ли допустима в неограниченной монархии. Ибо всякая критика общественных порядков при такой системе, по-видимому, в конце концов, обращается на главу государства, что не может быть допущено». Но если желательно сделать опыт, то благоразумнее не останавливаться на полдороге, оставляя в силе предварительную цензуру... С особенной силой Снелльман обрушился на систему «предостережений», находя ее особенно тягостной, в виду того, что по усмотрению министра могут быть уничтожены значительные материальные интересы частных лиц и их семейств. Снелльман вообще советовал поставить печать в независимое положение от министерств.

«По штату к 1 января 1865 года состояли: управление инспектора финских войск, л.-гв. финский стрелковый батальон и 9 поселенных батальонов; всего 149 офицеров, 4.842 нижних чина.

Войска эти руководствовались по части инспекторской и строевой, существовавшими для войск империи законами и положениями и подчинялись в служебном отношении командующему войсками, в Финляндии расположенными, и через него центральному военному управлению, с военным министром во главе; для делопроизводства по их управлению при штабе командующего войсками Финляндии состояло особое отделение для финских войск. По хозяйственной части финские войска подчинялись сенату (в силу постановления от 25 января 1858 года). Дела военно-законодательного характера разрабатывались сенатом, а затем восходили большей частью, помимо военного министра, на Высочайшее утверждение через статс-секретаря Великого Княжества Финляндского.

Инспекторские смотры производились согласно Королевской инструкции (от 24 мая) 1794 года, Военного Артикула 1798 года и Высочайшего постановления (23 июля) 1868 года.

Делопроизводство и отчетность финских войск по части инспекторской и строевой велись на русском языке, а по части хозяйственной и судной — на шведском языке, за исключением лишь того случая, когда войска с представлениями, по части хозяйственной, должны были входить к военному начальству, тогда переписка производится также на русском языке.

Государь не отступал от принятой ранее системы и своими резолюциями старался внести единство в войска империи. Он и мысли не допускал об обособлении финских батальонов. Его внимание исправляло нерадение его командующего войсками графа Адлерберга и парализовало стремления финляндцев. В октябре 1867 года Государь выразил Свою волю: «чтобы и в Финляндии, по примеру империи, офицерские военные чины в корпусе инженеров путей сообщений были заменены гражданскими». Финляндское милиционное ведомство желало освободиться от обязанности отводить огороды русским войскам. Государь надписал: (3 — 15 ноября 1867 г.): «Объясниться по этому с военным министром». Даже на биваке в Раденице (3 — 15 сентября 1877 г.), когда Государю подали доклад о возведении близ Тавастгуса пороховых погребов для русских войск, он пожелал предварительно узнать: «Было ли об этом сделано сношение с военным министром»?

Недочетов в финских войсках того времени было много, и только в сентябре 1863 года инспектор финских войск поднял вопрос об их преобразовании. Для этой цели составили особую комиссию. Те стороны, которые в прежнее время ставились в заслугу поселенному солдату — его близкая связь с землей и народом, высокая нравственность, по сравнению с вербованным солдатом — признаны были теперь недостаточными для восполнения его небоевых качеств. Законтрактованный землевладельцами поселенный солдат оставался в войсках до преклонного возраста; поселенные батальоны не обладали достаточной военной подготовкой и подвижностью вследствие того, что привлекались в учебные сборы на непродолжительное время. Личный состав поселенных войск медленно освежался и страдал отсутствием запаса; наконец, солдаты в большинстве случаев, будучи людьми семейными, обзаводились своим крестьянским хозяйством. Все это делало поселенные войска несоответствующими требованиям войны. Современная армия нуждалась в иных качествах. Военный министр Милютин, видя недостатки поселенной системы, предпочел видеть в Финляндии батальоны укомплектованными вербованными солдатами. Но повсеместный неурожай и голод, постигшие окраину в 1867 году, вызвали упразднение «впредь до времени» наличных финских войск, «в видах достижения требуемого обстоятельствами сбережения в росписи ординарных расходов края». Девять поселенных батальонов были распущены. Меру эту с политической точки зрения многие финляндцы считали нежелательной. В Финляндии остались только л.-гв. финский стрелковый батальон и финский морской кадровый экипаж, составленные из вербованных солдат.

В финском кадровом экипаже состояло только 116 человек и 2 офицера. На него расходовали около 85.000 марок. Морской службы проходить они не могли. Вербовались на три года. Судов для плавания не имели. Л.-гв. финский стрелковый батальон входил в состав русской гвардейской стрелковой бригады. II этим, вероятно, объясняется отчасти намерение Государя послать его (в 1862 г.) на Кавказ, хотя таковое назначение не состоялось. «Его Величество сказал, — значится в письме графа Армфельта (от 8 — 20 апреля 1862 г. и 3 мая — 21 апреля) — что по всей вероятности в настоящее время стрелки гвардейские не будут посланы на Кавказ».

Говоря о морских силах Великого Княжества, необходимо напомнить следующую совершенно забытую страницу из её истории. Для усиления обороны Финляндии на случай войны, признано было (в феврале 1864 г.) необходимым учредить флотилии на внутренних её озерах: Тавастгусе, Несиярви, Пэйяне и Сайме, для чего потребовался заказ нескольких железных пароходов и барж. Для покрытия расходов по сему предмету, было испрошено 145 тыс. руб. сер. из государственного казначейства. Для означенной флотилии на финляндских верфях заказано было 4 парохода и 6 барж). Весь расход на предметы плавания, а также вербовку экипажа надлежало отнести на статные суммы Финляндии, обязанной содействовать обороне страны, но управляющий морским министерством (от 21 января за № 898) сообщил генералу Рокасовскому, что «Государь Император, желая оказать новую особую Монаршую милость Финляндии, в виду голода и других неблагоприятных обстоятельств, бывших последние годы в Финляндии, Высочайше повелеть соизволил», независимо суммы в 145 тыс. руб. сер., ассигнованной из государственного казначейства на учреждение озерных флотилий, назначить также соответственный экипаж из империи. Кроме того, Его Величеству благоугодно было в тех же видах, повелеть «отнести на суммы морского министерства: 1) все береговое содержание командируемых на озерные флотилии чинов и 2) все морское довольствие их за время навигации».

Такова была внешняя история финских войск перед введением всеобщей воинской повинности. Численность всех финских войск, выставленных во время кампании 1854 — 1855 годов доходила до 10.711 чел. Постепенно они были уменьшены до 3.620 чел., а после упразднения поселенных батальонов численность финских войск в течение 10 лет равнялась лишь 700 чел.

Начиная с 1859 года в Финляндии обнаруживается движение, имевшее целью создать из своих войск национальную защиту, предназначенную исключительно для нужд Финляндии. В газете «Suometar» высказано было желание, чтоб солдаты финского поселенного войска назывались бы финскими именами. Редакция «Abo Underrättelser» добавила, чтоб в этих войсках команда произносилась на понятном им финском языке. «Войска выставляются для защиты Финляндии, а потому и естественно, и удобно, чтоб к ним обращались на их родном языке во время учений». При этом редакция напомнила, что финские поселенные войска никогда не могут быть выводимы за пределы Финляндии, без нарушения местных постановлений. Таким образом, те мысли и планы, которые были осуществлены уставом о воинской повинности 1878 года, ведут свое начало с 1859 года.

В 1863 году, когда газета «Helsingfors Dagblad» требовала установления для Финляндии своего флага и нейтрального положения; вопрос об отделении финского военного ведомства от русского и о преобразовании финских войск также был поставлен на очередь. Другая очень либеральная газета «Abo Underrättelser» в статье «Нечто о финском войске» развивала воззрения, которые в то время более и более разделялись в крае, в связи с тем, что финляндцы стали чувствовать под собой конституционную почву. «Ранее, — поясняла газета, — относились совершенно равнодушно к существовавшему войску, главным образом потому, что трудно было определить, считать ли его действительно финским, или нет, так как оно подчинялось русскому военному министру, команда производилась на чужом языке и его даже выводили за пределы края, причем финские офицеры могли быть переводимы в русскую армию». Преобразование войска связывалось с вопросом о нейтралитете Финляндии. «Если б было установлено, — продолжал финляндский автор, что Финляндия против её воли не будет вовлечена в войну, которая ведется в чужих интересах, а не в её собственных, если б она была уверена, что её войска не будут употреблены в чужих странах, и если б, наконец, не было сомнения в том, что миссия финской армии заключается лишь в защите нейтральной области Финляндии, тогда симпатии к войскам были бы совершенно иные, чем теперь, и край наверно готов был бы на большие жертвы для его содержания». Не трудно поставить это войско на национальную ногу. Единственным способом выставить значительную армию для защиты Финляндии, — по мнению местного автора, — представляется введение общей воинской повинности и организация добровольческих частей (frivilliga kårer), подобных тем, какие имеются в Англии и Швеции. В заключении автор надеялся, что сейм обсудит этот вопрос и поставит его на правильный путь.

«Искреннейшим желанием всего населения, писал Снелльман в начале 1864 года в обзоре финансов Финляндии, предназначавшейся для Наследника Цесаревича, — является устранение, путем сформирования собственных войск, необходимости пользоваться в крае войсками русскими».

На сейме 1863 года подымался вопрос о войсках, но петиционеры имели в виду иные цели. Крейц заявил о необходимости всем классам общества участвовать в обороне государства и тем облегчить военную повинность, падавшую исключительно на одних землевладельцев. Депутат Л. М. Биеркенгейм предложил дворянству представить общую петицию об освобождении землевладельцев, поставляющих солдат в поселенные войска, от обязанности снабжать этих солдат землей и торпой, а предоставить им самим, т. е. землевладельцу и поселенцу-солдату, улаживать дело по взаимному соглашению и добровольной сделкой, как это делалось в Швеции.

В прошлом финских войск заметная страница принадлежит Фридрихсгамскому кадетскому корпусу.

По восшествии на престол, Государь Император Александр II оставил за собой еще некоторое время личное руководство по высшему управлению военно-учебных заведений, причем правой его рукой являлся генерал-адъютант Я. И. Ростовцев. Прощание Его Величества в Петербурге с представителями сего ведомства и учащимися было чрезвычайно трогательно. Со слезами Государь прочел вслух Свой приказ и сказал: «Любите, дети, и радуйте Вашего Государя, как вы прежде любили и радовали вашего начальника»... «Я бы желал перецеловать всех», — прибавил Монарх, целуя ближайших кадет.

Директора, генерал-лейтенанта барона Мунка, назначенного вице-канцлером Гельсингфорсского университета, заменили последовательно генерал-майор О. Г. фон-Блом (1855 — 1858 г.), генерал-лейтенант К. А. Мартинау (1858 — 1862 г.) и генерал-майор Э. Ф. ав-Форселлес (1862 — 1871 г.). В 1860 году главным начальником военно-учебных заведений назначен был великий князь Михаил Николаевич, который вскоре (в 1862 г.) произвел в ведомстве весьма существенные преобразования.

В 1862 году Фридрихсгамский кадетский корпус отпраздновал 50-летие своего существования. Прибывший из Петербурга Великий Князь Михаил Николаевич приветствовал присутствующих с праздником и передал благодарность Государя Императора всем служащим и бывшим воспитанникам корпуса, за их верную и полезную службу. После обычного парада, весь корпус отправился в церковь шведского прихода, где происходила служба, при которой присутствовал и его высочество. Затем в здании корпуса статский советник Михелин прочел на русском языке историю 50-летнего существования этого заведения, из которой видно, что в течении полустолетия в финляндском корпусе воспитывалось 882 кадета. На торжественном обеде, после официальных тостов, Великий Князь Михаил Николаевич поднял бокал за процветание корпуса, «этого образцового во всех отношениях заведения», и пожелал, чтобы был «исполнен финляндский народный гимн».

При рассмотрении росписи доходов и расходов на 1862 год, сенат заявил, что кадетский корпус тяжело обременяет бюджет, не соответствуя ни доходам края, ни его потребностям. Под председательством генерал-губернатора была учреждена комиссия, которая произвела изменения как в табелях, так и в положении о корпусе. При следующем главном начальнике военно-учебных заведений генерал-адъютанте H. В. Исакове (в 1865 г.) было исходатайствовано Высочайшее соизволение на содержание, — из 120 положенных по штату кадет, — 40 воспитанников на счет русской казны, причем имелось в виду «сохранить за Фридрихсгамским кадетским корпусом то положение, при котором это заведение служило полезной и прочной связью между Россией и Княжеством». Тогда же корпус получил право выпускать достойнейших в гвардию.

Была и другая причина недовольства корпусом. Он готовил офицеров для армии империи. В виду малого состава собственных войск Финляндии, часть фридрихсгамцев вынуждена была определяться на службу в России, где они, как прекрасные службисты, доходили до высших чинов и затем выражали желание вернуться на родину, куда они часто назначались губернаторами и сенаторами, принося с собой некоторые русские воззрения и привычки. Это не нравилось местным политикам, которые изливали свое недовольство в печати, возбуждая общественное мнение против подобных назначений.

Манифестом 17 — 29 декабря 1809 года установлено было, что российская серебряная монета признается коренной монетой Финляндии, хотя население довольно долго еще, в силу необходимости, вносило казенные подати шведскими деньгами.

В 1839 году произведенная в империи девальвация, распространилась и на Финляндию. С 1 января 1843 года шведские риксдалеры, ходившие в крае, были изъяты из обращения.

После Восточной войны 1854 — 1855 годов финансы империи находились в состоянии полного расстройства. Неудачная война опустошила казну. За время с 1853 года по 1856 год дефицит возрос до 800.000.000 р. Кредита на иностранных рынках не было, почему пришлось прибегнуть к усиленному выпуску кредитных билетов, коих в 1857 году находилось в обращении почти на 690.000.000 р. Высший комитет о финансах, под председательством Великого Князя Константина Николаевича, предложил устранить этот дефицит путем уменьшения издержек. Затем начался длинный ряд реформ и нововведений по финансам и народному хозяйству, для поднятия экономического состояния империи. Преобразована была государственная отчетность, введено единство кассы, пересмотрены системы податей и налогов и т. д.

Хотя экономическая судьба Финляндии была связана с народным хозяйством России, но не настолько, чтобы каждое колебание в последней неизбежно отражалось на этой окраине. Она имела свои источники доходов: лесные богатства, таможенные поступления и пр. Только война 1854 — 1855 годов тяжело коснулась её благосостояния, ухудшив финансы казны на 3.500.000 р.

Как только в России установился принудительный курс на кредитные билеты, местный сенат выразил опасение, чтобы население не пострадало от него. Пользуясь от России всякими благодеяниями, Финляндия пожелала оградить себя от могущей пасть на нее кредитной тягости. С этого времени началась усиленная совместная деятельность сената и статс-секретариата по обособлению Финляндии от империи в финансовых делах.

В январе 1857 года финляндский сенат представил на утверждение роспись доходов и расходов, на которой Государь надписал: «Весьма удовлетворительно. Сообщит к сведению министра финансов».

В том же 1857 году сенат ходатайствовал о Высочайшем разрешении не принимать впредь при сборе казенных податей русских кредитных билетов, а обменивать их, начиная с 1 января 1858 года, на местные депозитные билеты, выпускавшиеся финляндским банком. Генерал-губернатор Берг, находившийся в то время под влиянием Лангеншельда, или как выразился современник: «Берг, опутанный ласкательствами и доверием к Лангеншельду», разделил мнение сената и частным письмом старался повлиять на графа А. Армфельта, находя проектируемую меру мудрой и справедливой (la mesure projetée est sage et juste). Дело, по Высочайшему повелению, было передано в комитет финляндских дел, который высказался против домогательств сената.

Неудача не сокрушила местных деятелей. Прошло два года, и сенат, вновь поддержанный генерал-губернатором, просил Государя установить хождение русских ассигнаций в Финляндии по курсу, а не по нарицательной цене. Сенат сослался при этом на прошения, поступивших от гельсингфорсских и бьернеборгских купцов и разных обывателей края. Есть основание предполагать, что подача подобных прошений была внушена местными администраторами.

В представлении сената о мерах к отвращению затруднительного финансового положения Финляндии, между прочим, говорилось, что существовавшая в крае, «денежная система, в течении продолжительного времени, имела самое благодетельное влияние на промышленность и общее благосостояние края, несмотря на то, что принятая ею, для столь бедной страны, как Финляндия, слишком высокая монетная единица, рубль серебром, может быть произвел в крае некоторую дороговизну». Граф Берг, с своей стороны, находил это ходатайство основанным на самой неизбежной необходимости и полагал справедливым не считать прием российских кредитных билетов обязательным в Финляндии, «так как и прием билетов финляндского банка не обязателен в империи».

Вопрос опять поступил на рассмотрение комитета финляндских дел. Но Государь этим не ограничился и надписал: «для решения сего дела буду ожидать соображений министра финансов империи, согласно изустных объяснений при последнем докладе» (24 марта — 5 апреля 1859 г.).

Большинство членов комитета, с разными оговорками, высказались за одобрение меры, предложенной сенатом. Один только генерал-лейтенант барон Рокасовский взглянул на дело с точки зрения интересов России. Он выразил сомнение в пользе для самой Финляндии мероприятия, вызванного временными обстоятельствами, и полагал, что оно поведет к понижению русского заграничного курса. Согласие же правительства на принятие в провинции, подвластной империи, кредитных билетов по цене ниже нарицательной, было бы, по мнению Рокасовского, собственным сознанием своей несостоятельности, по исполнению принятых на себя обязательств, а в политическом отношении подобная мера стала бы, «вместо вящего сближения с Финляндией — более и более отделять ее от России». Барон Рокасовский не оставил также без ответа искусственный довод генерал-губернатора Берга.

Чтобы повлиять на правительственные сферы, граф Армфельт не замедлил указать на волнение среди жителей Финляндии. Причиной волнения явилось якобы то обстоятельство, что публике случайно сделалось известным ходатайство сената. Барон Рокасовский (тогда член комитета финляндских дел) со «всей откровенностью» указал, что поспешность сената в оглашении своего щекотливого представления «поставило правительство в необходимость или изъявить согласие на это ходатайство к упадку русских кредитных билетов, или же, отказав в просимом, произвести почти общее в Финляндии неудовольствие, в некоторой степени поколебать доверие к распоряжениям, исходящим от Высшей Власти». Против этих слов в журнале комитета рукой Императора Александра II написано: «Весьма справедливое замечание». Изложенное мнение генерала Рокасовского в полном объеме удостоилось Высочайшего утверждения.

Министр финансов Брок, отстаивая интересы русских, находил ходатайство финляндцев несогласным с достоинством империи.

А так как волнение умов среди жителей и опасение за «жизненный для Финляндии вопрос» оказались более грозными на бумаге, чем в действительности, то оставление без последствий попытки сената войти по финансовому вопросу на самостоятельный путь, были приняты в Гельсингфорсе весьма заурядно.

Отклонив ходатайство сената, Государь повелел русскому казначейству принимать финляндские депозитные билеты и войти в сношение с министром финансов о способах улучшения денежного положения Финляндии.

Сообщая об этом генерал-губернатору, министр статс-секретарь писал (27 января 1860 г.), что вместе с тем Высочайше разрешено финляндскому банку получать «из выпускаемой в империи новой серебряной разменной монеты» 60.000 р., в обмен на Российские государственные билеты, а финляндскому сенату представить о других мерах для устранения недостатка в разменной монете» и если предоставление финляндскому банку права чеканить для Финляндии особую разменную медную монету может содействовать достижению цели, то чтобы сенат и о сем представил проект».

«В связи с сим Его Величество, обратив внимание на указываемое сенатом во всеподданнейшем представлении неблагоприятное для столь небольшой страны, как Финляндия, влияния ныне существующей слишком большой монетной единицы, Высочайше соизволил поручить сенату также, не будет ли, согласно с денежными и другими обстоятельствами края, ввести в Великом Княжестве как в счетах казны, так и между частными лицами меньшую, но в определенном и неизменном отношении к русскому серебряному рублю находящуюся монетную единицу, и в таком случае и по сему предмету войти со всеподданнейшим представлением и проектом».

Такой неожиданный результат явился, очевидно, последствием особых стараний и ловкости графа А. Армфельта, так как из Высочайше утвержденного Государем Императором мнения Рокасовского изложенные положения не только не вытекали, но скорее стояли к ним в полном противоречии. О чеканке медной монеты и о новой монетной единице во мнении Рокасовского не было сказано ни единого слова. Кроме того, столь важные вопросы поставлены на очередь без малейшей предварительной разработки и без сношения с министром финансов. В отношении графа А. Армфельта эти вопросы ставятся, как уже решенные в принципе. Проект этого оповещения на имя генерал-губернатора не был представлен на Высочайшее усмотрение осторожным в иных случаях графом Армфельтом, который по менее важным делам имел обыкновение обращаться к Государю с проектами своих бумаг и вызывать особое внимание Монарха.

Всеподданнейший рапорт графа Берга за 1860 год не вносит нового освещения в дело. Из рапорта можно только узнать, что возраставший недостаток мелкой серебряной и медной монеты, а также увеличивавшаяся дороговизна жизни побудили генерал-губернатора, «по Его Императорского Величества повелению», сделать пробу в этой части империи введения монетной единицы, стоимостью менее рубля. В дальнейшем пояснении графа Берга излагается очень ничтожный мотив, а именно указывается, что «эта мера даст администрации возможность приостановить недочет, получившийся вследствие необходимости, допущенной директорами промышленных заведений, рассчитывать рабочих на фабриках контрамарками (les petits billets)». Такой беспорядок и «недочет» исчезнут с появлением мелкой монеты.

Сенат не замедлил представлением проектов. Уменьшая монетную единицу, он остановился на одной четверти рубля, подразделенной на сто частей, и для того, чтобы эта «собственно финляндская монета» скорее вошла в употребление среди населения края, ей дали древнее наименование монеты, имевшееся в финском языке «maarka» — марка (mark). Что же касалось чеканки разменной медной монеты, то разрешение испрашивалось вперед, на то время, когда позволят обстоятельства, пока же выражено было желание иметь право выпускать бумажные деньги, соответствующие 1 и 5 маркам.

К исполнению этих мер министр финансов А. М. Княжевич, к удивлению, никаких препятствий не встретил. Он не понял и не хотел видеть, что главными двигающими пружинами явились причины политического характера. Указание на рубль, как на слишком крупную монетную единицу, не имело особого значения потому, что при шведском владычестве Финляндия пользовалась талером, который был еще больше рубля, а за время русского владычества и при обращении рубля в крае, как удостоверил несколько ранее тот же сенат, экономическое развитие достигло «блестящих» результатов. Управление дряхлого и слабохарактерного Княжевича вообще оставило по себе тяжелые следы, хотя «вся Россия, — как утверждал Кокорев, — была обрадована его назначеньем» (6 марта 1858 г,). К финляндским делам он не проявил никакого интереса несмотря на то, что «в нем была та русская жилка, которой у Броков не бывает». Когда Рокасовский, по словам его жены, возвратясь из-за границы и встретив министра финансов, в отчаянии воскликнул «Что вы сделали?» (согласившись на утверждение сената), Княжевич спокойно ответил: «Я калиф на час».

Имея согласие министра финансов, комитет по финляндским делам не стал, конечно, препятствовать осуществлению проектов сената, и они были утверждены (23 марта 1860 г.).

23 марта (4 апреля) 1860 года состоялся Высочайший манифест, которым устанавливалась для Финляндии особая монетная единица — марка, соответствовавшая, по количеству серебра, четверти рубля, а финляндскому банку предоставлялось право чеканить разменную медную монету.

Одновременно с вопросом о недостаточности разменной монеты и о наименовании новых денег марками и пенями, представлены были образцы их рисунков, на которых Государь подписал: «Переделать орлы по утвержденному для Финляндии образцу (23 марта — 4 апреля 1860 г.).

Во всем этом финляндцы не без основания усмотрели значительный успех, в деле «признания их обособленности от России» и побуждение работать далее в том же направлении. Местный финансист наших дней (Е. Шюбергсон) придает особенно важное значение, — с монетно-политической точки зрения, — как изменению наименования, так и введению денежной единицы, разнящимся от наименования и величины, принятых в империи. Значения подобных реформ не хотели уразуметь только министры империи, поставленные на страже русских интересов.

Следует припомнить, что вопрос о монете был обсуждаем и установлен на боргоском сейме, следовательно, по воззрениям финляндцев, он не должен был теперь решаться и изменяться без сейма. Но так как дело шло о политическом обособлении Финляндии, то никто не протестовал.

Поводом для нового шага в монетной реформе послужила записка Лангеншёльда. Приехав в Петербург и желая расположить в пользу финляндцев высшие правительственные сферы, он обратился к графу Армфельту с запиской, в которой пояснял, что необходимо возможно «скорее приучить народ считать на новую монету. А для сего нужно, чтобы представители этой новой монеты, как металлические, так и бумажные, встречались в народном обращении преимущественно перед другими (т. е. русскими) денежными знаками».

Граф Армфельт воспользовался запиской Лангеншёльда весьма искусно. Он доложил ее Государю, вместе с журналом комитета по финляндским делам о новой монетной единице, и одновременно с манифестом 23 марта состоялось Высочайшее повеление сенату озаботиться принятием мер к осуществлению сего манифеста. Сенат одновременно получил право представить проект монетного двора в Гельсингфорсе, для чеканки также серебряной монеты. Ясно, что принимавшиеся меры шли далее самого содержания манифеста, в котором ничего не говорилось о серебряной монете.

Новое представление сената, проходя через комитет финляндских дел, встретило только одно частное возражение со стороны Рокасовского, который настаивал на необходимости большего согласования новых денег с деньгами империи. В этом случае он исходил из общего, усвоенного им, мнения, что монетная система Финляндии должна и на будущее время оставаться в тесной связи с системой империи. Чтобы не дать повода к установлению разности в денежных системах, Рокасовский возражал против желания сената чеканить серебряную монету в 5 марок, так как в России не существовало соответствующего ему типа. На том же основании Рокасовский высказался против выпуска кредитных билетов в 10, 15 и 50 марок, предложив заменить их билетами (12, 20, 40 и 100-марочного достоинства), соответствующими 3, 5, 10 и 25 рублям, обращавшимся в Финляндии. К этому генерал Рокасовский добавил, что с введением ныне, в виде опыта, монетной единицы в ¹/₂ руб. следует, кажется, устранить всякий повод думать о большем отделении Финляндии от России в финансовом отношении».

Несмотря на то, что министр финансов подал свое мнение за проект сената, Государь утвердил предложение генерала Рокасовского, надписав: «Исполнить по мнению генерала Рокасовского» (19 — 31 мая 1860 г.). Впоследствии мнение генерала Рокасовского, принятое Государем, было, тем не менее, игнорировано и дальнейшая монетная реформа повела к отделению Финляндии от России.

Таким образом, из «некоторых» мер к осуществлению манифеста 23 марта создались новые и совершенно самостоятельные узаконения. Манифест допускал чеканку только медной монеты и выпуск кредитных билетов исключительно в одну и три марки. Мерами же к осуществлению сего манифеста постановлено чеканить серебряную монету и выпускать билеты высшего достоинства. Финляндцам протянули палец, а они захватили руку до локтя...

Разрешение перейти к новой монете имелось. Законы были распубликованы. Но прошло еще пять лет прежде, чем создалась возможность фактического их осуществления. Финляндия не располагала достаточным количеством серебра, чтобы завести новую монету.

Тем временем сенат и статс-секретариат хлопотали у Царя о признании металлической монеты единственным законным средством всяких платежей в Финляндии. Этим новым шагом имелось в виду окончательно вытеснить из края русские кредитные билеты. На помощь сенату вновь поступили прошения от некоторых обывателей, которые явились доверенными 2,170 жителей. Опять указывалось на беспокойство и опасения народа. Опять нужно было оградить Финляндию от угрожавшего, яко бы, бедствия...

Новую эту петицию по монетному вопросу должна была представить Государю депутация, которая, однако, по «государственным причинам» не получила аудиенции, но, как частные лица, члены её были приняты, причем Монарх побуждал жителей Финляндии довериться генерал-губернатору, который затем и принял адрес, подписанный 2,170 лицами.

Граф Армфельт насторожился. У него явились сомнения, которые он, вместе со своими взглядами, изложил в частных письмах к генерал-губернатору. «Публика занята плохим вексельным курсом, — писал 23 декабря 1861 года (4 января 1862 г.) граф Армфельт к Рокасовскому. — Вопрос подхвачен шведскими газетами и поддержан партизанами полной эмансипации Финляндии. Я не финансист, но принятые меры приведут к полному разорению Финляндии. Они не желают понять, что Финляндия, предоставленная собственным средствам, не в состоянии выдержать коммерческих обязательств и представит такое банкротство, что все капиталы будут уничтожены». Заявление, сделанное в письме, повторено было однажды графом Армфельтом устно. «В деле о монетной единице граф Армфельт, — пишет его петербургский современник, — сознавал неправильность и, как бы в оправдание, сказал мне: я не разделяю мнение этих господ (т. е. сенаторов), но ничего не могу сделать против них — я должен все доложить Государю. Но говорил ли он то же самое Государю — о своем собственном воззрении на дело — это сомнительно». В следующем письме графа Армфельта к барону Рокасовскому мысли его вновь обращены к монетному вопросу. Государь говорил об адресе, который циркулирует в Финляндии и имеет большое число подписей. Адрес касался вопроса о непринятии в стране рубля. Говорили, что и епископ подписал адрес. Это удивило Государя. «Не лучше ли правительству взять инициативу, чтобы парализовать дурной эффект и не поставить Государя в необходимость отказать в деле, которое Он рано или поздно должен по существу исполнить (пожаловать). Надо бы дать урок лицам, берущим на себя инициативу по делам, принадлежащим администрации» (29 декабря 1861 г. — 10 января 1862 г.). На следующий день граф Армфельт, как бы продолжая свои прерванные рассуждения, писал: «Вопрос о вексельном курсе — вопрос неприятный. Хорошо, если бы правительство сделало что-нибудь для успокоения общественного мнения. Меры ни к чему не приведут, но мы время выиграем для обсуждения меры, а кто выиграет время, тот выиграет дело (qui gagne du temps puit possiblement gagner la partie)», — прибавил граф, повторяя свою излюбленную поговорку.

Сенат сделал представление, в котором указывал, что кредитные билеты причиняют убыток как казне, так равно помещику и крестьянину. Предприятия остановились. Устранить зло предлагалось новым законом о том, что единственным мерилом ценностей в Финляндии следует считать металлическую монету. Такое узаконение ущерба России не причинит вследствие того, что в Финляндии в обращении количество русских кредитных билетов не велико и не превышает несколько сотен тысяч. «Народная гордость России» продолжал сенат, не может также оскорбляться тем, что «кредитные билеты империи не станут обращаться по нарицательной цене в крае, соединенном с этим великим государством». В заключение сенат взывал к «великодушной справедливости» Его Величества и выражал надежду, что «этот край, как бы мал он ни был, его финансы и его благосостояние не будут принесены в жертву в одном случае, когда того нимало не требуют ни действительная польза, ни настоящий интерес великой империи». Благоприятное же решение вопроса только «еще более скрепит узы, связывающие Финляндию с великой империей».

Финляндию в жертву, конечно, не принесли, хотя финансовое затруднение в России было повсеместным.

Рокасовский был в это время уже генерал-губернатором и находился в приятельских отношениях с графом Армфельтом, Шернвалем, Норденстамом и другими сенаторами. Прежние отношения возобновились, и, — по словам его современника, — за ним ухаживали, ему льстили, а он, со своей стороны, не противился ни выборной комиссии, ни созванию сейма, а в вопросе о монете не выказывал уже прежней энергии. Остается при этом невыясненным, свое ли убеждение он проводил в прежних своих заявлениях, или подпал влиянию Каткова; существует также предположение, что помещик Выборгской губернии статский советник А. Л. Ден внушил Рокасовскому некоторые воззрения, не сходившиеся с идеями Снелльмана и Генриха Боргстрёма-младшего.

Препровождая на этот раз просьбу сената министру статс-секретарю, Рокасовский, подтвердив ненадежное денежное положение Финляндии, отказался войти «в рассмотрение сего важного вопроса, касающегося, по его словам, финансовых и политических отношений собственно империи». Таким образом, единственный защитник интересов России временно смолк. Легко было, поэтому, предвидеть новый успех финляндцев.

«Нельзя отвергать, — читаем в заключении комитета (окт. 1861 г.), что денежные обороты в Финляндии находятся в настоящее время в стесненном положении, и это происходит по большей части от той зависимости, в которой Финляндия находится в отношении к империи, вследствие общей системы обязательного приема российских кредитных билетов. Но если с одной стороны Финляндия пользуется во многих отношениях несомненными выгодами, проистекающими от соединения её с великим и могущественным государством под одной и той же державой, то с другой стороны справедливо, чтобы она, при стечении неблагоприятных в этом государстве обстоятельств, вместе с ним подвергалась также и жертвам, которые при этом должна разделять и нести терпеливо. С улучшением рано или поздно финансовых обстоятельств, Финляндия может также рассчитывать на выгоды, которые произойдут от этой перемены. Впрочем, дабы пособить денежным оборотам Финляндии, Его Императорское Величество уже соизволил на то, чтобы в этом крае выпускаема была своя собственная монета, которая должна обращаться в крае вместе с российской государственной монетой. До сих пор, однако, не обнаружилось никаких существенных выгод от этой меры, и так как повеление о сем состоялось весьма недавно и о влиянии её еще нельзя сделать никакого верного вывода, то комитет и не считает себя в праве выразить об этом какое-либо решительное суждение».

Министром финансов с 1862 года состоял M. X. Рейтерн — лифляндец по происхождению. Он считался честным и бескорыстным государственным деятелем и принадлежал к либеральному лагерю. Обстоятельства, следовательно, и в этом отношении благоприятствовали установлению полной финансовой автономии Финляндии. рассмотрев представление сената о необходимости отмены в Финляндии обязательного приема государственных кредитных билетов, Рейтерн сообщил графу Армфельту, что в империи озабочены принятием мер к устройству денежной системы так, чтобы ценность кредитных билетов установилась наравне со звонкой монетой.

На выручку дела явился в Петербург Лангеншельд с двумя записками, в которых настаивал на скорейшем признании металлической монеты единственным законным платежным средством, иначе дела края сильно запутаются, особенно если финляндскому банку начнут предъявлять требования по размену бумажных денег. В крае растет справедливое неудовольствие от тяжелого финансового бремени. Неудовлетворение ходатайства уничтожит «симпатии к России». Желанием сената российские денежные интересы не нарушаются. А политические? О них Лангеншельд умолчал. Он торопил правительство и слегка угрожал ему. Опасение его вполне объяснимо. Если бы России, как она задумала, удалось фиксировать курс с определенным лажем на серебро, создалась бы полная возможность возвращения Финляндии к прежней русской монете. Этого-то, конечно, более всего и не желали, местные деятели, не успевшие выпустить в обращение своей марки.

В имперский комитет финансов, где предстояло рассмотрение просьбы сената, приглашены были Лангеншёльд и товарищ министра статс-секретарь Шернваль-Валлен. Комитет разделил соображения сената о необходимости прочного устройства денежной системы Финляндии и не встретил препятствия к производству заграничного займа, о котором также хлопотал Лангеншёльд, для пополнения металлических, средств финляндского банка. Положение комитета было утверждено 24 июля 1862 года.

Финансовое обособление Финляндии состоялось! Оставалось только практически осуществить его. Банкирский дом М. А. Ротшильд и сыновья устроили займ в 4.400.000 талеров. Постройка монетного двора в Гельсингфорсе была окончена в 1862 году; чеканить же монету пришлось только с осени 1864 г. Все было готово, чтобы произвести финансовое отделение Финляндии, но на севере её открылся голод, поглотивший большую часть займа. Без надлежащего же металлического фонда в банке, не позволено было приступать к реформе.

25 апреля 1862 года Лангеншёльд оставил свою должность и вскоре умер. Его отечество, — предмет его любви, — не доверяло его целям, не одобряло те меры, к которым он прибегал для их достижения. Планы, от осуществления которых он надеялся пожать признание и славу, должны были, не дозревшие и едва начатые, перейти в другие руки, которым суждено присвоить себе заслугу их выполнения.

Твердость и последовательность, с которыми Лангеншёльд проводил монетный вопрос, должно приписать в известной мере, кажется, также влиянию Генриха Боргстрёма (р. 1830 г. — 1865 г.), который в реформе монетной системы видел цель своей жизни и которому принадлежит первоначальная её идея. По его же инициативе возникли другие важные в экономическом отношении предприятия: Финляндское ипотечное общество, основанное в 1860 году, и союзный банк, который открыл свою деятельность в 1862 году. По другим экономическим вопросам Лангеншёльду давал советы его родственник Иоганн Ульрих Себастиан Грипенберг (род. 1795 г.), который назначен был сенатором и первым начальником учрежденной, по постановлению 17 сентября 1860 года, экспедиции земледелия и общественных работ. Он также находился в близких отношениях с Иоганном Вильгельмом Снелльманом, но неизвестно, Лангеншёльд ли влиял на Снелльмана, или наоборот. Другая причина успеха Лангеншёльда кроется в том, что он находился в близких отношениях с графом Бергом и русскими министрами, особенно с министром финансов, а также с графом А. Армфельтом и его товарищем Шернваль-Валленом. Реформа же монетной системы показывает, в какой мере он умел извлекать пользу для своей родины из своего положения. Ко всему этому, Лангеншёльд имел способность убеждать и уговаривать. И когда он в Париже и во Франкфурте вел переговоры о финляндском первом заграничном займе, его личные, качества в известной мере способствовали успеху дела. Существует еще указание современника, что «Лангеншёльд был чрезмерно честолюбив, талантлив, смел и энергичен и потому он решил быстро выдвинуть свое отечество. Русских властей в Петербурге и генерал-губернатора он скоро изучил, а потому в действительности он стал управлять финляндскими делами». В большую услугу Лангеншёльду ставят, наконец, то, что покончил с секретной системой, которая в те времена господствовала в финансовом управлении, и ввел гласность в его отчеты. Он первый поместил в «Finlands Allmänna Tidning» таблицы о положении и развитии финансов страны с 1859 года.

К этому прибавим маленькую подробность. В начале 1862 года граф Армфельт конфиденциально сообщил Рокасовскому бюджет империи, прося ознакомиться с ним в виду того, что «и мы накануне отпечатания бюджета в Финляндии».

Заместителем Лангеншёльда явился Снелльман. Желание ускорить реформу побудило Снелльмана возбудить финансовый вопрос, во время пребывания Государя в лагере при деревне Парола (около Тавастгуса) в июле 1863 года. Государь повелел снестись с министром финансов. Снелльман отправился в Петербург.

Рейтерн согласился на реформу, при условии, чтобы металлический фонд банка достигал 8 миллионов марок, и чтобы финляндцы обождали исхода дела по фиксированию курса бумажных денег в империи.

Временно реформа таким образом приостановилась. Сенат, не желая терять времени, поднял вопрос об изменении пробы финляндской монеты по метрической системе. Сенат просил изменить пробу финляндской мелкой серебряной монеты пенни, с разрешением чеканить впредь, вместо 72-й, из серебра 83¹/₃ пробы. Сенат ссылался на некоторые европейские страны, но указания его не подтвердились, почему министр финансов Рейтерн заявил, что, во всех государствах германского союза, в Гамбурге, во Франции, Швейцарии, а также в Голландии чеканилась разменная монета пробы значительно низшей против монетной единицы. Таким образом, министр финансов не убедился в надобности принять меру сената и чеканить разменную монету 83¹/₃ пробы, вместо 72-й. Здесь в дело вмешался, замолчавший было, генерал-губернатор и высказался еще определеннее. Он понял, что это вело к окончательному отделению Финляндии от России в финансовом отношении, так как проба по десятичной системе совершенно уничтожала существовавшее соотношение между рублем и маркой. Комитет по финляндским делам. пропустил вопрос о пробе, но доводы Рокасовского и министра финансов оказались более убедительными, и Государь повелел дело «оставить без последствий». «Назначение единообразия низшей пробы русской монеты с финской являлось, таким образом, отступлением от основы монетной реформы, — пишет финляндец (Е. Шюбергсон), — но пришлось сделать уступку и в этом случае, чтобы не затормозить монетной реформы».

В ноябре 1864 года вопрос о признании звонкой монеты единственным платежным средством вновь был поставлен на очередь. Снелльману повелено было прибыть в Петербург.

Как прежде, так и теперь явилось коллективное прошение от 52 купцов, фабрикантов и ремесленников. Но мотив уже был иной. Прежде торговцы и обыватели жаловались на застой промышленности и разорение, выводя отсюда необходимость особой монеты для Финляндии. Теперь, прося о водворении звонкой монеты, они указывали, что торговля удовлетворительна, в банке достаточно денег. Не видно только, какие обстоятельства в течении трех, четырех лет изменили таким коренным образом экономическое положение в крае.

Снелльман подал министру финансов две пространные записки, доказывая в них, что русские ассигнации не должны приниматься в Финляндии до тех пор, пока они будут падать в цене. «Единственное действительное неудобство от курса на российские кредитные билеты в Финляндии будет испытывать только российская казна». Средства устранить это неудобство не имелось, почему Снелльман просил «великодушного пожертвования, требуемого на самом деле и правосудием, и справедливостью». Справедливость же к слабейшему он находил хорошей и единственной политикой, «достойной великой нации, которой Провидение предоставило могущественной рукой участвовать в развитии судеб человечества». «Было бы, — продолжает он, — несправедливо придавать политическое значение стараниям, стремящимся обеспечить настоятельные материальные потребности. Могущественная Россия имеет способ вознаграждать убытки, финляндская казна едва ли будет в состоянии облегчать оныя».

Так как в русских сферах настроение не склонялось еще в пользу реформы, то Снелльману пришлось много хлопотать в Петербурге, писать объяснительные и успокоительные статьи для «Русского Инвалида» и пр. Работа кипела. Снелльман проявлял еще более энергии, чем его предшественник. В «Инвалиде» Снелльман утешал публику, что русская монета по-прежнему останется в ходу в Финляндии, но недействительным будет в пределах края только принудительный курс русских ассигнаций. Марка, как малая монетная единица, необходима стране с малыми торговыми оборотами.

После долгих размышлений он нашел, наконец, средства спасти реформу. «Господин барон, — обратился он к Шернваль-Валлену, — представляйте меня к ленте Александра Невского». «Охотно сделал бы это, если оно зависело бы от меня. Однако, чем же теперь вы особенно заслужили эту награду?» «Как же, я отыскал секрет для проведения монетной реформы», — ответил Снелльман. Дело сводилось к тому, что нужно было для видимости сделать какую-нибудь уступку. Снелльман и предложил признать русский металлический рубль, с его подразделениями, законным платежным средством. Финская марка, по его мысли, должна была представлять собой только часть, или подразделение этой общегосударственной монетной единицы. Принятая в империи монета должна была считаться действующей также и в Финляндии. Марка таким образом должна была явиться не самостоятельной монетной единицей, а лишь средством, приспособленным для потребностей края. Проект, представленный тогда финляндцами, с поправкой Снелльмана, должен был удовлетворять «справедливым требованиям единства монетной системы в империи».

Эту мысль Снелльман впоследствии назвал «колумбовым яйцом». Мысль оказалась богатой по своим последствиям, так как она сделала экономический департамент государственного совета более уступчивым и примирила все разногласия. У русской власти получилась возможность утвердить проект, не опасаясь сепаратистских тенденций. Его Величество сказал Снелльману: «Имейте терпение, и все кончится благополучно». Так и вышло.

В имперском комитете финансов Рейтерн склонился к доводам Снелльмана, хотя министру империи ясно было, что реформа невыгодно отразится на русских финансах вследствие того, что кредитные билеты России будут вытеснены из Финляндии и между ними и марками края установится невыгодный для русских курс. Рейтерн предвидел также, что «впечатление, которое будет произведено реформой в России, вероятно, при нынешнем настроении умов, будет невыгодно», но он утешался «колумбовым яйцом» Снелльмана и желал, чтобы в Финляндии платежным средством была объявлена не одна марка, но также и русский рубль.

В намеченной реформе имелась еще одна явно убыточная для русских сторона. Положение тех в Финляндии, которые получали жалование от русской казны, или жили на пенсии, делалось крайне стеснительным. Затруднение для них возникало из того несомненного факта, что монетная реформа вызывала повышение цен на разные товары. Снелльман не отрицал правильности этого вывода. Министр финансов (29 мая 1865 г., № 3666) находил необходимым принять на счет финляндской казны часть потери по довольствию русских войск в Финляндии от предположенной монетной реформы, так как финляндская казна исключительно воспользовалась выгодными последствиями введения денежного обращения, основанного на звонкой монете. Когда о необходимости повышения жалования было доложено Государю, то Его Величество высказался в том смысле, что так как Финляндия одна извлекает выгоды из реформы, то убытки, которые могут понести главным образом войска, должны быть возмещены из финляндской казны.

Военный министр поднял вопрос о влиянии реформ на оклады чинов военного ведомства в Финляндии. Сенат признал, что после монетной реформы «цена множества для продовольствия войск необходимых продуктов должна непременно понизиться», а потому предлагал в течении года отпускать от 10 до 15% на сумму, назначенную на денежное довольствие русских войск и морских чинов в Финляндии. Рокасовский нашел это обеспечение недостаточным в виду того, что вексельный курс на бумажные деньги империи был на 17% ниже пари. Вместе с тем, он обратил внимание на то, что сенат отпускал 10 — 15% лишь на один год. В виду этого, Рокасовский настаивал на том, чтобы прибавка (до 15%) была возложена на финляндскую казну. Когда вопрос передали в комитет финляндских дел, то он весьма развязно заявил, что пособие русским войскам не может быть отнесено на счет финляндской казны, которая для этого не располагает достаточными средствами.

Тогда под председательством генерал-губернатора Рокасовского образовали особую комиссию, которая склонилась к прежнему решению сената.

Министр финансов признал отпуск, определенный сенатом, достаточным и просил разложить его на два года.

Раскладка была распределена таким образом, что в первый год сенат должен был выдать 61.571 руб. (10%), а во второй год — 30.785 руб. (или 5%) довольствия войскам. После же этих двух лет «курсовая надбавка» пала на кассу государственного казначейства, которая продолжала выплачивать ее вместо финляндцев.

28 Сентября 1865 года граф Армфельт вновь представил всеподданнейший доклад сената о своевременности введения реформы. При этом сенат просил, в случае отклонения реформы, разрешить ему надлежащим образом довести о том до сведения населения, чтобы прекратить тяжелую неизвестность, отозвавшуюся на торговых оборотах края, где сделки, кроме того, велись уже в расчете на монетную реформу. Состоялось повеление рассмотреть представление сената в особом совещании в Петербурге, которое склонилось к ходатайству сената. Комитет финляндских дел с своей стороны поддержал, конечно, необходимость реформы.

Наконец, после долгих колебаний, 21 октября 1865 года Государь утвердил монетное преобразование. Вместе с тем повелено было обнародовать постановление от 20 января, которое объявляло «марку только подразделением рубля и гарантировало ему значение законного платежного средства в Финляндии».

Так проведена была реформа, потребовавшая «много ума, ловкости и такта», проведена «вопреки желанию тогдашнего генерал-губернатора» Рокасовского.

Вся финансовая реформа проводилась почти исключительно силами статс-секретариата, при содействии сперва Лангеншёльда, а затем Снелльмана. Центр тяжести вопроса находился в Петербурге. Сенат оставался в тени и в роли более зрителя, чем участника: о передаче вопроса сейму и речи не было, хотя российский серебряный рубль был принят монетной единицей Финляндии на сейме в Борго (1809 г.). Когда Снелльман двинул реформу при посредстве своего «колумбова яйца», сенат даже не был запрошен, и новое предложение вошло в закон без его заключения. Снелльман вообще держался того мнения, что реформу монеты и банка надлежало вести по строго обдуманному плану и что всякая разногласица могла только повредить делу. В этом отношении его взгляды совпали с мнением Лангеншёльда, которого также стесняли конституционные формы, и потому он самовольно обходил их. «Конечно, — писал Снелльман министру статс-секретарю, — легче было бы укрыться за чужой вотум и сказать, что вина не моя, но до такой трусости я не унижусь».

А протесты против новой финансовой системы и действий Снелльмана послышались в крае уже в то время, когда реформа только обсуждалась, и 28 апреля 1865 года на Высочайшее имя подано было прошение, подписанное многими финляндцами. Они считали, что реформа причинит «великие несчастья значительному числу местных землевладельцев, промышленников и вывозчикам товаров», почему ходатайствовали, чтобы реформа была отложена. Сенат оставил это прошение без последствий. Сенатор Грипенберг также полагал полезным отложить реформу, опасаясь неудовольствий со стороны России и считая выгоды реформы сомнительными. Сенат признавал политическую запутанность в отношении России более вредной для Финляндии, чем потерю нескольких тысяч марок.

Андерс Рамзай, хозяин огромного поместья и владелец завода, пишет в своих воспоминаниях: «В воскресенье 12 ноября нового стиля 1865 года — я никогда не забуду этого дня — в разных церквах страны прочитано было удивительное (underlig) постановление, запутанное и трудно понимаемое, из которого явствовало, что с этого времени только полноценная серебряная монета является в Финляндии законной платежной единицей. Было бы парадоксом отрицать большую пользу монетной реформы для Финляндии, но для многих шатко поставленных предприятий она явилась ужасным сокрушающим ударом. Она была внезапной. Край, в его совокупности, насладился её плодами, но отдельные интересы не были приняты во внимание. Порицанию подвергался, поэтому, преимущественно способ осуществления реформы. Многие находили, что кризис возможно было уменьшить известной постепенностью в проведении нового порядка, между тем многим причинены были большие и ничем с их стороны не вызванные убытки, другим дарованы ничем не оправдываемые барыши. Реформа подготовлялась в величайшей тайне, и общество не было к ней совершенно подготовлено. Многое, что оправдывалось в теории, на практике оказывалось совершенно не осуществимым. Сердце полно было огорчения, но стыдились жаловаться, так как по стране проносился восторженный гул одобрения прекрасной монетной реформы!» Тем не менее, с разных сторон раздавались резкие укоры Снелльману за насильственное правительственное распоряжение.

Дело не обошлось без жертв. Рокасовский донес (в ноябре 1865 г.), что финляндский банк предъявил курс на русские кредитные билеты. Рыночные цены поднялись, а не понизились, как ожидали. Для деловых людей она сказалась повышением курса почти на 20 процентов в один только день. Но монетная реформа настолько различалась от курсовых повышений в обыкновенном смысле, что о повороте не могло больше быть и речи. Казна, которой в это время даны были займы, вдовьи и сиротские кассы, сберегательные банки и другие общественные учреждения или частные лица, которые имели деньги в займах в финских марках, получили огромную выгоду от реформы. Зато должники, наоборот, соответственно понесли убытки; особенно ощутительна была реформа для земледельцев, имевших долги. Для тех, которые имели сбыт внутри страны, влияние реформы ощущалось незначительно. Ценность рубля немедленно понизилась, но марка, по крайней мере непосредственно, пропорционально не повышалась. Тем, которые вели дело с русским рынком, реформа обошлась особенно тяжело. За рубль они не получали больше прежнего, тогда как он по отношению к действующей в крае монете понизился почти на 20 процентов.

Число недовольных реформой в самой Финляндии было весьма значительно. Многие были сбиты с толку и жаловались на «систему душения» (strypsystem). Крахов, банкротств и разорений последовало немало. Повсюду началась спекуляция. По почте, с оказией и целыми фурами привозили в страну серебряную русскую монету низкой пробы, которую пускали в оборот при оплате на рынке, при выдаче жалованья фабричным рабочим, а также при оплате в таможне, на почте и вообще при взносах казенных податей.

Таким образом в одну таможню поступило в течении 8 — 10 дней 40.000 рублей. Явилась поэтому необходимость, посредством объявления (от 6 декабря 1865 г.), ограничить прием монеты низкой ценности в таможне и казенных кассах. Но и эта мера не прекратила спекуляции.

В письме генерал-губернатора Рокасовского к министру статс-секретарю, графу А. Армфельту, от 25 января 1866 года, говорится: «После обнародования Высочайшего постановления от 8 ноября истекшего года, реформа монетной системы была встречена местами с большим одушевлением... Но вскоре слышны были заявления жалоб: со стороны должников на увеличение их долгов на 20%; со стороны селян восточной части Финляндии, имеющих главный сбыт своих продуктов в Петербурге, на затруднение и убытки по добыванию нужных им для платежей в Финляндии денег; наконец, оказался застой в заграничной торговле, а у населения северной и восточной части края отняты были средства к обыкновенным заработкам, усугубив там нужду и нищету, происшедшие от нескольких неурожайных лет кряду. Нищенство в губерниях Улеоборгской и Куопиоской приняло огромные размеры, но в какой степени можно приписать оное введению монетной реформы, еще положительно не расследовано. Убытки претерпевает преимущественно большое число рабочих, снискивающих себе дневное пропитание трудами рук своих. Также сама казна несет убытки в своих доходах; произошли столкновения и неурядицы, не только воспрепятствовавшие правильному введению монетной реформы, но даже угрожавшие расстройством принятых мер».

Опасения, высказанные генерал-губернатором, разделялись особенно торговыми людьми Выборгской губернии. Они, вместе с помещиками, составили протест, который направили через землевладельца Шателовича по начальству.

Снелльман, как говорят, выразился так: «что сгнило, то пусть рушится». Указывали, однако, что не только «гнилое» рушилось, но мимоходом было загублено и немало здорового. По заявлению местного историка, Снелльман недостаточно понимал реформу, проведение которой он унаследовал от своего предшественника. Хорошо сознавая её значение, он с упорством поддерживал этот план, но его познания в политической экономии были слишком элементарны, чтобы он глубоко мог вдуматься в тот экономический процесс, который он пустил в ход и который поэтому причинил стране страдания, кои можно было бы избежать.

Несмотря на все это, одержана была большая победа, хотя и ценой жертв со стороны частных лиц, и весьма возможно, что прав был Снелльман, когда говорил, что если бы реформа не удалась именно тогда, то и впоследствии не могла бы быть проведена. В общем результате реформа явилась, несомненно, благодетельной для финского населения, и потому Гельсингфорсские купцы подали Государю адрес, в котором говорилось: «Великодушный акт, которым Вашему Императорскому Величеству благоугодно было всемилостивейше допустить, чтобы Финляндия имела собственную монету, чрез что на будущее время обеспечено её экономическое положение и развитие, составляет для нас новое, драгоценное и убедительное доказательство в том, что правительство империи с истинным и просвещенным благорасположением отдает справедливость нашим стремлениям; с другой же стороны этот акт будет служить для каждого финляндского гражданина новым, ненарушимым обязательством — с признательностью помнить благодеяния и выгоды, проистекающие от нашего положения к империи, а также с удовольствием и добросовестностью исполнять долг, возлагаемый тем на страну».

Когда дипломатические ходы в Петербурге по денежной реформе были закончены, Шернваль-Валлен написал Снелльману: «То проявление всемилостивейшего расположения, которое только что нам оказано нашим Государем и Великим Князем, можем оценить по достоинству только мы, здесь находящиеся и близко знакомые с проявляющимся теперь в империи принципом государственного единства. В этом нельзя не усмотреть признания лояльности поведения финляндцев после 1809 года. Только бы это обстоятельство не породило у нас самомнения и не дало повода к оскорбительным для русских отзывам!» В свою очередь Снелльман (11 декабря 1866 г.) излил свои чувства в письме к министру финансов Рейтерну: «Выражая глубочайшую мою признательность вашему высокопревосходительству, осмеливаюсь заверить, что я почел бы счастьем для себя, если бы мне удалось доказать глубокое чувство благодарности, вызванное во мне благосклонным отношением русского правительства к монетной реформе в Финляндии, каковым мы прежде всего обязаны благородной справедливости и просвещенному образу мыслей вашего высокопревосходительства».

По словам Снелльмана, в последней стадии развития монетной реформы, сами финны советовали Рокасовскому не соглашаться на реформу. Но он находил, что интересы России выиграют, когда финны будут довольны своим присоединением.

Когда Государь усмотрел все последствия реформы и то впечатление, которое она должна была произвести в России, то, как рассказывают, Он обмолвился приблизительно такими словами: «Он выказал свое согласие». Сенатор Брунер, живший тогда в Петербурге, сообщил Снелльману, что реформа произвела сенсацию в дипломатическом корпусе и вызвала «ворчание» в политических кругах.

Наиболее влиятельная русская газета того времени «Голос» доказывала невыгодность обособления финансов какой-либо части государства от финансов всего государства. «В финансовых отношениях Финляндии к России происходит теперь нечто, невольно вызывающее на вопрос, — горячилась газета Краевского, — что такое, наконец, Финляндия — провинция Российской Империи, или особое государство, живущее совершенно отдельной от русского государства жизнью и имеющее право преследовать свои, финляндские, государственные интересы, вне общих интересов русского государства? Если Финляндия — отдельное государство, то в таком случае совершенно непонятно, на каком основании Великое Княжество Финляндское продолжает пользоваться даром, и даже с избытком, благами, которыми могут пользоваться только провинции, составляющие нераздельную часть могущественного государства и участвующие в доставлении средств для поддержки этого могущества. Если же Финляндия провинция Российской Империи, но пользующаяся только, по благости русских государей, особыми правами и преимуществами, то опять непонятно, каким образом эта провинция не признает у себя обязательным обращение русских бумажных денег по тому же курсу, по какому они обращаются внутри империи».

Возникла слабая полемика. Защитником финляндских интересов официально выставлен был русский чиновник (В. А. Чередеев). Этот защитник, конечно, не был в состоянии доказать, что интересы русского государства требовали финансового и экономического обособления Финляндии. «Финляндия и в настоящее время, уклончиво отвечали из канцелярии статс-секретариата, есть тоже, что была с первой поры присоединения её к России, целый обширный край, состоящий из нескольких губерний, страна, хотя и завоеванная и присоединенная к России, но, управляемая по особому уложению, дарованному монархом-завоевателем; страна, которой монарх, вместе с тем, соблаговолил сохранить её основные законы, прежние права и привилегии, в том числе и право управления своими финансами. «В постановлении о преобразовании монеты сказано, что рубль серебром, со своими подразделениями, остается государственной монетой также и в Финляндии. Введенные вновь монеты имеют законность только в Финляндии; между тем, как монета рубль, со своими подразделениями, как монета всей империи имеет ход и в России, и в Финляндии». В заключение выражено было желание «не встречать в русской газетной литературе враждебной критики против Финляндии и финляндцев».

Вся денежная реформа Финляндии причинила коренным губерниям России одни только убытки. С того времени, как финляндский банк начал чеканить свою монету, русское государственное казначейство вынуждено было завести у себя новую графу выдач «на пополнение курсовой разницы» всем русским служащим в пределах Финляндии, так как местная администрация уклонялась от этих платежей, благодаря тому, что русские люди ни в России, ни в Финляндии не стояли на страже интересов и достоинства империи.

В деятельности земских чинов, начиная с первого сейма стало проявляться стремление к расширению своей компетенции в особенности относительно финансовых вопросов, причем они неоднократно высказывали, что их вотированию должны подлежать не только прямые, но и косвенные налоги и в том числе, главным образом, таможенные пошлины. Петициями, поданными в сословиях крестьян и дворян, сделана была (в 1863 г.) попытка поставить таможенное дело в зависимость от земских чинов. «Если таможенный налог, — писали петиционеры, — в прежнее время и имел в виду защиту некоторых промыслов», то впоследствии он изменил свой характер и обратился в чрезвычайный или промысловый налог. По-видимому, пошлину теперь можно причислить к тем податям и налогам, о которых сейм имеет право совещаться и условиться с монархом, в противном же случае самообложение податями останется одной иллюзией.

В лице И. У. С. Грипенберга петиция встретила, в дворянском сословии, возражение. «То, что, пожалуй, признается справедливым и по совести требуется, не следует смешивать с тем, что составляет основной закон для финляндского сейма. В нашем ныне действующем основном законе не содержится постановления, на котором можно было бы основать требование права участия земских чинов в таможенном законодательстве. Если рассматривать вопрос с практической стороны, то также рождается сомнение, чтоб право было полезно. Положение о таможне в Финляндии более или менее находится в зависимости от соответствующего законодательства в империи. От этой связи Финляндия никак не может освободиться, а потому вмешательство сейма в таможенном законодательстве скорее могло бы привести к разным неприятным недоразумениям».

Стоявшие на страже общегосударственных интересов, «Московские Ведомости» не пропустили без отпора домогательство сейма: «Неужели, — читаем в них, — практические политики Финляндии серьезно думают, что таможенная регалия в Финляндии принадлежит не Всероссийскому Императору, а Финляндскому Великому Князю? Неужели они не видят, что уступить эту регалию финляндскому сейму значит поставить в зависимость от него интересы России? Неужели Финляндия может до такой степени обособиться, чтобы, например, заключать с Россией торговые трактаты. Даже таможенная линия служит теперь для шведских патриотов в Гельсингфорсе достаточным основанием для международных отношений к России, — таможенный кордон, который еще так недавно самым невинным образом отделял от России Одессу».

«Одно время казалось, что и само правительство готово было до известной степени пойти навстречу этим стремлениям. В марте 1864 года последовало учреждение комитета для составления проекта необходимых объяснений и дополнений основных законов, действующих в Великом Княжестве Финляндском». В Высочайше утвержденной программе, данной названному комитету, значится: «право собственного наложения на себя податей, ныне уже предоставленное земским чинам, может относительно экстраординарных налогов быть еще более расширено, в такой мере, что не только законодательство о винокурении... должно на будущее время подлежать обоюдному обсуждению Государя Императора и земских чинов, но и общие начала таможенных налогов могут быть таким же порядком установляемы, с тем однако, что от Государя Императора одного будет зависеть определять количество всякой таможенной пошлины, причем Государь Император также предоставляет себе одному установлять основания и количество таможенных пошлин, кои могут быть определяемы для изделий русского происхождения, ввозимых из империи в Финляндию».

Однако труды комитета и петиции сеймовых депутатов остались без последствий, и таким образом дальнейшее руководство таможенным законодательством было всецело сохранено за правительством, что составило новую заслугу генерал-губернатора Рокасовского, который 17 — 29 Июня 1864 года писал Шернваль-Валлену: ... Касательно предложения будущему сейму проекта закона (о чем просило крестьянство и дворянство), о предоставлении земским чинам права вместе с правительством определить главные начала взимания таможенных пошлин, я полагал бы просьбу эту оставить без внимания, в том уважении, что определение таможенных сборов принадлежит собственно верховной власти и что право это, по моему мнению, должно в настоящее время оставаться во всей своей силе». Государь Император разделил воззрение своего генерал-губернатора (27 февраля — 11 марта 1865 года.

«Неурожай и голод, поразившие Финляндию в 1867 году, побудили правительство принять ряд мер, с целью помочь населению перенести последствия этих бедствий. К этим мерам относились: 1) Высочайшее объявление от 27 февраля 1867 года об отмене на 5 лет вывозной пошлины для некоторых товаров, вывоз коих из Финляндии был воспрещен, и 2) новый таможенный тариф 1869 года.

По таможенному вопросу сенат полагал отменить вообще вывозные пошлины в Финляндию. Однако, — по его мнению, — дело отмены их представлялось столь важным, что следовало дать земским чинам возможность представить о нем свой отзыв. Комитет финляндских дел не признал на этот раз справедливым поддержать ходатайство сената, «так как в настоящее время еще остается нерешенным, в какой мере Его Императорскому Величеству благоугодно будет вообще предоставить чинам обсуждение вопроса о таможенных пошлинах». Государь Император соизволил утвердить мнение комитета, почему и на этот раз таможенный вопрос не вошел в сферу компетенции сейма.

Второй мерой борьбы с бедствиями неурожая предполагалось введение нового таможенного тарифа. «Вследствие высочайше утвержденного в 1868 году нового для империи тарифа по европейской торговле, сенат всеподданнейше представил на утверждение Государя Императора проект таможенного тарифа для Великого Княжества Финляндского, составленного сообразно с помянутым тарифом империи с немногими лишь изменениями, вызванными, по необходимости, действующими местными обстоятельствами». Министр Финансов, на заключение коего поступил означенный проект, со своей стороны, излагал, что, по его мнению, «в видах развития торговых сношений с Финляндией) и в особенности при предстоящем соединении её с империей рельсовым путем, а равно сокращения случаев контрабандного провоза товаров и достижения возможности уменьшить таможенный надзор на пограничной черте, было бы весьма желательно совершенно уравнять таможенные пошлины в Финляндии с пошлинами но империи». Тем не менее, принимая во внимание, что такое уравнение пошлин вдруг, может быть, оказало бы невыгодное влияние на обороты торгового сословия в Финляндии и что, с другой стороны, проектированные финляндским сенатом изменения в пошлинном обложении товаров клонятся уже к желаемому постепенному уравнению пошлин, статс-секретарь Рейтерн не встречал препятствия к принятию пошлин, проектированных по новому финляндскому тарифу. Проект сената после этого удостоился Высочайшего утверждения 9 — 12 июля 1869 года.

«Тариф 1869 года, изданный отчасти для доставления обедневшему населению возможности получать дешевые иностранные товары, отчасти в видах увеличения таможенных доходов казны, вводил ряд пониженных пошлин и дозволял беспошлинный ввоз необходимых для промышленности сырых продуктов, а также некоторые орудия производства».

Хотя министр финансов Рейтерн и повторял, очевидно, со слов финляндской администрации, что случаи контрабандного провоза товаров сократились, но тайный привоз спиртных напитков из Швеции настолько увеличился, что вынуждены были в Финляндии воспретить на пространстве пяти миль от морского берега и государственной границы иметь склады арака, рома и коньяка.

Таможенная граница между империей и Финляндией приносила огромную денежную выгоду Финляндии; чистый доход с пошлин на товары, привозимые из России, составляли самую крупную сумму в бюджете края. Государю ежегодно представлялись отчеты о состоянии таможенной части в Финляндии, и Он нередко делал на них свои замечания. «Я надеялся более удовлетворительного результата», — надписал Государь 24 мая — 5 июня 1861 года, когда сумма поступления достигла 1,430,338 р. На отметке за 1866 год значится: «Весьма удовлетворительно». В феврале 1869 года Ему представили совместные результаты земледелия, торговли и промышленности в Финляндии за время с 1861 по 1866 года, и Государь отметил: «прочел с удовольствием» (26 февраля — 10 марта 1869 г.). Еще более Его порадовали успехи торговли за последующее время. «Очень рад», — гласит Его надпись от 13 — 25 октября 1874 года.

Продолжавшиеся стремления финляндцев к таможенному обособлению встретили вскоре отпор со стороны петербургской печати, которая указала им на выгоды, истекавшие для этой страны из самого факта её принадлежности к Российской Империи. Уже одно положение Финляндии в составе России являлось крупнейшей причиной, способствовавшей развитию финляндской культуры. С 1809 года, писали «С.-Петербургские Ведомости» (1873 г., № 209), когда открылся для Финляндии русский рынок, — экономическое положение её значительно улучшилось. И это очень понятно, так как известно, что внутренняя торговля несравненно значительнее внешней, на которую до тех пор была обречена Финляндия. Для финляндского сельского хозяйства открылся сбыт в Петербург, где земледельческие продукты всегда находились в высокой цене, финляндский торговый флот получил выгодные фрахты в обширной русской торговле по Балтийскому морю, финляндские механические и горные заводы начали снабжать металлами и изделиями столицу и другие балтийские рынки; то же самое нужно сказать и о всех финляндских фабриках, изделия которых с выгодой сбываются у нас. В России Финляндия имеет род запасного магазина дешевого хлеба на случай неурожая; гарантия русского правительства удешевила для маленькой Финляндии заграничный кредит и пр. А потому нужно только удивляться тому обстоятельству, — заключает газета, — что в то время, когда все государства на западе стремятся к объединению своих таможен, почт, телеграфов, монеты, мер и пр., Финляндия не только не принимает ничего для установления общей с Россией монетной и метрической системы, таможенного тарифа, торгового и промышленного законодательства, но идет в противоположном направлении».

Вопрос о «мере и весе», при всей своей кажущейся незначительности, представляет известный интерес как показатель настойчивого преследования финляндцами задуманных ими целей и вечных колебаний русского правительства.

Достигнув отделения от России в монетном отношении, они пожелали отменить употреблявшиеся у них шведские меру и вес.

Тотчас по присоединении Финляндии к России, в первом проекте таможенного тарифа, предполагалось ввести русские вес и меру; но место Сперанского в комиссии финляндских дел занял барон Г. М. Армфельт и он отстоял вес и меру прежних шведских времен.

Пользуясь припадком либерализма в России и политическими обстоятельствами, сопровождавшими мятеж в Польше, а главное — сеймом, при открытии которого произнесена была речь, вышедшая из под пера Снелльмана и князя Горчакова, речь, которую русский современник называет замечательной «по своей непоследовательности и беспричинности», земским чинам было сделано множество, составленных сенатом, предложений и между прочим одно о том, не признают ли они удобным изменить разные роды мер и весов.

Проект этого предложения был Высочайше утвержден, и земские чины, само собой разумеется, согласились и представили об отмене десятичного деления и о принятии метрической системы.

4 — 16 июня Государь написал: «Я решительно на все это не согласен. Меры и весы должны оставаться одинаковые во всей империи». Здесь произошло недоразумение, так как меры и весы в Финляндии и России были различные. Высочайшая резолюция крайне озадачила финляндцев и надо полагать, что она последовала под влиянием происходивших в то время в заграничной печати горячих споров о введении особых мер и весов в Шлезвиг-Гольштейне.

В июле месяце, по возвращении Государя из-за границы, барон Шернваль представил по делу докладную записку, в которой изложил весь ход дела, рассмотренного в комитете. 16 — 28 июля 1864 года Государь положил на ней следующую резолюцию: «утверждаю только отмену старинных весов в рескрипте на имя генерал-губернатора». Рескрипт был тогда же представлен и подписан. И таким образом вопрос прошел без участия земских чинов.

Комитет по финляндским делам в протоколе 23 июля 1864 года старался выпутаться из этого дела и исправить ошибку Шернваль-Валлена. Эти обстоятельства побуждают нас представить протокол в его дословной передаче. «Бывший генерал-губернатор граф Берг, значится в протоколе, всеподданнейше представил Государю Императору список делам, по которым признавалось необходимым потребовать на первом же сейме отзыва земских чинов Финляндии. В этот список внесен был также и вопрос об изменении мер и весов края. Затем Высочайше повелено было составить Высочайшее предложение сейму, которое и удостоилось Высочайшего одобрения. В отзыве на это земские чины изъявили согласие на немедленную отмену разных способов взвешивания металлов и при том неодобрительно отнеслись к предложенному введению десятичного деления ныне употребляющихся мер и весов, единиц фунта и фута и ходатайствовали о принятии метрической системы меры и веса. Вслед за этим финляндский сенат, которому поручено было представить свое заключение касательно отзыва земских чинов и проект постановления об изменении системы мер и весов, всеподданнейше донес об учреждении комиссии из сведущих лиц для составления подобного проекта. Затем по всеподданнейшему докладу Государь Император, рескриптом на имя генерал-губернатора, соизволил на отмену с начала 1865 года весов штапельных и внутренних городов, горного и для чугуна, признав за благо изъявить Высочайшую волю, чтобы меры и весы оставались одинаковыми во всей империи.

«Комитет, в мнении своем, полагает необходимым дать пройти некоторому времени до принятия какого-либо распоряжения и введения другой системы мер и весов в крае. На этом основании комитет, встречая надобность ближе ознакомиться с предметом и в то же время собрать разные необходимые сведения, представляет, не соизволит ли Его Императорское Величество повелеть, чтобы на непродолжительное время были отложены все предварительные распоряжения касательно введения в Финляндии системы мер и весов, однообразной с принятой в России, а между тем объявить об оставлении впредь до времени без последствий, как рассмотренного на сейме вопроса об изменении финляндских мер и весов, так и всех уже Высочайше предписанных или сделанных сенатом распоряжений по этому предмету».

Этот протокол комитета (за № 253), подписанный графом Армфельтом, Государь утвердил в Царском Селе 10 — 22 августа 1865 года.

В отношении к генерал-губернатору, с препровождением рескрипта, сказано было: что вопрос о введении в Финляндии измененной системы мер и весов, а также все вследствие этого уже Высочайше предписанные или сделанные сенатом распоряжения, имеют быть впредь до времени оставлены без последствий.

Дело не обошлось без некоторой путаницы и непоследовательности, так как несколько позже, при денежной реформе, для золотой монеты принят был вес в граммах. Реформа мер и весов была проведена в следующее царствование. Настойчивые и последовательные финляндцы добились того, что в 1885 году сейму передано было Высочайшее предложение о введении метрической системы. Земские чины приняли предложение и с 1887 года были введены метрические меры и вес, т. е. состоялось обособление окраины от центра государства в новой сфере.

13 — 25 апреля 1863 года последовало разрешение читать в университете публичные лекции на финском языке, «коль скоро этим языком владеет большинство слушателей».

Согласно постановлению от 1 августа 1863 года, сенату, как мы видели, предстояло высказаться о «мерах и способах, потребных для постепенного развития и введения финского языка в делопроизводства судебных и присутственных мест края». В ноябре. 1863 года он предложил преподавать в учебных заведениях на финском языке некоторые предметы, учредить в университете кафедру финского языка и требовать от кандидатов свидетельство в знании сего языка. Затем сенат затребовал по этому предмету отзыва от некоторых присутственных мест. Все они высказались за отсрочку реформы, указывая на невозможность предъявления к чиновникам, состоявшим на службе ранее издания сего закона, новых требований. Сенат охотно склонился к таким ходатайствам, так как весьма мало был расположен делать уступки финским требованиям.

В следующем своем заключении, данном в конце 1864 г., сенат держался того мнения, что «употребление финского языка, как куриального, следует подготовить ученым путем, частью преподаванием и упражнениями в учебных заведениях, частью же другими мерами и начать вводить его мало по малу в низших ведомствах». Вместе с тем сенат просил о том, чтобы только низшие судьи и чиновники, поступившие на службу после 1 января, обязывались производить известные дела на финском языке.

Комитет по финляндским делам (см. его протокол от 12 декабря 1864 г.) разделил мнение сената и в своей мотивировке воспроизвел доводы, которые обыкновенно производились тогда шведской стороной. Сенат, по мнению комитета, удачно решил трудный вопрос, сводившийся к тому, чтобы удовлетворить требованиям финского населения, основанным на правде и справедливости, не нарушая, однако, прав нынешних чиновников, знающих только шведский язык, причем сенат также имел в виду предупредить расстройство, которое иначе могло бы произойти от введения нового куриального языка, а именно: остановку в деятельности всего государственного механизма и всякое нарушение правильного хода дела в судебных и административных управлениях.

Говорили, что предположенные сенатом меры и распоряжения будут недостаточны для введения реформы до 1884 года. На это комитет ответил: если это случилось бы, то причину тому должно искать в свойстве самого языка и в крайней его необработанности. В доказательство сего достаточно, кажется, привести следующие обстоятельства: финский язык имеет несколько наречий: эстерботническое, тавастландское, абоское, кои все в существенных частях различны между собою; лишь только из слития всех этих наречий должен образоваться письменный язык, но пройдет еще несколько десятков лет до тех пор, пока означенный письменный язык достигнет неоспоримой твердости; и наконец опытом не раз уже доказано, что реформы относительно языков не принадлежат к числу таких, которые можно было бы ввести насильственно посредством предписаний.

«Все образованное сословие в Финляндии до нынешнего дня воспитывалось и обучалось на шведском языке, — читаем далее в том же мнении комитета, и это сословие, за немногими лишь исключениями, может употреблять финский язык только в разговоре. Все меры, клонящиеся к устранению всех шведских элементов образования, с обращением оного в совершенно финское, повели бы к тому результату, что не только совершенно приостановилось бы всякое дальнейшее развитие, но и мало-по-малу все классы народа, в образе мыслей и выражений, были бы отодвинуты назад настолько, насколько финский язык относительно утонченности и развития ныне находится и долго еще будет находиться ниже языков большей части европейских народов».

Главный защитник финского языка, Снелльман, не разделял воззрений сенаторов и потому боролся с ними словесно в заседаниях сената, а письменно в особых записках, поданных гр. Армфельту, но на этот раз безуспешно. Снелльман находил, что в заключениях присутственных мест, присланных в сенат, совершенно отсутствовало представление о национальном значении предлагаемой реформы. События же времени требовали уважения к национальной стороне вопроса. В суждениях присутственных мест упущена из вида будущность Финляндии. «Нельзя забывать бессмертных слов Арвидссона (доцента абоского университета): «Мы не шведы, а русскими мы сделаться не можем». Все забыли об опасности, которая может грозить краю, и никто не обмолвился о необходимости работать ради его сохранения. «В нашем крае мало слуг своей родины, — писал Снелльман, — и гораздо больше наемников на жалованье».

Горячая патриотическая речь Снелльмана не нашла отзвука в сердце шведа А. Армфельта и законом 20 февраля 1865 года было разъяснено, в согласии с проектом сената, какие предметы надлежит преподавать в элементарных училищах и гимназиях на финском языке. Тогда же учреждена была должность экстраординарного профессора финского языка при университете.

Самое могучее выражение и самую сильную связь национальное чувство в Финляндии нашло в любви и труде на пользу финского языка, который так долго и несправедливо отстранялся. В прежнее время, если не исключительно, то по крайней мере преимущественно, это было делом лишь индивидуального патриотизма, в последнюю же четверть века эта любовь и этот труд все больше и больше выдвигались вперед и становились предметами забот как самого Монарха, так и правительства.

Великое дело язык! Он есть первое основание народного единства. Тем более великое дело для народного бытия вообще и для скрепления его связи — «язык в письменах». Только чрез письмена вырастает племя в народ; его самосознание, его творчество не замирает в воздухе вместе с речью, не остается немым, подобно памятникам зодчества, не подвергается искажениям, подобно устному преданию. Такого воззрения держались в России, когда речь шла о значении апостольских трудов св. Кирилла и Мефодия для славян; то же самое воззрение сказывалось в тех случаях, когда в правительственной среде на очередь выдвигался язык того или иного из культурных инородцев империи.

В 1863 году судебным и административным присутственным местам вменено было в обязанность беспрепятственно принимать бумаги и документы на шведском языке, а с 1 января 1867 года стали требовать, чтобы коронные фохты и ленсмана, уездные бухгалтеры и прочие чиновники губернского правления составляли некоторые бумаги, в местностях с финским населением, на финском языке, Эти мероприятия искренно приветствовались в сердце России — Москве — даже представителями славянофильства.

«Недавно в Финляндии, — писал И. С. Аксаков, — русское правительство явило новый пример высокого беспристрастия и мудрого внимания к нуждам народным. Оно разрешило, как объявлено во всех газетах, принимать просьбы не на одном только шведском, но и на русском и финском языках. Этим постановлением облегчается возможность искать правосудия и покровительства законов небольшому числу русских, проживающих в Финляндии, но главное — этим обеспечивается в своих отношениях к суду и власти вся масса финского народа. Шведский язык есть язык меньшинства. Правительство, верное своим обязанностям, не захотело долее терпеть, чтобы большинство приносимо было в жертву меньшинству, чтоб господствующая национальность, — национальность туземная, давшая бытие и название краю, — была поставлена в подчиненное отношение к национальности, извне занесенной, иноземной, и чтоб эта последняя находилась в исключительном привилегированном положении. Чуждое обеим этим национальностям, русское правительство могло отнестись вполне беспристрастно к правам и требованиям всех классов страны, не давая ни одного в обиду другому, являясь защитником слабых против сильных и правосудным посредником между всеми частными и сословными интересами. Таково призвание всякого честного и справедливого правительства, особенно в стране, где, как в Финляндии, сталкиваются между собой не одни интересы сословные и экономические, но и интересы чуждых правительству национальностей, и особенно в тех случаях, где дело идет об облегчении всем гражданам доступа к покровительству законов. Без всякого сомнения, финский народ благословляет теперь правду русской верховной власти.

Такое снисхождение не уничтожает, впрочем, нисколько справедливости принципа, что официальный язык государства должен быт единый и общий для всех, — и потому к постепенному применению этого принципа должны быть направлены и законодательные, и административные меры. Для этого, прежде всего, должна быть дана возможность всем подданным нерусской национальности усвоить себе знание русского языка. Мы даже не разумеем здесь какой-либо обязательной законодательной меры, — хотя она была бы и вполне законна, и вполне справедлива, — но говорим только о предоставлении возможности, об облегчении способов для подданных инородцев к приобретению этого необходимого для них знания».

Язык является одним из средств сближения и культурного объединения народов. Этим объясняется стремление законодателя к упрочению изучения языка путем его введения в служебное делопроизводство, в общественный и в особенности школьный обиход. Язык первейшее средство скрепления государственного единства. Язык — проводник государственности. Ничто так не разъединяет людей, как язык, ничто также не объединяет их прочнее языка. Интересы государства требуют, чтобы на всем пространстве российской империи правительство говорило одним языком. Это его неотъемлемое право, и никакая народность, входящая в состав империи, не может домогаться того, чтобы правительство, в отправлениях государственной жизни, отказалось от употребления своего языка. «Язык — духовное знамя России. Высшие учреждения Финляндии в то же время суть органы Российской империи, почему обязаны стоять под тем же общим духовным знаменем всего государства. Иное дело язык в обиходе семьи, в литературе, в богослужении. Тут местные языки инородцев могут развиваться и процветать беспрепятственно».

В шестидесятых годах обнаружилось в действиях правительства значительное отступление от общего стремления к упрочению русского языка среди должностных лиц.

Генерал-губернатор граф Берг в отчете о состоянии Финляндии за 1860 год отметил, что «преподавание русского языка не производится в сем крае с желательным успехом». По Высочайшему повелению, министр статс-секретарь потребовал от экзаменатора русского языка, С. Барановского, объяснения причин неуспешности дела и указания мер к лучшему распространению и обучению преподавания русского языка. Барановский ответил, что неохота и равнодушие к русскому языку проистекают из той гегемонии, каким этот язык пользовался, и потому рекомендовал объявить его необязательным предметом в учебных программах Финляндии. По сему вопросу высказалась тогда же (10 апреля 1861 г.) и университетская консистория, которая находила, что «теперь имеется 50-летний опыт относительно надобности и успехов преподавания русского языка, и более чем одно поколение чиновников испробовали важность изучения упомянутого языка. Консистория находит, что занятия русским языком повели только к потере времени и труда без соответствующей пользы, так как большинство чиновников не имеет случая и надобности пользоваться своими в школе приобретенными познаниями в русском языке и поэтому, за неимением упражнения (практики) забывают все... Было бы поэтому для университета, гимназий и элементарных училищ весьма полезно, если бы преподавание русского языка было объявлено необязательным». Сенат высказался (19 мая 1862 г.) приблизительно в том же смысле.

На первое предложение сената считать преподавание русского языка необязательным Император собственноручно ответил: «Никак не могу согласиться»; однако, как и во многих других отношениях, правительство уступило.

Совет, данный профессором русского языка и словесности при Гельсингфорсском университете С. Барановским оказался столь радикальным, что министр статс-секретарь не нашел возможным принять его целиком и отказался от предложенного изменения существовавших уставов, в виду недавнего их применения. Но с другой стороны граф Армфельт усмотрел невозможным принятие каких-либо мер усиления распространения русского языка потому, что «при господствующем в Финляндии в настоящее время направлении умов всякая подобная мера не только была бы несвоевременной, но, вызвав еще большее нерасположение, осталась бы даже бесполезной». Он полагал, что «успехов изучения русского языка в Финляндии надлежит ожидать не от изменения постановлений и от усиленных мер, а скорее от времени и перемены обстоятельств, которые одни могут дать почувствовать финляндцам необходимость знания этого языка и побудить их к более старательному занятию им».

По заведенному тогда порядку запросили мнения комитета финляндских дел. Он заявил, что «в течении почти полустолетия со времени введения русского языка в число обязательных предметов в учебных заведениях Финляндии, опыт доказал, что мера эта не могла сделать знание сего языка в крае стол общим, как это вероятно имелось в виду. Напротив того, остается неоспоримым фактом, что обучение сему языку отнимало много времени и было препятствием к приобретению других необходимых познаний. Известно также, что все лица, которые занимались изучением русского языка, отчасти для производства на служебном поприще, отчасти же для других ученых целей, приобретали свои познания в этом языке совсем иными способами, а не в учебных заведениях края».

По этим причинам комитет, согласно с сенатом, всеподданнейше представил, чтобы русский язык был исключен из числа обязательных предметов в элементарных училищах Финляндии, и чтобы изучение его, как предложил сенат, было предоставлено выбору учеников». Высочайшая резолюция гласила: «Быть по сему».

Высочайшим объявлением 9 февраля 1863 года, во внимание к отзыву сената и мнению комитета финляндских дел о чрезмерном обременении воспитанников финляндских учебных заведений изучением слишком большего числа языков в ущерб другим предметам преподавания, отменен обязательный экзамен по русскому языку при поступлении в Александровский университет и при экзаменах по юридическим и камеральным наукам. Обучение русскому языку предоставлено было выбору тех учеников, которые имели в знании его надобность для будущих своих целей. Вместо русского государственного языка предписали: в высших элементарных училищах назначать 4 часа для немецкого и 2 часа для латинского языка. Языку великой империи предпочли мертвый язык римлян. В 1862 году (30 октября — 11 ноября) должность экстраординарного профессора русского языка была упразднена, Знание русского языка требовалось только для занятия должностей по финляндскому статс-секретариату, канцелярии финляндского генерал-губернатора.

Таким образом финляндские учебные заведения «эмансипировались от насильственного изучения русского языка». С. Барановского превознесли за его «открытое и правдивое» заявление и большую услугу, оказанную им русскому языку, избавлением его от тяжелого бремени презрения и нерасположения финляндцев.

Русский язык очутился в положении той науки, о которой сатирик Кантемир писал, что она «изо всех знатных домов с ругательством сбита». Местное население с большим сочувствием встретило отмену обязательного изучения в финляндских школах русского языка и перечисление его в разряд предметов факультативных. Снелльман, который ранее уже много раз доказывал вред господствовавшей в финляндских школах принудительной системы, приветствовал реформу. «Такое важное известие, — говорит он в первом выпуске «Литературного Листка» за 1863 год, — заслуживает того, чтобы о нем говорить во всеуслышание. Конечно, для нашего края очень полезно, чтобы наши чиновники, особенно высшие, владели русским языком, но несправедливо было требовать, чтобы чиновники вообще знали русский язык, и чтобы все без исключения воспитанники наших школ посвящали изучению этого предмета весьма значительную часть своего времени». Иначе смотрел на дело Л. ф.-Гартман. Он предлагал усилить требования по русскому языку. В записке, предназначенной для графа Берга, он указывал правительству на необходимость «revendiquer, en entiers et sans réserve l’influence administrative de la lange où le Gouvernement place et doit placer sa force concentrique» (полностью и безоговорочно заявить о своем административном влиянии на область, где правительство размещает и должно размещать свою концентрическую силу).

Для выяснения отношения финляндских деятелей из статс-секретариата и нашего правительства к основным законам шведского времени необходимо начать с маленькой исторической справки. Когда в 1861 году Государю доложили представление финляндского сената, касательно вопросов, которые, по мнению сената, следует предложить на обсуждение первого финляндского сейма, то последовала резолюция, засвидетельствованная подписью графа Армфельта 6 — 18 октября 1862 года: «Высочайше утверждено за исключением ссылки на 42-й параграф Формы правления 1772 года». При докладе приложена была справка, в которой приводился § 42 формы правления 1772 года и против первой части этого параграфа отмечено: «Изменен § 6 акта соединения и безопасности». В самом же докладе, где сенат говорил о необходимости новых постановлений касательно обязанностей землевладельцев по устройству водоотводов при расчистке рек, и где сенат делает ссылку на § 42 формы Правления 21 августа 1772 года, рукой Государя написано: «С этим заявлением Я не могу согласиться, ибо постановление 21 августа 1772 года отменено позднейшим актом от 21 февраля и 3 апреля 1789 года. Следовательно, сей последний закон один теперь обязателен и должен непременно служить руководством впредь».

Далее в том же деле, когда говорилось: «комитет считал долгом представить о необходимости повеления приступить к полному собранию всех ныне действующих основных законов края и к новой их редакции, согласной с настоящими обстоятельствами, — рукой Государя отмечено: «Признаю первейшей необходимостью» — после чего составленный проект предложить на утверждение Государственным чинам первого же предстоящего сейма».

Эта справка показывает, что в 1862 году правительство отвергало целиком применимость к Финляндии шведской формы правления 1772 года. Все эти резолюции Монарха лучше, чем кому-либо другому были известны графу Армфельту. Имея перед собой эту справку, обратимся к последующим действиям названного министра статс-секретаря.

В тронной речи, которой Государь открыл сейм 1863 года, указано было, что «многие постановления коренных законов Великого Княжества оказываются несовместными с положением дел, возникших после присоединения этого княжества к империи, другие страдают недостатком ясности и определенности». Вследствие этого имелось в виду составить проект нового закона. Исходя из сих царских слов, граф Армфельт в январе 1864 года представил Монарху два всеподданнейших доклада, испрашивая разрешение образовать две особые комиссии: одну для начертания «проекта необходимых объяснений и дополнений к основным законам Великого Княжества», а другую — для реформы сената. Членов комиссии должен был назначить сенат. По мысли статс-секретаря, в руководство редакционной комиссии по составлению объяснений и дополнений к основным законам надлежало дать следующие положения: «основными законами, коими определяются взаимные права и обязанности Государя и народа считаются акт о форме правления от 21 августа 1772 года и акт соединения и безопасности от 21 февраля 1789 года». Комиссии надлежало, в видах удобства, «соединить помянутые два акта в один», «держась буквального смысла постановлений». Из нового акта должно исключить: «постановления о вероисповедании Государя, о престолонаследии, об управлении государством во время болезни и дальнего путешествия Монарха». В подобных случаях в Финляндии действовал закон империи. В новый закон надлежало включить Высочайшее соизволение на то, что впредь займы не будут производиться без согласия земских чинов, что право сейма по обложению податями будет расширено, что земским чинам будет возвращено право возбуждения предложений, что под их гарантию будет учрежден особый банк и т. п.

Вместе с тем статс-секретарь испрашивал Высочайшее разрешение возложить на ту же комиссию составление редакции проекта «сеймового положения».

На все это последовало согласие Государя.

Ясно, что статс-секретариатские руководители финляндской политики путались в старых основных шведских законах. В октябре 1862 года они докладывали Монарху, что форма правления 1772 года к Финляндии вовсе не применима, в виду того, что она отменена целиком актом соединения и безопасности 1789 года, а в январе 1864 года представили Государю, что оба закона, т. е. и 1772 и 1789 годов, равно являются основными для Финляндии. Очевидно также, что граф Армфельт, поднося к утверждению Императора Александра II программу для комиссии основных законов, не представил Ему, в виде справки, Высочайшие резолюции 1862 года.

Программой, данной комиссии по преобразованию сената, предлагалось совершенно выделить судебный департамент, преобразовав его в высшее судебное учреждение, с несменяемыми членами. Хозяйственный департамент надлежало разделить на экспедиции, кои впредь должны были «соответствовать министерствам». Главная же задача сей комиссии сводилась к тому, чтобы устранить из сената генерал-губернатора, как не знающего обыкновенно местные языки. Ему представлялось, однако, «наблюдать за сохранением интересов империи».

Необходимость подобных преобразований граф Армфельт мотивировал голосом общественного мнения, который имел свой отзвук также и в сейме (1863 г.), желавшем установления ответственности сената перед «государственными чинами», учреждения должности поверенного от юстиции и т. п. Министр статс-секретарь рекомендовал правительству взять на себя инициативу дела, ранее чем сейм успеет договориться по вопросу.

Эта программа для второй комиссии также удостоилась Высочайшего одобрения.

Заслуживает быть отмеченным то обстоятельство, что граф Армфельт по столь коренным реформам не переговорил с генерал-губернатором, не смотря иа то, что в период доклада записок Государю, барон Рокасовский находился в Петербурге. Начальник края таким образом не знал, что делалось в статс-секретариате. Трудно установить истинную причину подобного действия со стороны Армфельта, так как он мог руководиться двумя совершенно противоположными мотивами: или он опасался встретить личное противодействие Рокасовского, или же вовсе не хотел с ним считаться, зная, что в Петербурге он лишен был влиятельных связей. Во всяком случае тактика Армфельта оказалась ошибочной, и задуманного дела, вследствие этого, ему не удалось осуществить. «Склони Армфельт Рокасовского на свою сторону, — читаем в записках одного современника, — и все дело было бы выиграно финляндцами. Но Рокасовский был честный человек и мужественно стоял за интересы России».

В марте 1864 года статс-секретариат сообщил (за № 139) генерал-губернатору, что имеется в виду составить проект «необходимых объяснений и дополнений основных законов, действующих в Великом Княжестве Финляндском», и произвести реформу сената. Кроме того, существовало предположение передать проект основных законов будущему сейму. Статс-секретариат, сообщая барону Рокасовскому Высочайшее повеление о комиссиях, просил также, чтобы сенат представил кандидатов в их члены. Председателем первой комиссии избрали вице-президента хозяйственного департамента, генерал-лейтенанта барона Норденстама. Председателем второй комиссии был назначен тайный советник барон Карл Клинковстрём.

В ноябре 1864 года состоялось заседание усиленного комитета финляндских дел. Комитет выработал программы для обеих комиссий и поверг их на Высочайшее благовоззрение. Комитет вводил в программы несколько новых руководящих начал, в дополнение к ранее одобренным, и потому просил Государя об их утверждении. По мысли комитета, обе комиссии получили право представить свои проекты непосредственно от себя на Высочайшее благоусмотрение. «Быть по сему» — гласит резолюция Императора от 7 — 19 декабря 1864 года. «О сроке созыва будущих сеймов полагаю лучше не говорить».

Попутно комитет добивался установления впредь законодательства о винокурении и таможне с «обоюдного согласия Государя Императора и земских чинов».

В тот же день, т. е. 7 — 19 декабря, на утверждение Государя, вместе с журналом комитета, были поднесены два своеобразных акта. Они были подписаны всеми членами комитета финляндских дел, но по содержанию являются предписаниями председателям комиссии основных законов Норденстаму и комиссии сената — Клинковстрёму и заключали в себе подробные руководящие начала, коим эти комиссии обязаны были следовать.

Некоторые положения будущих проектов были здесь категорически формулированы. Например, «Великое Княжество Финляндское, составляя часть Российского государства, состоит с ним в неразрывном соединении», «Великое Княжество управляется согласно с его формой правления и законами». И т. п.

Один из русских современников рассказывает в своих воспоминаниях, со слов вдовы барона Рокасовского, — женщины умной, осведомленной и внимательно следившей за политикой, — что барон П. И. Рокасовский просил председателя комиссии, генерала Норденстама, сообщить ему Высочайше утвержденную программу комиссии, но в этом генерал-губернатору было отказано. Современник добавляет, что перед этим Рокасовский получил из Новгородской губернии частное письмо, в котором его предупреждали, что в Финляндии, под видом систематизации основных законов, сочиняется новая конституция. Делался даже упрек начальнику края за допущение им вреда русским интересам.

Первое из этих заявлений подтверждается документами архива статс-секретариата. Граф Армфельт, игнорируя барона Рокасовского, действительно не признал нужным сообщить ему программы комиссий, почему начальник канцелярии генерал-губернатора, Моландер, написал (29 декабря 1864 г. — 10 января 1865 г.) директору канцелярии статс-секретариата, В. П. Степанову, что генерал Рокасовский желает получить Высочайше утвержденную программу для комиссии Норденстама. Желание начальника края было удовлетворено. Но предварительно Армфельт был у Государя. После доклада министр статс-секретарь объявил, что Его Величество повелел сообщить программы генерал-губернатору. Прибавим кстати, что записка сенатора Снелльмана (декабрь 1864) по финансовому вопросу также миновала Рокасовского, и ему пришлось просить статс-секретариат дать ему прочесть черновой её перевод.

Программы раскрыли генерал-губернатору намерения финляндских политиков и побудили его, не теряя времени, действовать, согласно своему разумению. Рокасовский, не дожидаясь поступления проекта основных законов на утверждение Государя, представил 19 — 31 мая 1865 года Его Величеству в собственные руки конфиденциально свою записку, в которой высказал, что «издание полного уложения, при настоящем настроении умов, может дать повод к неуместным прениям на сейме и в некоторой степени подкрепить неточные понятия о самостоятельности страны». Обращение судебного департамента в верховный суд Рокасовский признавал необоснованным, а учреждение коллегий — требующим значительных денежных расходов.

«Наконец, в предполагаемом преобразовании сената, с назначением финляндского уроженца председателем оного, по-видимому, главная цель заключается в уничтожении влияния генерал-губернатора на дела управления.

Вообще можно сказать, что предположенное постановление, если внесено будет в новое уложение, лишит правительство должного контроля за действиями местного управления и отнимет у него действительное средство к успешному приведению в исполнение Высочайших повелений.

В заключение считаю долгом выразить, что повторяющиеся настояния о новых правах невольно наводят мысль на потаенные действия радикальной партии. В последнее время изменилось многое в финляндском обществе; явились новые понятия о самостоятельности края, стремления к сепаратизму и неуклонное желание обеспечить будущность. В монетной реформе эти действия выказались довольно ясно: испрошены мало-помалу и систематически разные уступки, сами по себе незначительные, но которые, наконец, довершили отделение Великого Княжества от империи. В настоящем проекте, если следить за ходом дела, нельзя не подозревать ту же радикальную партию, распространяющую беспрерывно свои мнения, с указанием даже на лицо, достойное находиться во главе управления. При этом не должен я умолчать, что программа радикалов мне давно известна и только часть оной ныне предложена к обсуждению в комитетах.

Принимая все вышесказанное во внимание, я бы находил лучшим оставить действующие ныне учреждения в своей силе. Для меня, как ни дороги интересы финляндцев к правильному их развитию и благоденствию края, но не могу этого желать в ущерб интересов империи, полагая притом, что новые уступки не удовлетворят радикальную партию и поведут только к новым несбыточным желаниям».

На этой записке Рокасовского рукой Государя было отмечено: «Иметь в виду при представлении новых проектов сюда».

Записка предназначалась лично для Монарха, который доверительно передал ее графу Армфельту. Последний ие был уполномочен передавать ее кому бы то ни было. Но как только записка попала в его руки, она сделалась известной не только членам финляндского комитета в Петербурге, но и финляндскому сенату в Гельсингфорсе. Решено было написать опровержение. Возражение составлял Брунёр, вместе с Седеркрёйцем, Шернвалем и Армфельтом.

Наибольший интерес представляют следующие соображения, особенно подчеркнутые в возражении. «Генерал-губернаторы лишь в исключительных случаях владеют общеупотребительными в Финляндии языками; кроме того, они обыкновенно лишь с трудом и после долговременных стараний могут вникнуть во все свойственные Финляндии обстоятельства и, следовательно, долго остаются чуждыми краю. Между тем желательно, чтобы председатель сената на деле, а не по имени только председательствовал в нем». Этим доводом имелось в виду поддержать мнение о пользе назначения председателя из природных финляндцев.

Появление радикальной партии финляндцы в своем возражении не отрицали, но утверждали, что на население, отличающееся спокойным нравом, малой склонностью к нововведениям, и по образу мысли являющемуся «преимущественно монархическим», её влияние не распространяется.

Сепаратизм в Финляндии, несомненно, сказывается, но только «в желании финляндцев сохранить свои отдельные законы и управление». «Впрочем, нельзя не сознаться, — читаем в возражении, — и это не было скрыто от Его Императорского Величества, что в Финляндии есть лица, питающие не совсем доброе расположение к России, и быть может и желания, несогласные с зависимостью Финляндии от империи, но эти лица почти все на счету, и образ их мыслей не есть тайна».

Когда же затем в возражении выражено было негодование на генерал-губернатора за его утверждение, что «будто бы подобные лица встречаются между сановниками» и даже требование, чтобы они были «открыты и удалены», то Государь отметил: «Прошу не забывать, что записка генерал-губернатора была написана только для меня». Общая же резолюция Монарха на представленном возражении гласила: «Так как записка генерал-губернатора была совершенно конфиденциальная, то желаю, чтобы содержание её сохранилось в тайне. Возражения нахожу вообще дельными»...

Комиссия генерала Норденстама представила проект уложения, состоявший из 68 параграфов. В каком духе и направлении велись эти работы, показывают следующие извлечения из проекта.

«Российский Император есть вместе с тем, и Великий Князь Финляндский и одновременно восходит на престол, как империи, так и Великого Княжества» (§ 2).

«Границы Финляндии не могут быть изменены без совокупного решения Государя Императора и земских чинов (§ 4).

Евангелическо-лютеранская вера объявлялась «господствующей религией края» (§ 5).

За Государем Императором признавалось «высшее начальство над финляндскими военными силами» (§ 8).

После Государя, «высшая административная власть в крае принадлежала финляндскому сенату» (§ 14).

По проекту уложения генерал-губернатор, как не входивший в состав финляндских чиновников, не оставлялся председателем сената (§ 21).

Под решениями Государя требовалась скрепа министра статс-секретаря (§ 26).

К служебным должностям допускались одни только финляндцы (§ 31).

Предполагалось установить обязательным, чтобы земские чины собирались на сейм каждые три года.

Основные законы, подати, таможенные налоги должны были устанавливаться «сообща» Государем и земскими чинами (§§ 39, 48, 50).

Комиссия по составлению проекта основных законов, окончив свою работу, представила (20 июня 1865 г.) свой проект, минуя генерал-губернатора, непосредственно министру статс-секретарю, для доклада Государю Императору. От Его Величества последовало, однако, повеление, прежде рассмотрения в сенате, препроводить к финляндскому генерал-губернатору (15 — 27 июля 1865 г.). Таким образом, Рокасовский почти случайно получил возможность официально высказаться по делу. Имеются два ответа Рокасовского. «Я не нахожу повода, — писал он (23 июля — 4 августа 1865 г. № 1771), — изменить выраженное мной пред сим убеждение, что утверждение предложенных преобразований не принесет желаемого результата. Что же касается генерал-губернатора, то власть его всегда была ограничена законом, лишение же его права председательствовать в сенате лишит его и возможности действовать с успехом в указанном законами круге его служебных обязанностей».

4 — 16 августа 1865 года и. д. министра статс-секретаря Шернваль просил уже отложить окончательное рассмотрение составленного кодификационной комиссией свода финляндских узаконений. «Предоставляю себе переговорить об этом с графом Армфельтом, когда он возвратится», — ответил Государь надписью на докладе.

Во втором ответе главнейшие замечания генерала Рокасовского сводились к следующему: «Представленный комитетом проект уложения составляет в некотором отношении конституцию для великого княжества, в которой с одной стороны расширены права земских чинов, а с другой ограничены права верховной власти». В виде примера генерал-губернатор указал на лишение Государя права высылать подозрительных лиц из одного места жительства в другое; на устранение от председательствования в сенате генерал-губернатора, чем отнималось у него всякое влияние на управление. Новым проектом генерал-губернатора составители уложения имели в виду предавать особому суду, вместе с другими высшими чиновниками. Государь согласился со всеми заявлениями Рокасовского, отметив собственноручно на полях его доклада: «Совершенно справедливо», «и Я разделяю это мнение»...

Чтобы яснее определить свое несогласие с комиссией основных законов, генерал-губернатор, направляя в статс-секретариат свои заключения, написал, что комиссия, «составив проект нового уложения, не только соединила в один акт прежние законоположения, но дополнила их, новыми, которыми, с ограничением прав верховной власти, расширены права земских чинов». Вследствие этого Рокасовский отказался «подкрепить утверждение сего проекта».

Замечания барона Рокасовского по проекту второй комиссии о реформе сената и вообще высших правительственных мест сводились к тому, что он не признавал пользы выделения из сената судебного департамента и устранение генерал-губернатора от председательствования в сенате, так как последняя реформа поведет к тому, что принятые сенатом меры останутся неизвестными начальнику края, и он будет вместе с тем лишен возможности влиять на выбор лиц, «тогда как он один в целом крае, который, не имея ни родства, ни интересов при замещении должностей, может более других действовать совершенно беспристрастно». Переписка по вопросу о преобразовании сената продолжалась затем при преемнике барона Рокасовского.

Министр статс-секретарь, видя, что Государь стал склоняться к доводам генерал-губернатора, и желая спасти проект уложения от полного неодобрения, ходатайствовал (25 августа — 6 сентября 1865 г.), в виду важности дела, «требующего особенной осмотрительности», о вызове в Петербург генерала Норденстама, «для представления необходимых объяснений по замечаниям генерал-губернатора». Государь надписал: «Замечания генерал-губернатора нахожу вообще основательными и желаю, чтобы они были еще здесь обсуждены в присутствии его самого, графа Армфельта и генерала Норденстама».

Па замечания генерал-губернатора были сделаны письменные возражения, подписанные генерал-лейтенантом Норденстамом (20 сентября 1865 г.) и представленные Его Величеству.

Эти возражения основаны главным образом на Высочайше утвержденной программе. Без ведома генерал-губернатора Государю поднесли односторонне составленные положения, которые не выдержали впоследствии критики Рокасовского, исходившего в своих замечаниях из государственных интересов России. Но, тем не менее, добившись утверждения в программе некоторых предположений, финляндцы затем крепко держались их, не желая понять, что нельзя давать предположениям значения чего-то незыблемого.

В октябре 1865 года проекта уложения был препровожден на рассмотрение финляндского сената. Сенат ввел некоторые изменения, и генерал-губернатор вновь представил свои возражения. При передаче проекта в статс-секретариат Норденстам, в письме (от 24 февраля 1866 г.), обратил особое внимание графа Армфельта на некоторые статьи и, между прочим, советовал не называть в проекте представителя Государя отдельно генерал-губернатором на тот случай, если Его Величеству впоследствии угодно будет назначить в Финляндию наместника. Затем дело с проектами основных законов докладывалось в комитете финляндских дел, но (в марте) рассмотрение внезапно прекратилось, вследствие заседания, бывшего у Государя.

В кабинете Его Величества собрались: Государь Наследник, князь Горчаков, граф Блудов, барон Рокасовский, генерал Норденстам и граф Армфельт. Рокасовский поддерживал свое мнение о том, что составленное уложение есть ни что иное, как новая конституция Финляндии и если проект будет утвержден, то, конечно, он наложит руку на достоинство России. Граф Армфельт с жаром говорил о верноподданнических чувствах финляндцев и нападал на Рокасовского. Горчаков и Блудов молчали. «По окончании диспута, — рассказывала впоследствии супруга Рокасовского, — граф Армфельт, выходя из кабинета Государя, вызывающе сказал П. И. Рокасовскому: «Ну, мой генерал! Вы уходите, а я остаюсь! Посмотрим: кто смеется последним, тот смеется сильнее всех». Возвратясь домой, Рокасовский предупредил свою жену, что им надо готовиться к оставлению Гельсингфорса, так как он заметил неудовольствие Государя.

Оппозиция генерал-губернатора проекту новой конституции очень озлобила влиятельных финляндцев и сделала их непримиримыми врагами Рокасовского. Они не скупились на обвинения. Ему ставили в вину даже то, чем он пытался заслужить их расположение. Говорили, что он выказывал пренебрежение к русским, приглашая на свои вечера газетчиков и учителей и не удостаивая зова русских штаб-офицеров. Находили, что он гонялся за популярностью и т. п. Еще раз подтвердилась прискорбная истина, что в России труднее всего отстаивать русские интересы...

Остается прибавить, что проект формы правления, выработанный комиссией Норденстама. не был утвержден Государем. Оппозиция барона Рокасовского не прошла, таким образом, бесследно, и он не бесполезно пал её жертвой.

Успех неизменно сопутствовал финляндцам. После речи, которой был открыт сейм 1863 года, им удалось направить в свою пользу таможенное дело, монетную реформу и пр. Занятые затем реформой сеймового представительства, переустройством высшего управления, кодификацией основных законов и т. п., они озабочены были насаждением своих новых воззрений не только среди соотечественников, но и высших петербургских сфер. Свою заботу в этом направлении они предусмотрительно простерли так далеко, что занялись планами внушения их Наследнику Всероссийского престола.

В одном финляндском издании находим следующее признание: «В интересах будущего Армфельт обращал большое внимание на Наследника престола Александра Николаевича, к которому, как канцлеру гельсингфорсского университета, часто являлся для постепенного и незаметного развития в нем расположения к Финляндии». Когда великий князь Александр Николаевич взошел на Всероссийский престол, такое же внимание обращено было финляндцами на Его старшего сына, которому надлежало впоследствии возложить на себя корону великой империи».

В 1858 году барон Норденстам был в Петербурге. На аудиенции у Государя он выразил свои мысли о желательности ознакомления Наследника престола с законодательством Финляндии, о чем, вероятно, ранее беседовал с Шернваль-Валленом, а может быть и с другими финляндцами (бароном Котеном, Брунёром, Седеркрёйцем. Барон Шернваль, после отъезда Норденстама, в письме к нему от 6 — 18 марта, говорит, что Его Величество с особым благоволением принял и одобрил его, Норденстама, мысли и велел графу Армфельту составить записку, в которой были бы изложены эти планы более обстоятельно, а потому, по поручению Армфельта, Шернваль просил Норденстама изложить мысли, представленные Государю. Записка была, конечно, прислана.

Норденстам писал: «Важность того, чтобы будущий Государь в юности своей мог изучить общественное устройство народа, коим Ему со временем придется управлять, — неисчислима как для Него Самого при решении государственных дел, так и для народа. Что касается до Финляндии, то для неё было бы неоцененным счастьем, если б Государь Император дозволил юному Наследнику престола, предназначенному Провидением править со временем судьбой финского народа, кроме других знаний, свойственных Его высокому призванию, изучить государственное устройство Финляндии, а именно: историческое развитие, сущность основных законов и начала настоящего управления краем. Затем было бы полезно, в сопровождении министра статс-секретаря или его товарища, предпринять путешествие как для того, чтобы на месте проверить и еще более уяснить приобретенные знания, так и для того, чтобы ознакомиться с краем и в других отношениях. Сочинение означенного руководства, скорее всего, можно было бы поручить профессору прав Пальмену. Перевод же сего руководства на русский и самое преподавание может быть вверено действительному статскому советнику Гроту.

«Путешествие по Финляндии, по своим последствиям было бы самым благодетельным, как для будущности Финляндии, так и для царствующего дома. Оно, ясно показывая финскому народу волю Государя Императора дать краю правление, согласное с его положением и законами, без сомнения будет глубоко почувствовано и с восторгом принято народом. Оно еще более усилит и укрепит питаемую в крае к Особе Государя Императора, с самой его юности, всеобщую любовь и невольно заставит искренно полюбить юного князя, который в глазах народа, даже в своем отечестве, не щадит ни времени, ни трудов для приобретения сведений о финском крае, чтобы со временем сделать его счастливым. Путешествие это, предпринятое с столь благородной целью, сделается известным по всей Финляндии и при свойственном Российскому Императорскому дому великодушии и общей всем членам Его доступности, оставит в крае неизгладимое и благодетельное впечатление о сердечном и благородном обхождении с Своим финским народом. Это впечатление глубоко укоренится в сердцах народа, перейдет от родителей к детям и впоследствии, при поддержании основанного на законах образа управления, вернее будет способствовать достижению цели, нежели множество повелений и учреждений, кои не смотря на их благия намерения, могут быть осуждаемы и ложно толкуемы преимущественно в тех случаях, когда вопрос касается политических интересов».

Вследствие этой записки графом Армфельтом был рекомендован для преподавания Яков Грот, который с 1852 года состоял уже наставником детей Августейшего канцлера и внушал им, что «Государь и народ должны составлять одно. Нет на земле союза величественнее и важнее этого. С любовью бремя правления легко даже в тяжелое время». Сколько известно, «государственное устройство Финляндии» особо не преподавалось и путешествие по краю не состоялось.

Прошло шесть лет и, вероятно, стараниями графа А. Армфельта пытались осуществить другой план ознакомления Наследника престола с Финляндией. В начале 1864 года Армфельт сообщил Снелльману, что великий князь Николай Александрович изъявил желание получить сведения о финансовом управлении края. Снелльман принялся за исполнение лестного поручения и в апреле Армфельт имел уже «Обзор финансового управления», который был составлен чрезвычайно искусно, или точнее — дипломатично. Политик и патриот Снелльман не преминул, конечно, использовать случай для блага своей родины и потому ввел в обзор казенных доходов и расходов главнейшие очередные желания своих сограждан. Коснувшись таможенной системы, он оговорил, что таможенная граница установлена для иностранных, а не для русских товаров и в то же время служит «охраной главнейшего источника финляндской казны, т. е. налога на вино, могущего быть повышено не иначе, как с согласия земских чинов. Говоря о милиционном штате, Снелльман заявил, что кадетский корпус «не пользуется популярностью в крае, так как оканчивающие в нем курс не могут получить места на родине и быть ей полезны, особенно потому, что многие его питомцы, дослужившись в России до больших чинов, назначаются затем на высокие посты в Финляндии, успев уже отвыкнуть от условий местной жизни и обыкновенно пользуются своими должностями, как синекурой. Снелльман упомянул далее, что средства, отпускаемые на университет, недостаточны для поощрения науки, литературы и искусства. Когда очередь дошла до военного фонда, он писал: «Искреннейшим желанием всего населения является устранение, путем сформирования собственных войск, необходимости пользоваться в крае русскими войсками. Таким путем сам собой исчез бы один из поводов к постоянным неприятностям. В то же время угнетающим образом должно, — по его мнению, — действовать сознание невозможности выставить, в случае войны, какой-нибудь более значительной военной силы в распоряжение Его Величества»... Снелльман, выражая желание также реорганизации войска, не забыл поучительно добавить, что такая реорганизация возможна только при участии земских чинов. В отделе о долгах Снелльман повел речь о необходимости сделать финскую металлическую монету единственно действующей денежной системой края». «Как видно, — прибавляет биограф Снелльмана, — он немало потрудился над своим обзором финансов».

Но молодая жизнь великого князя, для которого предназначался очерк, к сожалению, пресеклась 12 — 24 апреля 1865 года в Ницце, и вторая попытка ввести Наследника престола в круг финляндских дел и основных законов не удалась.

Непрочность своего положения барон И. Рокасовский почувствовал уже в начале 1864 года. «Во время моего короткого пребывания в Петербурге, — писал он Армфельту (14 — 26 января 1864 г.), — слух о моей отставке укоренился здесь (в Гельсингфорсе) до такой степени, что масса народа выражали мне чувства удовольствия по моем сюда возвращении. Я старался доискаться источника и думаю, что слух этот был распространен некоторыми военными, которые может быть считают меня слишком мягким в отношении финляндцев и желали бы иметь значение, которое имеют наши войска в западных губерниях».

Лето 1864 года генерал-губернатор Рокасовский проводил в Веве (Швейцарии). Его заменял Норденстам. Слухи об уходе Рокасовского не прекращались и, видимо, не без основания говорили об этом. При дворе были не совсем довольны его пассивным образом действий вообще. Находили, что он не обладает широкими взглядами и сильными двигателями в вопросах, касающихся экономического развития страны. Государственными способностями барон действительно не отличался, но в меру своих сил он честно относился к генерал-губернаторским обязанностям и если к концу своего управления краем не справился с трудной задачей, то, вероятно, уже уступая надвигавшейся старости (ему было 66 лет) и плотному кольцу местных деятелей и учреждений, среди которых ему одному нередко приходилось идти против общего течения. Прежней популярности в населении края он вполне не утратил. Его характер более соответствовал тем либеральным реформам, которые стояли на очереди, чем характер его предместника «сатрапа» и «проконсула» Берга. Некоторым начинаниям он сочувствовал (напр. выборной комиссии), другим противодействовал. Но вследствие проявленной слабости, местные деятели стали его явно игнорировать и обходить.

19 апреля — 1 мая 1866 года барона Рокасовского уволили, назначив его членом государственного совета. Он пал жертвой своего патриотизма, отстаивая русские интересы. Как человек честный он открыл власти глаза, указав на истинные стремления финляндцев. Рокасовский потерял свой пост, но и граф Армфельт не добился утверждения главной своей затеи — проекта уложения. Государь, вероятно, заметил, что зашел далеко; но остался недоволен тем, что Рокасовский раньше не предупредил его. Нельзя забывать, что первые шаги задуманной Армфельтом реформы сделаны были за спиной генерал-губернатора.

Политическая роль барона окончилась. Началась её оценка. Наиболее резвый отзыв о Рокасовском вышел из-под пера русского чиновника, который писал: «Ответить на вопрос о том, он ли управлял Финляндией, а жена его командовала войсками, или наоборот — я предоставляю будущим исследователям истории края. Тот факт, однако, что человек, подобный Рокасовскому, мог быть терпим в такое время в Финляндии, в качестве фактического генерал-губернатора и командующего войсками, указывает на всю беззаботность и халатность, с которыми важнейшие посты в государстве замещались лицами, совершенно не отвечавшими требованиям поручаемой им должности».

Много сердечнее и спокойнее отнеслись к нему окраинцы. «Достоинства Рокасовского не были ослепительны, — читаем в книге финляндца, — но он был честен и мыслил благородно. Он старался серьезно вникнуть в дела страны, а недостаточность инициативы, в которой его упрекали, зависела от его конституционного воззрения на свою должность». Другой финляндец (Фуругельм) также отнесся с симпатией к бывшему начальнику края, сказав: «во всяком случае, можно утверждать, что барон Рокасовский был наилояльнейший и, вместе с тем, самый любимый из русских генерал-губернаторов в Финляндии». В апреле 1869 года он скончался в Ницце, где и похоронен.

Барона Рокасовского на посту генерал-губернатора сменил генерал-адъютант граф Николай Владимирович Адлерберг (р. 1819 г.). Он гордился своим шведским происхождением. Его род шел по прямой линии от известного епископа упсальского Олофа Свебелиуса, внук которого, приобретя дворянство, был в рыцарском доме записан в Ревеле.

Его административная карьера довольно заурядна. Его послужной список свидетельствует, что должностей он занимал много и достаточно награждался, но всюду прошел без следа и пользы для отечества. В молодых чинах он участвовал в кавказском и венгерском походах (1841 — 1844, 1849 г.); затем менее года правил (в 1853 г.) городом Таганрогом и несколько более года состоял симферопольским военным губернатором и губернатором Крыма (1854 г.), но нигде никаких талантов не проявил и не отметил себя пригодным для государственной деятельности, хотя был полон самомнения и чванства. «Народы — это дети, которых надо руководить», — была любимой поговоркой графа Адлерберга, которую он привез с собой из Берлина, где, до назначения генерал-губернатором Финляндии, состоял военным агентом.

Прибыв в Гельсингфорс, новый начальник края обратился к высшим чиновникам со следующим словом:

«Считаю себя счастливым, господа, что первыми словами, которыми имею честь вас приветствовать, — мне Высочайше поручено, — возобновить вам уверение всемилостивейшего благорасположения Августейшего Монарха. Его Императорскому Величеству благоугодно было поручить мне благодарить своих финляндских подданных за многократные доказательства верноподданнической любви и непоколебимой преданности, выраженные всеми сословиями народонаселения, по случаю отвращенного, покровительством Божиим, злодейского покушения. Хотя Государь Император никогда не изволил сомневаться в искренности этих чувств, тем не менее, единодушное их выражение, стекавшееся с восторженным соревнованием со всех концов пространной империи, были утешительны царскому сердцу.

Высоко ценя всемилостивейшее назначение меня генерал-губернатором Великого Княжества Финляндского, я приложу ревностное усердие оказаться достойным павшего на меня царского выбора и заслужить Высочайшее доверие; в то же время я буду домогаться приобресть и ваше доверие, доверие всех финляндцев, и затем оправдать его. Будучи здесь орудием Государя Императора, я имею в виду и в сердце, благосостояние и преуспеяние этой страны; уважая и охраняя её законы, содействуя императорскому сенату обдуманной деятельностью, я не оставлю непрестанно заботиться о развитии всех источников народного благосостояния.

Наперед уверенный в ваших благонамеренных чувствах, я считаю себя в праве ожидать, что вы облегчите правительству эту задачу, ибо все мы должны быть проникнуты одним общим основным началом: честного долга, долга верноподданства возлюбленному Монарху и долга совести, в отношении к общему составу империи, ибо Великое Княжество Финляндское, хотя и пользуется собственными законами, особыми правами и местными учреждениями, составляя лишь часть обширной империи российской, должно гордиться тем, что принадлежит столь могущественному государству.

Слова эти, обращаемые мной к вам, господа, из глубины души, я заключаю возгласом верноподданства, коего отголосок повторится в сердцах ваших: «Да здравствует Государь Император!»»