История Финляндии. Время императора Александра II

XIII. Отношение финляндцев к русским

Сперва два маленьких эпизода. Они сами по себе ничтожны, но, тем не менее, бросают некоторый свет на вопрос об отношениях финляндцев к России. Сгорел город Ваза. Построили новый и ходатайствовали в честь Императора Николая Павловича (в апреле 1855 г.) наименовать его Николайштадтом. Но прошло несколько лет, и те же жители выразили (в 1863 г.) желание вновь назвать его Вазой, в честь шведского короля Густава Вазы, ссылаясь на неудобства, происходившие яко бы при торговле со Швецией. Рокасовский просил Армфельта оставить последнее прошение без ответа.

«Дирекция нового шведского театра сделала распоряжение, которое, как писал финляндский корреспондент в стокгольмскую газету «Nya Dagl. Allehanda» (1860, № 273), если бы было приведено в исполнение, возбудило бы весь город к войне с ней. Она сочла себя вправе, взамен предложенного в чертеже проекта финляндского герба над царской ложей, выставить русский орел колоссальных размеров. К счастью, об этом своевременно проведали и было решено, что ни один финн не переступит порога театра, если орел будет выставлен. Это испугало кого следовало и положено было заменить русский герб буквой А. Кажется, даже граф Берг, узнав какой оборот приняло дело, сразу изъявил свое согласие на подобную замену»...

Описанные уже в предыдущей главе финляндские политические настроения в значительной мере предрешают их отношения к русским. Если финляндцы проявляли стремления к обособлению их края от России, то едва ли можно ожидать от них особого расположения к русской народности. Тем не менее, в общем выводе отношения финляндцев к русским могут быть признаны сносными, хотя и не обходились без некоторых шероховатостей. Главную массу русских в Финляндии составляли, конечно, войска и на отношениях к ним приходится оценивать истинные чувства, питаемые финляндцами к русским. В шестидесятых годах в Финляндии расположена была первая гренадерская дивизия. Финляндцы вообще были несколько предубеждены против русских солдат; объясняется это в известной мере тем, между прочим, что бывшие линейные батальоны 22-й пехотной дивизии комплектовались прежде большей частью штрафованными, которые, конечно, не отличались высокой нравственностью. Когда в июле месяце 1863 года, жители окрестностей Гельсингфорса узнали, что в скором времени прибудут четыре полка гренадер и расположатся на тесных квартирах в ближайших к городу приходах, то неудовольствие их усилилось, хотя эта же дивизия, находясь в Финляндии во время последней войны (1854 — 1855 г.), заслужила всеобщее расположение. Прошло 2¹/₂ месяца стоянки гренадер и ни одной истории не случилось; амбары и разные склады, остававшиеся по принятому обычаю открытыми, не были тронуты. Финны сошлись с гренадерами, как утверждал корреспондент «Русского Инвалида» (1863 г., № 234); последние помогали хозяевам работать и вели себя исправно, а за продукты, нужные войскам, деньги оставались у финна. Вообще отношения местного населения специально к русским войскам были спокойные и естественные. Мелкие же недоразумения и пререкания, без которых совместная жизнь едва ли возможна, общего характера этих отношений не портили.

Несколько иначе финляндцы смотрели на русских лиц из образованного класса. Во взаимных отношениях с ними прорывались более резкие черты. В 1865 году в Або произошла «история», о которой генерал-губернатор, барон Рокасовский, писал начальнику Абоской губернии (20 ноября) 2 декабря: «Из вашего письма, а равно из других поступивших на мое имя рапортов, осведомился я, к крайнему своему сожалению, что в городе Або вновь произошли беспорядки, целью коих было поношение и оскорбление чести гг. офицеров, расположенных там русских войск. Свойство этих оскорблений, явно не относящихся к лицу оскорбленных, а напротив того задевающих их национальность, обнаруживает у местных жителей весьма предосудительный образ мыслей и направление, не согласные ни с должными общественными тишиной и спокойствием, ниже с обусловленными политическим положением здешнего края обстоятельствами. Подобные смуты не могут быть терпимы, а потому должны быть положены пределы таковым бесчинствам. Вы уверяете, что образованные и порядочные люди г, Або крайне негодуют и сетуют на эти бесчинства. Таковое уверение не составляет особенного утешения для оскорбленной воинской чести и такому показанию вообще противоречит то обстоятельство, что поименованный вами (Бекстрем) и два его спутника принадлежат к числу служащих. Но если негодование образованных людей действительно имело бы прочное основание, то не трудно будет вам склонить горожан к действительным мероприятиям, воспрепятствующим возобновление бесчинств и смут, подобных настоящим. В этих видах предлагаю заботиться о том, чтобы доброе согласие между Абоскими жителями и чинами русского войска впредь бы не нарушалось, а, напротив того, упрочилось бы. Если же повторяться будут прежние бесчинства, то я вынужден буду принять меры к ограждению воинской чести, и с этой целью расположить в городе такое число войск, что безопасность охраняема будет патрулями в большом составе».

Местные жители пожелали загладить впечатление недостойных членов своей среды и отправили в Гельсингфорс депутацию от горожан, которая представила генерал-губернатору адрес, «с изъявлением скорби и негодования благомыслящих по случаю столкновений», происшедших между тамошними жителями или приезжими и офицерами, расположенных в городе русских войск. Этот адрес граф Армфельт представил Государю, который пометил: «Желаю верить искренности выраженных чувств».

Подобные истории, видимо, повторялись и ранее и позже, но в разных размерах. В январе 1862 года Шернваль-Валлен писал Рокасовскому: «князя Василия Долгорукова озабочивает кошачий концерт в Або. По-видимому, он теперь только получил об этом сведения и при этом крайне неточные. Если Государь в следующий четверг спросит объяснения на этот счет, то граф Армфельт затруднится, что ему отвечать».

Мелкие оскорбления и пререкания не прекратились, несмотря на то, что значительная часть офицерского состава 23-й дивизии, расположенной в финляндском военном округе, заметно ошведилась. В полках 23-й пехотной дивизии служило в офицерских чинах 14% католиков, а финляндцев почти 23%, считая штатную численность офицеров полка в 56 человек. Если сложить число католиков и лютеран, то получим, что во всей дивизии число офицеров неправославных к офицерам православного вероисповедания относилось как 37 к 100. т. е. неправославные офицеры составляли ¹/₃ общего числа, а финляндцы почти ¹/₄. В полевой и крепостной артиллериях округа процент этот был несколько меньше, а в штабе округа — даже более половины.

Выходки против православного духовенства повторялись довольно часто.

Особыми обстоятельствами, возбуждавшими толки по всей России, явились предложения о нейтралитете Великого Княжества, в случае войны России с иностранными державами, и нелепая затея политиканов воздвигать памятники в честь героев борьбы 1808 — 1809 годов.

Первое официальное известие о памятниках финским войнам, сражавшимся с русскими в кампанию 1808 — 1809 годах, относятся к 1864 году. Генерал-губернатор Рокасовский дал тогда же соответствующую оценку факту, несомненно, задевавшему русское национальное чувство. От имени начальника края было сообщено Вазаскому губернатору:

«Во вверенной вашему превосходительству губернии отпразднована 2/14 июля сего года скопищем разного звания лиц, в числе более 2 тысяч человек, годовщина поражения русских у Лаппо, причем с особым торжеством открыт воздвигнутый иждивением одного заводчика памятник. Обстоятельное повествование этого празднества, появившееся в «Helsingfors Tidningar», позаимствовано некоторыми другими финляндскими газетами, а затем перепечатывается в иностранных ведомостях, подавая повод к разным превратным толкам и пересудам. Находя таковое отпразднование дела против русских войск, в настоящих обстоятельствах крайне неуместным, и что вы должны были личным влиянием на граждан отклонить подобные действия, а в нужном случае предоставленной вам властью их вовсе запретить, я вынуждаюсь поставить это вам на вид и предлагаю на будущее время, в предупреждение подобных случаев, отнюдь не допускать манифестаций, могущих оскорбить чувство самолюбия и собственного достоинства русских и поколебать водворившееся доброе согласие между жителями одной и той же империи. Равным образом, и в интересах самих финляндцев, предлагаю впредь не допускать печатания в местных ведомостях статей, в каком бы то ни было отношении враждебных русским» (27 июля — 8 августа 1864 г.).

В том же году в газете «Mikkelin Wiikko Sanomia» (1864, № 32) было помещено приглашение к взносам пожертвований на сооружение памятника, в воспоминание бывшего в Поросалми в 1789 году сражения между русскими и финскими войсками. По закону 4 июля 1849 года на повсеместный сбор не имели права без разрешения генерал-губернатора. Рокасовский нашел затею крайне неуместной в настоящих обстоятельствах и вредной для Финляндии манифестацией (август 1864 г.).

Император Александр II не давал разрешения на постановку памятников при Лаппо и Ютас. Граф Армфельт по поводу ходатайств о разрешении поставить памятники на этих местах во всеподданнейшем докладе говорил о том, что означенные сражения имели весьма ничтожное значение, и что, в особенности сельцо Ютас, получило имя лишь благодаря стихам Рунеберга. Государь объявил графу Армфельту свою волю о том, что вообще нужно содействовать тому, чтобы воспоминания о кровавых столкновениях между русскими и финнами изгладились, а не поддерживались постановкой памятников, дающих повод к различным речам. К сожалению, добрый совет Монарха вскоре был забыт, а в Финляндию явились генерал-губернаторы, которые равнодушно отнеслись к домогательствам местных политиканов.

Толки о нейтралитете хотя и не возобновлялись в печати, после шестидесятых годов, но известное влияние на умы они, тем не менее, кажется, успели произвести. Это можно заключить из следующего обстоятельства. В 1877 году в России подъем национального чувства проявился успешным сбором пожертвований на добровольный флот. Предполагали, что и Финляндия примет участие в общем деле обороны империи, но вышло иначе. В мае 1878 года генерал-губернатор сообщил Шернваль-Валлену, что «из полученных через сенат сведений усматривается, что сбор в пользу добровольного флота не может быть принят в Финляндии сочувственно, из опасения репрессалий, которые в случае войны с Англией, всего ближе, могли бы отозваться на финляндском коммерческом флоте и на прибрежных городах, селениях и учреждениях края».

Столь же ярким фактом, освещающим отношения финляндцев к русским, является тяжба о свеаборгских водах. Это дело показывает, до какой степени дошли ненормальность и путаница отношений финляндских административных и судебных властей к русским благодаря тому, что допускалось существование государства в государстве. Каждый знает, что начальник крепости обязан принять все меры, чтобы обезопасить крепость не только в военное, но и в мирное время, от всякого рода лазутчиков и злонамеренных людей, появляющихся вблизи крепостных верков. Для этой цели известное пространство земли и воды, окружающее крепость, находится обыкновенно в ведении крепостного начальства, которое и располагает им, когда и как угодно. Между тем, в Свеаборге финляндцы ограничили крепостное начальство в правах распоряжения водами, омывающими острова, на которых расположена крепость, потому что воды эти, как доказывал местный магистрат, принадлежали городу Гельсингфорсу. О принадлежности вод лет десять перед тем возник между военным ведомством и городскими властями спор. В 1867 году инженерное ведомство, отдававшее до тех пор в аренду омывающие некоторые крепостные острова воды, должно было возобновить контракт с арендатором. Магистрат воспротивился исполнить истекавшие отсюда известные требования военного начальства, заявив, что инженерное ведомство не имеет права отдавать воды в аренду, так как под крепость были отданы шведскому правительству одни только острова, а потому магистрат считает окружающую их воду до сих пор принадлежащей городу. Начальник инженеров нашел такое толкование магистрата неправильным. Он ссылался на то, что при сдаче крепости русским войскам были переданы правительству 10 островов, а в 1819 году военным ведомством куплено еще 24 острова. Следовательно, военно-инженерное ведомство сделалось владельцем этих островов, а потому, по закону 1865 года о рыбной ловле, имеет право и налагать запрещение ловить рыбу на окружающих эти острова водах. Такое возражение опровергалось магистратом. В 1869 году вопрос о принадлежности вод обсуждался в военно-окружном совете, а затем и в военном совете в Петербурге. Кроме того, начальник инженеров по этому делу подал жалобу на Высочайшее имя, чрез финляндский сенат. Военный совет, имея в виду удаление от крепостных верков злонамеренных людей, предписал воспретить рыбную ловлю на расстоянии 200 саж. от берегов крепости. Это постановление финляндские власти не исполнили, как для них не обязательное. На жалобу же начальника инженеров последовал отказ и дело было передано на рассмотрение абоского гофгерихта. Таким образом, с одной стороны, специально-военное дело, а с другой стороны дело, затрагивающее права государства по защите своих владений, было отдано на суд второстепенной гражданской судебной инстанции. Потом, для рассмотрения вопроса учредили смешанную комиссию. Депутаты города Гельсингфорса, считая себя обладателями вод, соглашались уступить их за известное вознаграждение.

Во время войны 1877 — 78 годов, когда военное ведомство хлопотало об усилении вооружения крепости и о защите ею города Гельсингфорса, начальником инженеров снова был возбужден вопрос о приведении в исполнение запрещения военного совета плавать и ловить рыбу в свеаборгских водах; но так как инженерное ведомство вовремя не обжаловало решения комиссии, то сенат ответил, что вопрос этот не может быть решен в его пользу. Таким образом, крепостное начальство, в случае войны, лишалось возможности употреблять меры защиты на водах от лазутчиков, хотя бы в виде рыболовов. Между тем Фридрихсгамский мирный договор 1809 года гласил ясно, что вся страна поступила в полное обладание российской империи. Следовательно, и всякие воды, если они необходимы для защиты государства, принадлежат империи. Право государства на защиту его границ неотъемлемо и уже ни в каком случае не может быть предметом ведения и суждения второстепенной финляндской судебной или административной инстанции. Такие вопросы, как вопрос о свеаборгских водах, могут возникать только в пределах Финляндии. Во всякой другой части государства подобного рода споры немыслимы.

Другая невероятная аномалия установлена в области политических и гражданских прав русских людей, поселившихся на этой окраине империи. Согласно действующим узаконениям, из которых первые относятся к концу пятидесятых годов, юридическое положение русских в Финляндии и финляндцев во внутренних губерниях представляет существенные различия, причем все преимущества склоняются на сторону финляндцев. Русский закон не разграничивает уроженцев империи и Великого Княжества, и финляндцы на всем пространстве империи считаются такими же полноправными гражданами, как и природные обыватели. Наоборот, русские в Финляндии признаются иностранцами и, как таковые, лишены не только политических, но и многих гражданских прав, пока не приобретут так называемых прав финляндского гражданства.

По сеймовому уставу 1869 года, русские уроженцы не получили права участия в выборах и не могли быть избираемы в депутаты, хотя бы и родились в Финляндии, обладали недвижимостью и платили мантальные деньги. Даже в духовное сословие сейма не были допущены представители 50 тысяч православных. Точно также и русские учебные заведения в крае оставались без представительства. Отстранение русских уроженцев от избирательных урн ставило их в положение лиц, лишенных политических прав в чужом государстве.

Финляндцы допускались на имперскую службу военную, гражданскую и духовную. Притом для облегчения им доступа на русскую службу, финляндский университет и лишь недавно закрытый кадетский корпус приравнены к соответствующим русским учебным заведениям. Русские же учебные заведения не были приравнены к финляндским, почему даже финляндские граждане, пройдя курс русских учебных заведений, не принимались на должности в Великом Княжестве и не получали прав по отбыванию воинской повинности.

В отношении чинопроизводства финляндцам также предоставлены большие преимущества, чем русским, ибо в Финляндии не обязательно проходить чины по очереди, а можно сразу получать высшие ордена и чины.

Вопреки смыслу закона 1858 года (т. IX, Зак. о сост.), предусматривающего поступление русских уроженцев на службу в Великом Княжестве, финляндские власти, путем толкований, отрицали в теории за русскими право состоять на финляндской службе; для достижения того же результата на практике были установлены различные стеснительные правила. В отдельных узаконениях оговорены специальные ограничения, как например, по службе полицейской, учебной, в больницах, по занятию должностей сенаторов и заседателей в уездных судах, по постройке железных дорог, по службе на финляндских пароходах и судах, плавающих под русским флагом, по вопросу о государственной службе. Идея полного уравнения финляндцев с русскими проведена по законодательству империи. На разных высших постах, в правительствующем сенате и в государственном совете встречались финляндцы, например, граф Густав и Александр Армфельты, граф Ребиндер, барон Николаи, барон Брун, генерал Норденстам (губернатором), барон Котен (сенатором) и т. д. Мы не говорим уже о военно-сухопутных войсках и русском флоте, где нахождение финляндцев в офицерских списках было явлением совершенно заурядным. Несмотря на это, устав о воинской повинности 1878 года закрыл всякий доступ русским офицерам в ряды финских войск.

Финляндские дворяне и разночинцы, при определении в русскую службу, почитаются наравне с дворянами и разночинцами русскими, причем от них не требуется перечисления в другие губернии империи. Русские же дворяне, перечислившиеся в Великое Княжество, приравнивались к чиновным лицам, но не к финляндским дворянам.

Финляндцам предоставлены все присвоенные вообще русским подданным права по городовому и земским положениям: они могли избирать гласных и быть гласными в городских думах и земских собраниях. По финляндским законам о сельском и городском общинных управлениях, избирательные права, активное и пассивное, принадлежат одним лишь финляндским гражданам, русские же уроженцы этих прав лишены, но привлекаются, тем не менее, к исполнению всех повинностей на общину, наравне с финляндцами.

Финляндцы, проживающие в империи, не стеснены в занятиях либеральными профессиями, имеют право врачебной практики, могут заниматься издательской деятельностью, печатать свои произведения и т. п. Им не только принадлежит право приобретения недвижимых имений в империи, но они даже вполне сравнены с коренными русскими в отношении награждения майоратами за службу в Царстве Польском и в праве на покупку имений в Западном крае. Финляндцы получали у нас даже русские аренды. В русских законах не установлено никаких ограничений по общим гражданским правам финляндцев в империи, как то, по опеке и т. п. В отношении же либеральных профессий для русских установлены в Финляндии значительные стеснения. Так, например, врачебная практика дозволена русским врачам только в узком смысле; они не могут занимать должностей в больницах, на фабриках и т. п. По действующему закону о печати, право печатно выражать и излагать публике свои мысли на финском и шведском языках, по всем предметам человеческого знания, принадлежит одним финляндским гражданам.

Приобретение недвижимого имущества в Финляндии было обставлено для русских, кроме дворян, такими же ограничениями, как для иностранцев, т. е. они могли покупать его лишь с особого Высочайшего разрешения. Некто (коллежский регистратор Фрейбург) купил себе недвижимость в Выборгской губернии и просил дозволение владеть этим имуществом, не имея прав финляндского гражданина. Но, так как он, в то же время не принадлежал и к российскому дворянству, то граф А. Армфельт, сенат и генерал-губернатор просили Государя отказать в такой просьбе. Государь, однако, на это не согласился и надписал: «Не вижу повода отказывать, так как в империи предполагается дозволять и иностранцам владеть недвижимым имуществом» (5 — 17 сент. 1863 г., в Гельсингфорсе). И, несмотря на это, прошло еще почти тридцать лет, прежде чем указанная несообразность была отменена и русским дано было право приобретать недвижимые имения на окраине российской империи.

При условиях, равных с остальными русскими подданными, финляндцы не стеснены ни в какой отрасли промышленной, фабричной, ремесленной и торговой деятельности. Согласно финляндскому постановлению о промыслах 1879 года, право производства промыслов и торговли принадлежит в полном объеме одним только финляндским гражданам, русские же уроженцы, наравне с иностранцами, подвергаются различным ограничениям. Засим, в целом ряде специальных законов принадлежность к финляндскому гражданству ставится, как непременное условие для занятия отдельными видами добывающей, обрабатывающей и обменивающей промышленности. Подобное требование оговаривается в правилах о торговле аптекарскими товарами и ядами, о винокурении, об оптовой, раздробительной и распивочной продаже вина, о торговле солодовыми напитками, об устройстве товарных складов, о судостроении, судовладении и судовождении, о постройке железных дорог. Ограничительные постановления такого же характера существуют в отношении банков, акционерных обществ, сберегательных касс, ссудных учреждений, аукционного промысла и т. п.

Мало того, даже русский закон — положение о казенных подрядах и поставках, производимых в Финляндии — ставит местных уроженцев в гораздо более льготные условия по сравнению с русскими людьми.

Самое перечисление финляндцев в империю производится казенными палатами по простому сношению с финляндской паспортной экспедицией.

Перечисление же русских людей в Финляндию обставлено различными формальностями, смотря по сословию, к которому принадлежал перечислявшийся. Дворяне и чиновники перечислялись по особым Высочайшим повелениям, лица же прочих состояний — по сношению министра статс-секретаря с министром финансов. При этом от лиц второй категории требовалось предварительное шестилетнее пребывание в крае, которое могло быть заменено тысячерублевым взносом.

Когда поднят был вопрос об определении порядка перечисления российских дворян и чиновных лиц из империи в Финляндию, Государь повелел: «Снестись прежде с графом Блудовым, для соображения сих правил с теми, которые существуют у нас для Остзейских губерний». Так гласила Высочайшая резолюция 12 (24) авг. 1857 года. При практическом осуществлении перечислений в правительственных сферах наблюдались колебания и неясность. Так, например, когда управляющий гербовым отделением при департаменте герольдии правительствующего сената, статский советник Кёне, просился о перечислении в Финляндию, Государь надписал: «Так как он об увольнении от службы не просит, то нахожу неудобным перечисление его в Финляндию». (12 — 24 янв. 1860 г.). Другое лицо, состоявшее на службе — капитан Лапенко — получил разрешение перечислиться, причем в Высочайшей резолюции было оговорено: «Да, а подобных просьб от военнослужащих впредь не принимать» (19 — 31 дек. 1880 г.).

Вместе с русскими в Финляндии ограничены в своих правах евреи. По общему правилу, существующему еще со шведских времен, постоянное жительство в крае евреям воспрещено. Им дозволяется лишь приезд на определенный срок. на основании закона 1858 г. о записке по Финляндии отставных солдат и матросов, их жен и детей, в Финляндии ныне проживает около 1,000 евреев. Но дети их, по вступлении в брак или по отбытии воинской повинности в империи, лишаются права оставаться в крае без особого разрешения сената. Еврейки из других местностей, вступившие в брак с евреями, имеющими право жительства в крае, в силу вступления в брак не приобретают означенного права. Евреям запрещено открывать синагоги и держать раввинов. Евреям не дозволяется приобретать недвижимость, производить разведки золота в Лапландии и разработку этого металла.

«Таким образом, — писал исследователь этого вопроса, — Финляндия являет небывалый в истории пример. Около 2¹/₂ миллионов жителей финляндской окраины занимают первенствующее положение среди ста миллионов подданных Российского государства. Финляндцы полноправны на всем пространстве этого государства, от Балтийского моря до Тихого океана, где плавали финляндские китоловы, и от Черного моря до дальнего Мурмана, на который финляндцы уже выражают свою претензию. Русский же считается в Финляндии чужеземцем, и притом, как видно из правил о перечислении, чужеземцем наименее благоприятствуемой державы. Права подданных различных держав определяются обыкновенно началом взаимности; бывают, конечно, примеры, когда победители выговаривают себе особые права в побежденной стране, но мы не знаем другого примера, чтобы жители покоренной части государства имели столь несправедливые преимущества над прочими подданными этого государства. Можно даже сказать, что, будь Финляндия независимым государством, русские находили бы в ней защиту в посольстве и консульствах и, несомненно, имели бы те же права, какие имеют финляндцы в империи, ибо в этом состоит самое элементарное правило международного права, на исполнении которого, конечно, сумело бы настоять русское министерство иностранных дел, при общем одобрении всего цивилизованного мира. Итак, финляндцы в империи пользуются решительно всеми правами; на долю же русских в Финляндии достались указанные выше ограничения. Трудно найти сферу человеческой деятельности, где бы русский в Финляндии не встречал неодолимых преград».

Крепость государства зиждется на сознании общности интересов всех её членов, а справедливость требует равноправности в положении подданных. К достижению этих требований всюду шли известными путями, которые определенно намечались правительством. Случайные настроения в подобных обстоятельствах только портили государственное дело. В отношениях же русского правительства к финляндской окраине нельзя наблюсти твердой системы и неуклонного стремления к политическому объединению и государственному равноправию. Вся наша окраинная политика. страдала колебаниями и разрозненностью в действиях, а некоторые существенные мероприятия в Великом Княжестве были направлены в явный ущерб интересам русской народности. Слабость русского национального начала в политике сказывалась почти в каждой новой реформе. Важнейшая наука для правительства — «знать свойства своего народа и выгоды земли своей» — оставалась почти неизвестной в петербургских учреждениях и департаментах. «В России лучше было быть не русским», — сказал давно уже кн. Адам Чарторыжский. Выгоды, извлекавшиеся из национального равнодушия русских, привели, между прочим, к тому, что среди сановников империи наблюдалось иногда «непреодолимое отвращение» к России и «ее главному населению». Император Александр I сделал для поляков более, чем следовало сделать русскому императору: он осыпал их благодеяниями и был расположен к ним более, чем к собственным подданным. Эти достопамятные слова Рыцаря на троне Императора Николая I в известной мере применены к отношениям Императора Александра II к финляндцам. В финляндских реформах его времени «не было ни русского духа, ни русского чувства», главным образом вследствие того, конечно, что финляндские дела ведались исключительно местными дельцами, петербургскими космополитами, или совершенно бездарными представителями России, в роде гр. H. В. Адлерберга.

В истории других государств невозможно наблюсти того, что делалось на финляндской окраине: мероприятиями, утвержденными русским правительством, русские люди или непосредственно удалялись с окраины, или же им ставились серьезные препятствия для прочного там водворения. Мыслимо ли, чтобы английское правительство ставило преграды англичанам в Индии или в других своих колониях? Можно ли себе представить, чтобы прусские власти воспретили пруссакам службу в Эльзас-Лотарингии, или Австрия содействовала удалению немцев из Чехии? Конечно, нет. Между тем утверждение положения о донационных землях привело к очищению Выборгской губернии от русских помещиков, уставом о воинской повинности русским воспрещена была служба в финских войсках; основание русского органа печати в Финляндии было признано «совершенно излишним». Областному финляндскому сейму стали придавать прерогативы государственного учреждения, ландтаг начали превращать в риксдаг, марка из подразделения государственной монетной единицы, равной четвертаку, делается самостоятельной и сравнивается с франком, простой таможенный кордон вырастает в атрибут государства... Понятно, что после этого очередными вопросами оказались: особый финский гимн, свой флаг, свое консульское представительство в иностранных государствах и нейтралитет, в случае войны России с европейскими державами. И весь этот цикл домогательств пройден в краткий период одного царствования и т. п. Вся забота правительства точно была направлена к тому, чтобы на инородческой границе империи никоим образом не возобладал великорусский элемент, чтобы в Финляндии очистить поле для шведской культуры. Как завоеватели, русские скромно теснились назад, к дверям, предоставляя почетный красный угол покоренному. «Казалось бы, великороссы, чьи предки были создателями империи, имеют предпочтительное право на выгоды, извлекаемые из государственности. В числе выгод стоит одна, крайне реальная, — непосредственное участие в составе власти. Почему же — спрашивает русский писатель, — родина моя забывает, что я сын её? За что она предпочитает мне финляндца, поляка или немца? За что такой почет потомству врагов, которые тысячи лет старались вредить России, истощали ее всеми способами? Ведь решительно ничем не доказано, что русские бездарнее инородцев». С таким положением вещей не может, конечно, мириться господствующая народность, если она сколько-нибудь себя уважает и во что-нибудь ценит труды и кровь своих предков. По мере роста самосознания и развития национального чувства, указанные ненормальности будут вызывать все большее и большее число возражений и протестов.

Для определения того, в какой мере финляндцы пользовались лишь частью преимуществ, которые предоставлял им русский закон, некоторым показателем служит деятельность финляндской паспортной экспедиции. В 1819 г. финляндская администрация обратила внимание на значительные убытки казны, а также немалый вред для земледелия и промышленности края, происходившие от того, что в течение предыдущих лет многие финляндские уроженцы, переселившиеся в империю, проживали там, не уплачивая никаких казенных повинностей. Вследствие сего 13-го марта 1819 г. состоялось Высочайшее постановление об учреждении в Петербурге, при статс-секретариате, экспедиции, на которую были возложены надзор за проживающими в империи финляндскими уроженцами, выдача им паспортов за установленные пошлины и сбор следуемых с них казенных повинностей. В 1819 г. из экспедиции было выдано всего 5.600 паспортов. Число их, постепенно увеличиваясь, дошло в 1868 году до 22.770 и, по приблизительному исчислению, можно полагать, что в империи, с включением жен и детей, проживало иногда не менее 40.000 чел. финляндских уроженцев, из которых немного более половины записаны по финскому и шведскому приходам в С.-Петербурге; прочие же находятся в более или менее отдаленных частях империи. В течение 50-ти лет собрано экспедицией всего 2.805.493 руб.

Чтобы кончить печальную историю наслоения ограничений по отношению к русским в Финляндии, необходимо рассказать о гонениях на коробейников.

Карелы частей Архангельской и Олонецкой губ. уже в XVI ст. поставляли для Финляндии главный контингент тех торговцев вразнос, которых еще шведское правительство гнало и заковывало в кандалы, противодействуя их промыслу. Тогда эти торговцы являлись в Финляндию из чужой державы, они исповедовали православную веру, от которой правительство шведов оберегало своих подданных. Несмотря на гонения карелов, отхожий промысел их стал историческим явлением, как необходимое подспорье в тяжелой их борьбе с климатическими условиями и суровой северной природой. Народ Финляндии привык к этим ходебщикам и даже укрывал их от преследования. С дешевыми ситцами, кумачами, платками, пуговицами и разными мелочами, они колесили по всему краю, где их называли laukku или reppu — ryssar (русские с сумками).

Существует немало документальных доказательств крайне жестокого обхождения ленсманов с коробейниками. Ленсман обращался с ними, как в старое время обращались к преступникам: «Что вы за люди и что делаете здесь?» — раздавался его грозный голос, и, не дожидаясь ответа, набрасывался на них с тем оружием, которое оказывалось в руках. Коробейники иногда отбивались, иногда обращались в бегство, причем в порыве бешенства ленсмана случалось кричали: «убивайте проклятых русских, за это вам ничего не будет». Однажды ялик под беглецами опрокинулся, и они очутились в воде. «Не смейте подавать помощи этим злодеям, пусть тонут, проклятые». Но крестьяне не послушались и не только спасли утопавших, но посодействовали их побегу. Для примера мы описали здесь случай, бывший (в июне 1870 г.) в Тавастгусской губ., приходе Луопиойя, в деревне Вехкаярви при ленсмане Круук. Подобный же пример происходил в ноябре 1870 г. в Куопиоской губ., приходе Леппявирта, в деревне Курола.

В 1872 г. коробейников было в Финляндии более 3 тыс. и торговые обороты их доходили до 2-х мил. руб.

Традиции шведов перешли, к сожалению, к шведскому сенату Финляндии и он упорно, подобно стокгольмским властям, ставил препятствия коробейникам из карел, усматривая, что они «увозят барыши в чужую страну» и принадлежат «к чужому народу» несмотря на то, что в финской литературе раздавались голоса в пользу сих торговцев и делались напоминания, что карелы не чужие, ибо они в своей среде сохранили финскую народную поэму «Калевалу».

Ходатайства за карелов подлежащих русских властей и учреждений (наприм., в 1870 г. Архангельский губернатор, в 1876 Общество Содействия Рус. Торговли и промышленности в Петербурге и Московский Биржевой Комитет) не прекращались, но разбивались об упорство финляндских администраторов, не будучи поддержаны нашими генерал-губернаторами, из которых одни были вялыми и плохими администраторами, а в других не было ни капли русской крови.

Из дел финляндского статс-секретариата усматривается, что вопрос о разносной торговле карелов в Финляндии в продолжении многих лет составляет предмет частых сношений министерств империи с финляндскими властями. В 1857 году, по поводу заявления министра государственных имуществ о разного рода стеснениях, претерпеваемых по торговле карелами от начальств финляндских губерний, генерал-губернатор Вел. Кн. Финляндского ответил, что местные власти в точности соблюдают закон, который обнародован также и в империи (Указ Правит. Сената от 29 янв. 1853 года).

Затем в 1862 году, по представлению финляндского генерал-губернатора, финляндскому сенату было поручено дать отзыв по вопросу о правах на производство торговли в Финляндии, которые, сообразно с законами края, могли бы быть предоставлены сельским обывателям российских губерний. В заключении своем сенат полагал предоставить русским сельским обывателям такие же права на производство торговли в Финляндии, какие присвоены коренным жителям края, т. е. разрешить им продавать в разнос только сырые материалы, сельские произведения и проч. Тогда же сенатом было составлено краткое извлечение из действующих в этом отношении правил, для доведения их до всеобщего сведения. Означенный отзыв сената и правила были сообщены министрам финансов, внутренних дел и государственных имуществ для дальнейшего с их стороны распоряжения.

В 1872 году поступило от министра внутренних дел представление Архангельского губернатора о разрешении карелам Кемского уезда заниматься разносной торговлей в Финляндии, а в 1873 г. министром финансов сообщено прошение разных карелов Кемского уезда о Высочайшем разрешении им производить в Финляндии разносную торговлю, по свидетельствам на развозную и разносную торговлю в России, но по всеподданейшему докладу этих дел Государю Императору, при заключениях сената и генерал-губернатора Финляндии, Его Величество повелел оставить как представление Архангельского губернатора, так и означенное прошение Кемских карел без последствий, не смотря на то, что Комитет финляндских дел склонялся к предоставлению карелам разрешения производить разносную торговлю в Финляндии.

В конце 1879 года министр финансов, С. А. Грейг, еще раз попытался заступиться за обездоленных карел, в виду сообщения Архангельского губернатора, что, — по случаю бывших в 1877 и 1878 годов в Карельском крае неурожаев хлеба и истощения казенных и сельских запасов продовольствия, — население этого края находилось в крайне стеснительном положении и не имело никаких средств к уплате текущих окладов, так как главный источник доходов карелов — разносная торговля в Финляндии — запрещена и к уничтожению её финляндским начальством принимаются строгие меры. Хотя карелы, привыкшие к этому занятию, рисковали еще ходить в Финляндию для торговли, но многие из них дорого платились за это, когда попадались начальствующим лицам: товар конфисковался и, кроме того, разносчики подвергались значительным денежным штрафам. Подобное стеснение торговли карелов в пределах Великого Княжества Финляндского не только лишало их единственного заработка, доставлявшего им средства к жизни и уплате податей, но окончательно расстраивало их благосостояние и не согласовалось с той свободой, которой пользовались уроженцы Финляндии по производству торговли и промыслов повсеместно в империи. Грейг просил министра статс-секретаря, не признано ли будет возможным предоставить карелам те же права, какими по производству разносного торга пользовались местные жители, а последние не подвергались никаким ограничениям в этом отношении в пределах империи.

Финляндцы на этот раз были во всеоружии и дали новый сильный отпор русской власти. Сейм 1879 года только что принял, а русское правительство утвердило новый закон о промыслах, согласно которому право производства промыслов и торговли предоставлено было одним только финляндским гражданам, русские же уроженцы поставлены были в одни условия с иностранцами. Этот же закон сохранил прежнее положение, безусловно запрещающее местному населению Финляндии разносную торговлю с одного двора на другой купеческими товарами в уезде.

Из этого министру финансов предоставлялось убедиться в том, что финляндское управление являлось бессильным помочь карелам, так как не имелось надежды, чтобы будущий сейм (1882 г.) отменил только что утвержденное постановление.

Во время долгих пререканий за многие годы игнорировался закон 1839 года, который был распубликован и в России (И. О. 3., № 12.438), и в Финляндии (Placater VII, с. 243), и давал русским крестьянам право ходить в Финляндию на тех же основаниях, как и во все губернии империи, с тем, чтобы они производили только ту торговлю, которая дозволена иностранцам или сельским обывателям, не имеющим права купечества или мещанства. Постановлением 1879 года о промыслах закон 1839 года был отменен, в порядке одного местного финляндского законодательства, без всякого предварительного сношения с ведомствами империи, которые пребывали в уверенности, что он продолжает действовать, почему и внесли его в устав о паспортах 1880 года.

В мае 1866 года был учрежден «Комитет для устройства духовных дел православного исповедания в Финляндии». Он имел целью возвысить религиозное и умственное положение православных приходов в крае. Председателем комитета был обер-прокурор синода граф Д. А. Толстой, членами состояли сенатор Ник. Ал. Сергиевский, т. с. Батюшков, Куопиоский губернатор сенатор Антель, протоиерей Виноградов и др. Инициатива дела принадлежала Антелю, предложения которого, изложенные во всеподданнейшем докладе, сводились к следующему:

— Учредить для детей православных приходов воскресные школы, преподавание в коих предполагалось производить на финском языке.

— Улучшить положение духовенства, а в духовные пастыри иметь в виду назначать священников, знакомых с финским языком. Возобновить ветхие храмы, соорудить новые и т. п.

Самым деятельным членом комитета, по-видимому, оказался тот же Антель. Он высказал много замечаний и представил проекты о деревенских женских училищах и об учреждении учительской семинарии. «По моему мнению, — писал он, — учителя должны быть избираемы из уроженцев края, исповедующих православную веру, и получать там свое образование. Для таковой цели я предполагал бы учредить особое учебное заведение под названием: «Семинария для образования переходящих приходских учителей в православных приходах в Финляндии». Семинарию эту он находил более удобным устроить в г. Сердоболе (Выборг. губ.). Ее имелось в виду учредить и содержать на средства синода и оставить под его главным надзором.

Так как нужных материалов в достаточном количестве на лицо не оказалось, то комитет командировал капитана генерального штаба Геца для собрания их на месте. Он прекрасно исполнил возложенную на него обязанность и представил много ценных данных. Благодаря ему в 1867 году появилось обстоятельное описание 22 православных приходов в Финляндии. Но, помимо того, Гец составил особую записку, которая дает полное представление о состоянии православных приходов в Финляндии того времени. Несколько извлечений из этой беспристрастно составленной записки вполне обрисуют положение православия в Финляндии за шестидесятые годы прошлого столетия и покажут истинных виновников падения господствующей церкви.

«Современное финляндское правительство, — писал Гец, — наследовав от Швеции религиозную её нетерпимость, полагает всевозможные преграды всему русскому и православному, и церковь наша, только благодаря духу настоящего времени, не подвергается открытому гонению. Но она утратила уже значительную долю той нравственной силы, которая служила когда-то залогом её устойчивости и была твердым оплотом от иноверческих происков. Дошедшее до нищеты и остающееся в невежестве карельское православное население забыло предания своих отцов; убогие храмы, запущенные в настоящее время, и разваливающиеся повсюду часовни служат доказательством, как оскудевает в православных воодушевлявшее их прежде святое чувство.

Хотя правительство наше, в конце прошлого столетия, и обратило внимание на бедственное состояние финляндского православия, но принятых мер далеко еще недостаточно, чтобы уврачевать такие раны, которые нанесены ему постоянным вековым угнетением.

Финляндская православная церковь, составляя меньшинство среди лютеранского населения и находясь под влиянием чуждой ей по духу администрации, не пользуется сочувствием её, ни большинства населения страны, и потому не может обойтись без сильной внешней помощи. Бедное и относительно малочисленное православное население не в состоянии оказать своей церкви необходимой материальной поддержки и, сживаясь с этим грустным убеждением, незаметно впадает в равнодушие. В настоящее время охлаждение к делам церкви дошло до такой степени, что прихожане даже многочисленных приходов готовы скорее отказаться от храма, чем добровольно решиться на какое-либо пожертвование».

Православная церковь в Финляндии, по малочисленности своих членов, и не имея в среде своей ни дворянства, ни образованных людей, не могла иметь влияния на общественный организм края и на гражданское законодательство в Финляндии.

Православная церковь была поставлена по закону в одинаковое отношение к администрации с лютеранскою; но в то же время православную общину не считали за нечто самостоятельное, имеющее свои обязанности относительно своей церкви, как лютеране к своей, и заставляли ее платить оброк лютеранским пасторам. «На основании Высочайшего повеления 1824 года разрешено было всем православным не участвовать в содержании лютеранского духовенства. Но в 1859 году финляндский сенат придумал дать этому вопросу свое объяснение и снова обязал всех тех, кто не записан в ревизию и не считается следовательно финляндским подданным, участвовать в этом взносе и даже распорядился взыскать с них за прошлое время, за которое они платили на содержание православного причта».

И так как православное духовенство определяется в Финляндию из империи, без всякого участия местных административных лиц, и не состоит в подданстве Финляндии, а управляется чуждой властью, то финляндское правительство не признавало православного духовенства своим государственным сословием, а считало его не более как за корпорацию чиновников русского правительства.

«Что это за различие — финляндские и русские подданные, когда каждый финляндец есть подданный русского Государя? Почему лица эти, живущие на финляндской земле, не внесены в ревизию и не пользуются правами наравне с прочими? Они не уроженцы Финляндии, они русские, отвечает швед. Да разве земля, на которой живут эти русские, не куплена ценой русской крови? Разве каждый финляндец и даже швед, в смысле государственного единства, не есть тот же русский?» — заявлял Гец.

«Истинно тяжело видеть угнетенное положение православных, за которыми финляндское правительство не признает права иметь своего особого представителя и даже, от лица общины, не допускает избирать их депутатами на сейм, хотя православное население, простирающееся до 48.000 душ, имеет полное право заявлять свои притязания на политическую равноправность при общем населении 1.700.000 душ.

Вот это то стремление — выделить себя из великой семьи русской, которым заражено все высшее сословие Финляндии, и презрение, с которым оно относится ко всему русскому и православному, составляют гибельное для православных начало, подкапывающееся постоянно и даже незаметно под их интересы. Так, например, по закону православному, священнику предоставлены в его приходе те же права, как и лютеранскому, и правительство финляндское, налагая на него те же административные обязанности, как и на пастора, по-видимому, облекает его одинаковым с последним доверием, между тем, косвенными путями, оно достигает того, что в большей части наших приходов священник поставлен в зависимость от коронного чиновника, и, в действительности, далеко не имеет того значения, как пастор».

«Но мне кажется, — продолжает Гец, — что единственно враждебный элемент всему русскому это шведская аристократическая часть населения, в которой живет еще ненависть, возбужденная вековыми неприязненными столкновениями; шведский язык, а следовательно и литература, шведские законы и скандинавские предания поддерживают ту вражду, которую питали к нам наши соперники на поприще финляндских завоеваний. Странно видеть, что отрасль господствующей в государстве религии угнетается в крае, который связан с этим государством не только единством верховной власти, но и всеми нравственными и экономическими интересами».

«Но с другой стороны нужно сознаться, что и сами асы (русские) не менее виноваты в том, что не сумели удержать за собой ту нравственную силу, которая одна может парализовать всякое неприязненное притязание. Мы беззаботно смотрели, в продолжении целых столетий, на угрожавшую церкви нашей опасность, и только тогда взялись за дело, и то вяло, когда оказались уже результаты медленного, но, тем не менее, заметного её разрушения.

До последнего времени мы не думали ни о распространении грамотности, ни о переводе на понятный для народа язык богослужения; еще менее заботились о подготовлении духовенства для трудной деятельности его в таком крае, где священник должен не только исполнять свои прямые обязанности по служению в храме, но с достоинством стать наряду с просвещенным лютеранским духовенством, как ближайший руководитель народа во всех проявлениях общественной его жизни.

Православные или учились по-фински и читали финские книги с лютеранским направлением, или оставались невеждами, не зная ни финской, ни русской грамоты. Священники наши в свою очередь не знали ни языка, ни жизни своих пасомых, и потому оставались им чужды и оказывались совершенно несостоятельными в отношении к требованиям финляндской администрации. Естественно, что при таком положении дел, должно было неминуемо падать уважение к религии в лице её главнейших представителей, не имевших тех нравственных задатков, которые необходимы для приобретения и удержания за собой почетного положения в чуждой и даже неприязненной общественной сфере.

И так, глубже вникая и ближе присматриваясь к обстановке нашей православной церкви в Финляндии, невольно приходишь к тому грустному заключению, что не одно невыгодное отношение её к господствующей в этом крае религии и недостаток сочувствия к её интересам финляндского правительства приводят ее к тому крайнему положению, в котором находится она в настоящее время. Судьба её зависела и зависит на столько же, и едва ли не более, от самого православного духовенства. Пусть будет оно подготовлено к той обязанности, которая ожидает его в Финляндии; пусть отрешится оно от мертвящих бюрократических строгостей и, проникнувшись духом живой деятельности, ознакомится с местными узаконениями. Тогда оно всегда найдет возможность согласить их с требованиями православия и обратить в пользу своего дела.

Наконец, кто же виноват в убогом состоянии нашей церкви и не в одной Финляндии, как не то же духовенство, которое равнодушно смотрит на процветание монастырей и не укажет им на святое дело поддержания православия в мире».

Антель не оставил замечаний Геца без возражения. «Г. Гецу должно быть неизвестно, — читаем в отповеди Антеля, — что в продолжение всего времени, о котором здесь может быть вопрос, финляндское правительство никогда не вмешивалось в дела внутреннего управления православной церкви в Финляндии и даже не имеет никакого права вмешиваться в это.

Православные не заявляли никаких жалоб на правительство края, ни за преследования, ни за какие-либо другие притеснения. Напротив, финляндское правительство никогда не переставало, коль скоро сие от него зависело, оказывать православной церкви в крае всякое законное содействие и всевозможную помощь. Самым очевидным доказательством сему может служить факт, что уже более сорока лет православное духовенство, а также принты всех городских греко-российских приходов, содержатся правительством края на счет сумм финляндской казны, из которой кроме того отпускались не малые ассигновки и на сооружение православных храмов, тогда как по действующим в Великом Княжестве основным законам приходы беспрекословно обязаны сами содержать свое духовенство и строит свои церкви».

Относительно политических прав православных в Финляндии, Антель заявил, что «вследствие принятых на нынешнем сейме законоположений, православные будут в означенном отношении совершенно равно поставлены с прочими жителями края и следовательно впредь воспользуются правом посылать на сейм своих представителей для охранения своих собственных интересов». Это предположение, как известно, не оправдалось.

«Православным священникам в Финляндии предоставлены в их приходах совершенно те же права, как и лютеранским пасторам, — читаем далее в ответе Антеля. — Сельские же православные принты ни в каком отношении не могут быть сравнены с лютеранскими: православные приходы наделены землей в гораздо меньшей пропорции, нежели лютеранские церкви, да и ту землю не могут обрабатывать приходом, потому что православные приходы малочисленнее лютеранских, к тому же раскинуты на огромных пространствах».

Обложение прихожан оброком может служить средством к обеспечению принтов только в приходах многоземельных и многолюдных, каковы приходы лютеранские, в коих имеется от 10 до 15 тысяч душ. Православные приходы в Финляндии, сравнительно с лютеранскими, гораздо малочисленнее.

Продолжая полемику с капитаном Гецом, Антель горячо старается оправдать финляндцев от взводимого на них обвинения в стремлении к сепаратизму и делает это в выражениях, которые в это время стали уже ходячими и шаблонными в крае.

«Если финляндцы считают собрание сеймов необходимым для сообразного с требованием времени изменения своего законодательства и управления, если они желают сохранить неприкосновенными свои, наследованные от предков, своеобразные гражданские права, если они введением современных реформ стараются упрочить свое самобытное положение в финансовом и торговом отношениях, то все это они делают не по внушению какого-либо шведского влияния или существующего между ними шведского элемента, не по каким-либо сепаратистским стремлениям, и не потому, чтобы были недовольны нынешним политическим положением. Нисколько…

Предоставленная финскому народу возможность беспрепятственно трудиться над своим национальным развитием еще крепче связала узы, соединяющие его с великой и могущественной империей. Финляндцы умеют вполне ценить выгоды нынешнего обеспеченного их политического положения. Они вполне понимают, что интересы их неразрывно связаны с выгодами империи, которым они обязаны честно и по мере сил своих содействовать. Финский народ считает для себя счастьем с непоколебимой верностью и искренней преданностью и любовью исполнить свои подданнические обязанности к возлюбленному Монарху, под могущественную защиту коего они поставлены на веки, и который столь великодушно устроил их положение; в благодарных сердцах они благословляют Провидение, таким образом, установившее нынешний порядок вещей...

Но финляндское правительство не переставало со вниманием следить за греко-российскими приходами; оно нисколько не оставалось к ним равнодушным. Доказательством тому служит то обстоятельство, что именно финляндское правительство донесло Его Императорскому Величеству о жалком положении, в котором находятся православные прихожане в религиозном отношении, и что поэтому именно представлению Государю Императору благоугодно было назначить настоящий комитет, в котором мы теперь участвуем, для устройства духовных дел православных приходов в Финляндии».

Результатом деятельности комитета был проект положения об устройстве православных приходов в Финляндии, утвержденный лишь 5 марта 1883 года.

Описание финляндских православных приходов в шестидесятых годах, составленное капитаном Гецом, показывает, что некоторые из них (напр. Сердобольский) в отношении учебного дела были разделены на округа. В каждом округе обучение детей производилось 2¹/₂ месяца, по окончании этого срока местный священник приступал к испытанию детей в их знаниях. При таком порядке обучения, или подвижности школы, очевидно, все прихожане, даже жившие в 50 верстах от церкви и бедные, имели возможность доставлять детей своих в школу. Также практично было устроено в Сердобольском приходе дело призрения бедных, которое в описываемое время подлежало ведению церковного прихода. Ежегодно в октябре месяце священник призывал всех нуждающихся в приходское собрание и здесь происходило распределение бедных по зажиточным семьям, которые обязывались содержать взятого к себе бедного в такой период времени, какой сообразован был с достатком этой семьи. Для разрешения всех этих приходских дел собирались церковные (мирские) сходки, под председательством священника, который по окончании богослужения прочитывал народу все указы и постановления правительства, а также предписания и объявления местных начальств. В некоторых православных приходах (в вильманстрандском, красносельском, новокирхском, куопиоском и кексгольмском) жители отлично говорили по-русски. Замечался также довольно большой % грамотных (как например в гельсингфорсском и Сердобольском приходах). Многие приходы обладали на праве собственности (как юридические лица) церковно-приходским имуществом — участками земли и строениями.

Еще в 1858 году «члены Тайпальского православного прихода, по совершенному незнанию русского языка, просили, чтобы богослужение и церковные требы были отправляемы на финском языке и чтобы на тот же язык были переведены и церковные книги». На эту просьбу, по ходатайству генерал-губернатора, последовало Высочайшее соизволение и затем в 1865 году, по окончании перевода и отпечатании требника, святейшим синодом предписано было во всех сельских приходах Финляндии отправлять богослужение на финском языке. Дело не обошлось без протеста, поданного митрополиту Исидору, так как часть прихожан финского языка вовсе не понимали.

Комиссия по улучшению быта православных приходов оживила интерес к этой важной стороне жизни нескольких десятков тысяч обывателей края. Одну из мер поднятия православия видели в учреждении в Финляндии особой епархии. Это предположение всполошило графа Адлерберга, стоявшего более на страже финляндских, чем русских интересов. Его письмо (от 7 — 19 июня 1869 г.) к обер-прокурору синода, графу Дмитрию Андреевичу Толстому, полно какой-то особой робости и даже явной боязни финляндского протеста.

«Исключительное положение православных обитателей Финляндии, — писал Адлерберг, — имеющих постоянные сообщения с жителями других вероисповеданий, без сомнения, делает весьма желательным и даже необходимым учреждение более приспособленного центрального попечения об их духовной жизни, о сохранении неприкосновенности их религиозных понятий, о надзоре за их нравственностью и, наконец, о ближайшем непосредственном епархиальном наблюдении за самими священно и церковнослужителями, на обязанности коих теперь лежит прописанное попечение.

Принимая однако же во внимание, что в Финляндии лютеранское духовенство пользуется лишь содержанием от своих приходов, что особых сумм на выдачу духовным лицам содержания не состоит, и что с другой стороны, при стесненном положении финансов края, я решительно не признаю возможным обременить статное ведомство Великого Княжества новыми сверхштатными расходами, тем более, что таковая издержка, на предмет для Финляндии совершенно новый, неминуемо возбудила бы неблагоприятные нарекания и несправедливое подозрение между протестантами о каком-либо скрытом умысле правительства учреждением особой православной епархии противодействовать свободному исповеданию местной лютеранской религии и тем самым превратило бы этот односторонний церковный вопрос, — имеющий исключительную цель улучшить неблагоприятные условия, в которых находится местная православная паства, — в вопрос политический, исход которого был бы едва ли не вреднее, чем обстоятельство настоящего невыгодного положения церквей, а потому, разделяя вполне выраженное вашим сиятельством мнение о несомненной пользе образования особой финляндской православной епархии, — с определением местопребывания архипастыря в г. Выборге, где ныне находится духовное правление, — обязываюсь присовокупить, что таковое распоряжение возможно лишь при непременном условии отнесения всех издержек по образованию, содержанию и помещению такового епархиального начальства с соответственным причтом на счет сумм империи». Адлерберг опасался, чтобы «духовное лицо, имеющее встать во главе православной паствы в Финляндии, отнюдь не подавало повода к ложным между иноверцами толкованиям о каких-либо несоответствующих видам правительства стремлениях к пропаганде православного исповедания».

Первый депутат на сейме (1872 г.) православного вероисповедания, крестьянин Семен Ратинен, представил мемориал о том, что его единоверцы в крае не пользуются таким же образованием, как лютеране вследствие того, что на православных священников не возлагается обязанность обучать детей прихожан, как это давно уже делается лютеранскими пасторами. Чтобы быть принятыми в народную школу, необходимо уметь читать по книге, дети же православного вероисповедания в большинстве случаев не подходят под это условие. Для устранения такого неудобства, депутат предложил устроить в православных приходах передвижные детские школы, субсидированные казной. Это предложение было отвергнуто на том основании, что казенная субсидия выдается лишь для высшего народного образования; первоначальное же обучение должно производиться в семье или в общинных начальных школах. «Не по совести и справедливости, — говорили депутаты, — было бы требовать от лютеранских приходов, чтобы они содержали сельские и воскресные школы для обучения первоначальному чтению, и освобождать православные приходы от такой повинности».

В другой раз, на сейме, в сословии горожан, некто Дунаев просил депутатов исходатайствовать предложение о законе, по которому бы за живущими в Финляндии, натурализованными православными, признавались такие же права, как и за лютеранами относительно занятия служебных мест в крае. Его петиция также не была принята сословиями. Комиссия сейма, которой передано было дело, выразила надежду, что, «коль скоро обстоятельства позволят, монарх воспользуется принадлежащим ему правом инициативы, дабы дать согласное с основными законами назначение законодательству о православных в Финляндии».

Итак, две слабые попытки вызвать сейм на помощь православному населению окончились неудачей. Бедным и разрозненным приходилось собственными силами подымать свое положение.

Нелегко также было найти заступника за православие среди административных властей. Давно уже и больно задевалось религиозное чувство русских неуважением финляндцев к обрядовой стороне православия. В 1859 году священник Нейшлотской церкви. Симеон Скворцов, подал «почтительный рапорт» генерал-губернатору, указывая на то, что члены магистрата и герадского суда «дозволяют себе сидеть во время привода к присяге православных лиц». В Ревеле местные власти тоже лютеранского вероисповедания, но они добровольно всегда вставали при раскрытии Святого Евангелия и Святого Креста. В Финляндии же русские подданные не оказывали уважения к православию, ссылаясь на то, что «по смыслу законов во время стояния не может быть заседания». Канцелярия генерал-губернатора, директором которой был лютеранин Моландер, по приказанию графа Ф. Ф. Берга — остзейца, ответила священнику, что «в Финляндии нет закона, предписывающего членам присутственных мест вставать при приводе лиц к присяге». Нет обязательного закона, но существует закон совести, который должен был бы подсказать и графу Бергу, и Моландеру, что каждому надлежит уважать постановления даже чужой религии, а тем более господствующего вероисповедания.

Наибольшее улучшение в жизни православных за это время замечается в умножении храмов и открытии нескольких учебных заведений. В г. Николайштаде — Вазе освящена была новая каменная церковь в 1856 году, о постройке которой ходатайствовал генерал-губернатор граф Берг, а план составил (в 1857 г.) архитектор Сеттерберг. В 1868 году в Гельсингфорсе состоялось освящение нового Успенского собора. Высочайшее соизволение на его постройку испрошено было тем же деятельным графом Бергом, которому обязаны своим возникновением и костел, и немецкая кирка в Гельсингфорсе. Проект собора принадлежит известному архитектору — академику А. М. Горностаеву, выдающемуся и истинно национальному художнику в своей области.

В пределах Финляндии находится несколько произведений его творчества. На Валааме самая значительная и характерная — церковь св. Николая Чудотворца — на Крестовом островке, построена в 1851 году на счет московского купца H. Н. Солодовникова. Это, по словам Стасова, одна из оригинальнейших и талантливейших церквей всего нашего отечества. Другие постройки Горностаева на Валааме: св. Ворота и часовня (1850 г.), церковь в скиту (1849 г.), гостиница для приезжих богомольцев (1856 г.), церковь на Предтеченском острове, кельи на Никольском острове (1857 — 1859 г.), также полны оригинальности, красоты и истинно русского духа.

«Постройка же собора в Гельсингфорсе — это самое обширное и многосложное сооружение Горностаева. Стиль совершенно своеобразный, но, по разным подробностям, он всего более приближается к стилю то новгородской, то суздальской нашей полосы. Ряды узеньких, тоненьких, высоких колонок, перевязанных точно по талии и держащих ряды тонких арок, с глухими массами стен под ними; бесчисленные главки, одни пирамидками, другие луковицами, то круглыми, то конусовидными кровельками, лес золотых крестов, а посреди их всех главный купол, выплывающий из центра их своей чудесной, усеченной, высокой пирамидой, покоящейся опять-таки на целой галерейке длинных тонких колонок, с окнами по средине них, вот из чего состоит это чудесное архитектурное произведение, долженствовавшее быть венцом творчества Горностаева, рядом со «святыми воротами» Троице-Сергиевской пустыни». Но он не дожил до исполнения этого проекта под своим собственным надзором. Возведение Успенского собора закончено было под наблюдением архитектора Варнека (и обошлось в 210 т. р.), В память освящения была выбита медаль с изображением Государя Императора, всевидящего ока и внизу — герба Финляндии[21].

Когда собор достраивался, нужно было назначить образованного священника. Оклад был мал: но Государь начертал: «Впредь до повеления отправить нужно сумму из собственных моих финляндских сумм» (8 — 20 окт. 1868 г.).

Находящиеся в настоящее время в ведении министерства народного просвещения (более 20) русские учебные заведения основывались, начиная с шестидесятых годов, сперва частными русскими людьми, потом финляндскими генерал-губернаторами и, наконец, самим министерством. Финляндские учебные власти и учреждения (духовная экспедиция финляндского сената и главное управление училищ) никакого участия в устройстве этих училищ не принимали. Председатель и члены главного управления училищ русского языка обыкновенно не знали и руководить развитием русского просвещения в крае не могли бы, даже при лучшем их желании. Но такого желания никогда и не было, а, напротив, со стороны финляндских учебных властей обнаружилось явное стремление сократить то немногое, что было сделано раньше для русского просвещения в крае, в первые десятилетия после его присоединения к России. Так, например, до шестидесятых годов в финляндских учебных заведениях, кроме обязательного преподавания русского языка, некоторые предметы (история, география и русская словесность) преподавались на русском языке и при том русскими уроженцами. В шестидесятых годах это было упразднено и даже преподавание русского языка объявлено необязательным. Впоследствии, в семидесятых годах, обязательное его преподавание было, правда, восстановлено, но уже в меньших размерах и значилось в большинстве случаев лишь на бумаге. В городе Выборге до начала шестидесятых годов при местной финляндской гимназии существовало русское отделение, но оно было упразднено по распоряжению финляндского сената.

Таким образом, в период всякого рода центробежных и «либеральных» стремлений, наступила в финляндской окраине такая пора, когда русское просвещение стало совершенно недоступно там людям, переселившимся из коренной России. Ни одной русской школы в крае не было. Негде было научиться русскому языку. На расстоянии нескольких сотен, а иногда даже десятков верст от столицы Русского государства, в крае, приобретенном более полувека назад, попавшие туда, русские люди, забывали совершенно свою народность, родной язык, и свою веру, и, обучаясь в финляндских училищах на шведском и на финском языках, становились не только чуждыми для России, но даже враждебными ей.

К началу царствования Царя-Мученика (1856 г.) русских людей в Гельсингфорсе хотя и насчитывалось 555 человек купцов, граждан и прочих сословий, и 1169 человек военных, однако в городе не существовало ни одной русской школы. Сознание необходимости иметь русскую школу, хотя бы для самого первоначального обучения, нашло, наконец, себе ясного выразителя в лице общего тогда любимца прихожан, протоиерея о. Николая Попова. Купец же Никифор Игнатьевич Табунов своим значительным пожертвованием (в 3 т. р.) содействовал открытию первой школы. Кроме того, состоялось добровольное соглашение прихожан собирать на школьное дело со всех русских православных чиновников по 0,25% с жалованья, а с граждан, домовладельцев и промышленников по 25 копеек со «скатёре». Это постановление было утверждено финляндским сенатом (7 — 19 апреля 1864 г.). На проценты с пожертвованного Табуновым капитала и на «скатёрные» сборы могла уже содержаться, открытая в ноябре 1861 года, в Гельсингфорсе, небольшая школа с двумя отделениями для мальчиков и девочек. Число учеников было ничтожное, но, тем не менее, эта школка сослужила свою службу. Она явилась первенцем русских учебных заведений в Финляндии. Открытие новой школы побудило прихожан впервые начать собираться на общие совещания, что, в свою очередь, положило начало приходским собраниям, из которых впоследствии создалось приходское попечительство. Школа внесла, таким образом, оживление в жизнь прихожан. Купец Н. И. Табунов построил затем для училища дом на принадлежащем ему в городе месте, а генерал-губернатор барон Рокасовский исходатайствовал пособие на начатую постройку.

Энергия русской гельсингфорсской колонии точно была вся израсходована на маленькую народную школу: приход как бы опочил от трудов своих и не выражал дальнейших забот о развитии школьного дела. К счастью, в это время зашевелились в Свеаборге.

В Свеаборгской крепостной артиллерии находился на службе молодой офицер Павел Егорович Кеппен, проявивший большую склонность к педагогической деятельности. В зиму 1867 — 1868 года он подал свеаборгскому коменданту, генералу Алопеусу, записку о беспомощном положении служащих в деле воспитания своих детей. К записке приложен был проект учреждения школы для солдатских детей. Проект этот для своего времени являлся, несомненно, передовым и указывал, что составитель её был знаком с лучшими и рациональными требованиями, которые тогда только впервые стали предъявляться к учебному делу. Проект П. Кеппена устанавливал наглядное обучение, не допускал ни экзаменов, ни поощрений; он предлагал устраивать общие прогулки для детей, вводил отечествоведение, требовал, чтобы детям была объяснена природа Свеаборга и его окрестностей, были преподаны главные положения государственного строя, чтобы детей обучали ручному труду и т. п. Предполагалось, что комендант передаст записку командующему войсками округа и возбудит ходатайство об устройстве школы в Свеаборге. Но надеждам этим не суждено было сбыться.

Тогда П. Е. Кеппен стал искать другого ходатая и нашел его в лице начальника штаба округа, генерала Федора Петровича Веймарна, которому осенью 1868 г. подал новую записку. Эта записка отражает идеи и взгляды современного русского общества в Финляндии, в котором вращался её составитель, и с этой стороны представляет несомненный интерес. Из неё видно, что «целые окружные управления, дивизия, крепостной гарнизон со всеми семейными пребывали в весьма грустных условиях, относительно обучения детей. В Гельсингфорсе, например, на всю массу живущих там русских, имелось одно приходское училище; а в Свеаборге на весь гарнизон — не было ни одной школы!

В Свеаборге в ноябре 1867 года находилось 323 ребенка обоего пола, от самого нежного возраста до 12 лет. На всю эту массу детей в Свеаборге не имелось школы. Обучением офицерских детей занимались несколько личностей, выбравших себе это занятие, как одно из средств существования. Была случайно в Свеаборге школа для солдатских детей. Ее устроил артиллерии капитан Дмитрий Никифорович Барибалов при своей роте; в этой школе, под присмотром названного офицера, хорошие фейерверкеры занимались обучением детей чтению, письму и арифметике. Заботливость капитана Барибалова простиралась далее: он нанимал хорошую швею, для обучения девочек швейному мастерству, а нескольких мальчиков посылал в мастерские — обучаться ремеслам. Но Барибалов уехал и дело его распалось: через два года от него почти не осталось следа.

П. Е. Кеппен нашел, что перерывы и остановки в занятиях детей, а также постоянные перемены учителей, весьма невыгодно отзываются на детях и потому стал хлопотать об учреждении постоянной школы. Его заботило еще одно обстоятельство: в Свеаборге не было занятий, к которым родители могли бы пристраивать своих подрастающих детей. «Что может обещать в будущем молодое поколение свеаборгских жителей, поколение, не приученное к труду, оторванное от земледелия, не знающее ремесел? Не в праве ли мы ожидать, что поколение это значительным процентом увеличит население тюрем? Только школа, и только хорошая школа, может предохранить детей от такого конца и приготовить обществу трудящихся, рассуждающих и честных работников». «Для Свеаборга необходима постоянная школа, как учреждение общественное, как учреждение воспитательное, основанное на рациональных началах». «Вообще, — писал он, — устройство первоначальных и элементарных школ общество берет на себя. В больших обществах это возможно; но свеаборгское общество очень мало, члены его постоянно меняются и ему не под силу завести школу собственными средствами».

«Правительство простирает свои попечения о служащих даже до старания доставить им возможные удобства; так, например, по ходатайству генерала барона Рокасовского, оно утвердило учреждение гельсингфорсского собрания военнослужащих и разрешило выдать этому собранию единовременное денежное пособие». Несколько позже правительство помогло воздвигнуть в Гельсингфорсе русский каменный театр и субсидировать его. Имея эти факты перед глазами, составитель записки настойчиво продолжал: «Школа насущная потребность, неудовлетворение которой тяжело отзывается на обществе. — Думать, что правительство откажет в помощи на такое дело, как устройство школы, это значит оскорблять правительство. Когда жертвуют по 6000 (ежегодно) на театр, то на школу не пожалеют дать по 3000 или по 4000 рублей», так как «школа более, чем что-либо другое, может способствовать преследованию тех целей (сплочения русского общества, поддержания и развития его), ради которых, главным образом, может быть, правительство и приняло такое участие в устройстве в Гельсингфорсе собрания военнослужащих и русского театра». Если правительство действительно ожидает от собрания и от театра сплочения, поддержания и развития русского элемента, то, «да позволено будет заметить, что без школы оба эти учреждения не в состоянии что-либо сделать в области поставляемой им задачи». «Сколько можно встретить в Гельсингфорсе Сидоровых, Десятовых, Ивановых и пр., не говорящих по-русски, православных, исповедующихся чуть ли не через переводчика. А будь школы, и все бы эти Ивановы и пр. остались русскими. Школы нужны, школы, а без них ни театры, ни собрания, ничего не сделают. Стоит прислушаться к толкам, возбужденным устройством театра: говорят много, все соглашаются, что школы нужнее, но никто не решается заявить об этом, кому сие ведать надлежит».

П. Е. Кеппен решился это заявить, проявив тем, несомненно, и гражданское мужество, и горячий патриотизм. Его голосу вняли. Генерал Ф. И. Веймарн принял записку очень сочувственно н предложил её составителю собрать дальнейшие нужные сведения и представить соображения об устройстве русской школы в Гельсингфорсе. Вскоре генерал Веймарн выбыл из края. Прямой связи записки П. Е. Кеппена с возникшими затем русскими учебными заведениями в Финляндии нам не удалось установить; но, во всяком случае, известно, что надобности в дальнейших подачах подобных записок со стороны общества более уже не представилось.

В 1866 году (19 апр.) генерал-губернатором Финляндии был назначен граф Николай Владимирович Адлерберг 3-й. При нем, 22 октября 1870 года, состоялось открытие русской гимназии в Гельсингфорсе. Она явилась уже истинным «форпостом русской образованности на северо-западе империи». До этого времени русский юноша воспитывался в Финляндии «на почве полнейшего незнакомства с лучшими явлениями русской жизни и литературы», воспитывался в среде, не только иноплеменной и иноверной, но к тому же подчас и враждебно настроенной против того, что для родителей и предков его было дорого и свято. Русский юноша в большинстве случаев покупал свои познания «непомерно высокой ценой, а именно ценой как национального, так и религиозного обезличения». До шестидесятых годов русские легко мирились с таким положением, вследствие слабого развития в них чувства национального самосознания. Но вот, наконец, освящено и открыто было учебное заведение, в котором русские дети могли получать общее образование на родном языке и воспитаться в духе и религии своего народа.

Прибывшие в Гельсингфорс гимназические деятели, благодаря удачному выбору их директора (А. В. Белявского), были одушевлены наилучшими стремлениями и любовью к делу; они мечтали даже, что русская гимназия не только сравняется с туземными шведскими, которые славились солидностью даваемого ими образования, но может превзойти их. «Хотя гимназия существует менее года, писал корреспондент русской газеты, но уже успела зарекомендовать себя с самой лучшей стороны. Мне приходилось слышать от финляндцев, людей в этом деле компетентных, что барон Котен, вице-канцлер здешнего университета, котором также подчинены все учебные заведения края, чрезвычайно хвалит постановку учебного дела в гимназии. В истекший семестр он часто посещал ее, просиживал целые уроки и вел продолжительные беседы с преподавателями.

Ознакомившись таким солидным образом как с составом преподавателей, так и с ходом учебного дела, он впоследствии ставил русскую гимназию в пример финляндским учебным заведениям, почему из тавастгусской гимназии приезжал преподаватель со специальной целью ознакомиться с существующими в русской гимназии приемами преподавания». «О русской гимназии вы услышите со всех сторон самые лестные отзывы. Имена многих преподавателей известны и в русской литературе».

Дело не обошлось без некоторых характерных курьезов. Над русской гимназией на второй год её существования появилось шесть военных попечителей (а в гимназии было тогда только два класса). Они дежурили в гимназии поочередно. Помимо сего явился еще артиллерийский генерал, которого назначили заведовать дисциплинарной и хозяйственной частью гимназии. Этот военный хозяин завел канцелярию, которая, конечно, и «начала писать».

В течение первого двадцатипятилетия 533 ученика выбыло, не окончив курса, а 92 окончило полный курс. При учреждении гимназии в Финляндии прежде всего имелось в виду спасти русское подрастающее поколение от полного «национального и религиозного» обезличения, а затем желательно было дать возможность финляндским уроженцам непринудительно обучать своих детей русскому языку и тем приготовить их к успешному занятию должностей в местном управлении, где незнание государственного языка было весьма ощутительно. Одновременно с этим, путем введения в гимназии обязательного обучения одного из местных языков, шведского или финского, хотели подготовить к поступлению в местные высшие учебные заведения тех русских молодых людей, которые намеревались, по выходе из гимназии, посвятить себя той или другой деятельности в пределах Финляндии. Если бы эта задача была успешно решена и удалось бы совместить в одной программе два указанных требования, то, несомненно, результат деятельности русской гимназии был бы особенно ощутителен. Но этого не удалось достичь, вследствие чего гимназия стала высылать за пределы Финляндии всю лучшую часть русского образованного юношества, не давая ему ни прав, ни возможности служить в учреждениях страны, где оно родилось, и где живет его родня; следовательно, получилось нечто совершенно нежелательное и ненормальное. Объясняется такое своеобразное явление очень просто.

Для поступления на местную службу финляндские власти требуют знания двух языков — шведского и финского, диплома от финляндских учебных заведений, и кроме того, строго придерживаются правила давать должности исключительно своим «финляндским гражданам».

Учебный облик Александровской гимназии выяснился в 1878 году, когда просили для неё об увеличении ассигнований. Государь надписал: «Я полагал бы лучше применить к ней общий устав классических гимназий в Империи» (28 июня — 10 июля 1878 г.).

Основание русской народной школы для мальчиков в городе Выборге относится к 1862 году, когда русские граждане города подали прошение в магистрат об устройстве воскресного училища, с присоединением к нему приготовительного класса для обучения детей. Со стороны просителей определена была ежегодная субсидия в 200 рублей, а в основной капитал они положили пожертвование купца Тиханова в 1.200 рублей. Надзирателем её и вместе учителем наняли отставного писаря Егора Афанасьева. В виду недостаточности денежных средств, дирекция сделала приглашение к добровольной подписке. Школа для девочек существует в Выборге с 1863 года и основана женой коммерции советника Тиханова на собственные средства.

В таком виде обрисовывается время пробуждения в Финляндии русского самосознания. Основание первым русским учебным заведениям было положено; но сейчас же обнаружилось, что значительная часть иногородних русских не могут пользоваться ими, по неимению средств для содержания детей вне места своего постоянного жительства. Бедность многих учеников побудила таким образом поднять вопрос об учреждении в Финляндии постоянного благотворительного общества. За учреждение «Благотворительного Общества», оказавшего весьма существенную услугу родному делу, русское население финляндской окраины обязано вечной признательностью полковнику К. Д. Кондзеровскому и капитану П. Е. Кеппену. Они составили памятку, с изложением основных положений устава, которую и передали, через начальника 23 дивизии K. К. Рейбница, командующему войсками. Общество в принципе признавалось возможным, но устав его, тем не менее, долго оставался на рассмотрении графа Адлерберга и был утвержден финляндским сенатом лишь в ноябре 1871 года. Свою полезную деятельность «Благотворительное Общество» открыло в январе 1872 года, имея капитал в 2 тысячи рублей и 215 членов преимущественно из военнослужащих и купечества.

Тем же названным умным и энергичным основателям «Благотворительного Общества», а также первым его деятельным членам, обязан своим возникновением и русский детский сад в Гельсингфорсе, открывший свои занятия в 1873 году. Мысль об учреждении этого маленького, но симпатичного и крайне необходимого учебного заведения принадлежит прежде всего капитану артиллерии Павлу Егоровичу Кеппену, который, состоя секретарем «Русского Благотворительного Общества», предложил распорядительному его собранию составить учредительный комитет для устройства детского сада. Предложение П. Е. Кеппена было встречено сочувственно, и заслуженный педагог Александр Александрович Чумиков (бывший редактор-издатель журнала «Боепитание»), желая ознакомить местное общество с системой Фридриха Фребеля, тогда же прочел о ней, в помещении русской гимназии, публичную лекцию, доказывая пользу и значение детских садов. Недостаток в русских учебных заведениях был тем более ощутителен, что западноевропейская цивилизация, господствующая в Финляндии, по своему характеру и направлению всегда являлась антирусской. Интерес к России в крае не был пробужден; отношение к русским, не желавшим ошведиться или офиниться, всегда носило характер некоторой высокомерности; а на православие смотрели, как на религию низшего разряда. При всей своей кажущейся незначительности и при малом месте, отводимом детскому саду в общей системе учебных заведений, на его долю все таки выпадала весьма существенная роль, если принять во внимание, что в его стенах вменялось в обязанность внушить ребенку первые заповеди, первые молитвы и начальные жизненные правила, из которых впоследствии, как из зерна, должны были вырасти и выработаться руководящие начала всей его жизни. Детские сады должны заложить в своих маленьких питомцах прочные основы их будущего нравственного и интеллектуального облика. И эту свою обязанность русский детский сад в Гельсингфорсе выполнил блистательно за первые тридцать лет своего существования. Выбор первой руководительницы сада М. А. Кудряковой был сделан особенно удачно. Она умно и сердечно вела свое маленькое дело и приобрела общее расположение, что и сказалось на её «княжеских» похоронах и в постановке русской колонией над её могилой хорошего памятника.

В 1875 году открыта была Гельсингфорсская Мариинская гимназия.

Особняком стояло юнкерское училище в Гельсингфорсе. В 1825 году генерал-губернатор Закревский обратил внимание на недостаточность познаний в русском языке среди офицеров и унтер-офицеров из местных уроженцев, находившихся в войсках, расположенных в Финляндии. Приняты были разные меры к тому, чтобы они усвоили государственный язык. В 1843 году начальник 21 пехотной дивизии, генерал-лейтенант Мандерштерна, возбудил вопрос об учреждении при штабе дивизии школы подпрапорщиков и унтер-офицеров из вольноопределяющихся. Незнание «российского языка» опять являлось не последним мотивом. Желательно было также открыть детям финляндских дворян и юношам других сословий доступ к военной службе. Мысль эта была поддержана генерал-губернатором князем А. С. Меншиковым и военным министром князем Чернышевым. В сентябре 1845 года состоялось Высочайшее повеление открыть школу, которой стал ведать майор Коновалов. Из финских статных сумм на школу отпускалось по 3¹/₂ тысячи рублей ежегодно. Значение школы увеличилось в годы Восточной войны.

Граф Берг улучшил положение школы, исходатайствовав от военного министерства на её содержание еще 3.000 рублей. При нем же издано положение о юнкерском училище войск, в Финляндии расположенных (6 мая 1861 г.). Училище помещалось в доме, приобретенном для военной школы на счет финляндских статных сумм, из которых отпускалось также на отопление, освещение и на содержание юнкеров. Но уже в 187 6 году сенат стал хлопотать о сокращении своих выдач на училище. Граф Адлерберг пытался отстоять полезность и желательность училища, но затем, когда введена была в Финляндии всеобщая воинская повинность, сенат указал, что отпускавшиеся на училище средства нужны будут «на школы для нижних чинов финских войск». Граф Адлерберг сделал еще попытку: на ассигнованные деньги открыть военно-учебное заведение в Выборге, но не был поддержан ни главным начальником военно-учебных заведений, генерал-адъютантом Исаковым, ни военным министром Милютиным. Граф Адлерберг указывал на значение училища, в качестве «весьма заметного проводника в деле сближения двух разнородных элементов населения» — русского и финляндского, — а также на пользу его, «как орудия для привлечения в русскую военную службу финляндских уроженцев». Высочайшее повеление о закрытии Гельсингфорсского пехотного училища последовало 12 апреля 1879 года.

Основание русского театра в Гельсингфорсе было делом графа H. В. Адлерберга. Театру он придавал государственное значение и имел в виду, чтобы сценические исполнения в нем не уступали таковым же в шведском и финском театрах. Театр построен на средства русской казны и обошелся более чем в 700.000 марок. И здесь хорошее дело имело свою комическую сторону. Целью театра ставилось прежде всего, конечно, русское искусство. Театру надлежало, следовательно, знакомить местное общество с драматическими и оперными произведениями России. И что же? «Когда театр был выстроен, то вопреки желаниям общества, в нем стали давать посредственные итальянские оперы, а потом он отдан был на аренду шведскому антрепренеру».

Непоследовательностью и «барскими» капризами отличались все вообще начинания графа Адлерберга. Учредили, например, в Гельсингфорсе русский клуб, по ему придали замкнутый и сословный характер. Купцов в состав членов не допустили; закрыли ход также для русских артистов, хотя некоторые из последних происходили из дворян; изгнали, наконец, отставных чиновников. Вскоре устав переделали, но опять настолько неудачно, что по букве его текста родовой князь не мог попасть в это учреждение. Ко всем подобным изворотам прибегали только для того, чтобы, по прихоти начальника края, в клуб не проникли русские артисты. Но хуже всего, что оттолкнули тогда немногочисленное русское купечество, заставив тем недовольных теснее примкнут к шведскому обществу. Шведы, конечно, приняли купцов и по прошествии некоторого времени все наше купечество оказалось безвозвратно денационализированным.

В постановлениях 1867 и 1871 годов о печати в Финляндии находилось общее определение о том, что издаваемые в Финляндии сочинения на русском языке подлежат узаконениям, действующим в империи. Но касательно периодической печати на русском языке в означенных постановлениях не имелось никаких указаний.

По возбуждении вопроса об издании в Гельсингфорсе газеты на русском языке, генерал-губернатор предложил финляндскому сенату составить проект постановления относительно периодических изданий на русском языке, с предоставлением высшего надзора за ними генерал-губернатору, от которого зависела бы, без предварительного предостережения, отмена разрешения на выпуск подобных изданий. Комитет финляндских дел обратил внимание (27 февраля 1876 г.) на то обстоятельство, что предоставление генерал-губернатору права, по своему усмотрению и без предварительных предостережений, прекращать русские периодические издания, представляется более строгой мерой, чем действующие в сем отношении в империи узаконения и даже введенных в Финляндии правил касательно периодических изданий на шведском или финском языке. Поэтому вступили в переписку с генерал-губернатором.

Граф Адлерберг ответил, что его предположение было вызвано секретным Высочайшим рескриптом от 15 — 27 июня 1869 года, которым генерал-губернатору предоставляется подобное же право в отношении шведской и финской печати в крае, но с тем, чтобы генерал-губернатор доносил Государю Императору о состоявшемся запрещении, с объяснением причин, вызвавших такое распоряжение. Комитет считал невозможным ходатайствовать о Высочайшем утверждении законопроекта в первоначально предположенном виде, так как русские периодические издания подверглись бы в Финляндии более строгим правилам, чем шведские и финские, что — по мнению комитета — подало бы справедливый повод к ошибочным выводам. Комитет желал поставить русское издание в одинаковые условия с местными.

При докладе сего дела Государю, Его Величество положил резолюцию: «Нахожу основание русского журнала в Финляндии совершенно излишним». И, таким образом, мысль о русском печатном органе была похоронена. Русское правительство отвергло содействие ему русского печатного слова. Оно отреклось от сильнейшего орудия проведения своих начал и воззрений на этой культурной окраине империи. Оценка этого факта не будет, вероятно, вызывать двух различных мнений.

Затем, кажется в 1879 году, за дело взялся преподаватель русской гимназии в Гельсингфорсе В. И, Ассонов. Он подал прошение в главное управление по делам печати империи о разрешении ему издавать подцензурное повременное издание «Финляндский Вестник». Главное управление ответило отказом, так как, по её справкам, оказалось, что действия русских законов о печати не распространяются на Великое Княжество Финляндское. Тогда Ассонов направил свою просьбу в финляндский сенат. Сенат, конечно, ответил, что финляндскими законами о печати не предусмотрено издание русской газеты в крае. Ясно, что дело крепко затянуто было с двух сторон мертвой петлей.

И в этом деле, как в других, финляндцы были весьма последовательны. Разомкнуть кольца вовсе не входило в их расчеты. Еще раньше, в шестидесятых годах, они получили возможность пропускать через свою цензуру все русские статьи, касавшиеся Финляндии. Представился случай и статс-секретариат, конечно, воспользовался им и посодействовал недопущению в пределы края русского издания. Таким образом, Россия ставилась в необходимость смотреть на все происходившее в Великом Княжестве чрез финляндские очки. Полезно ли такое одностороннее освещение — ясно для каждого. Цензура статс-секретариата держалась начальнического тона, стараясь иногда читать в душе русского автора. Так как тайник этой финляндской цензуры до сих пор оставался наглухо закрытым для русских глаз, то извлекаем из него несколько строк, показывающих, в каком направлении действовали финляндские литературные контролеры. В сентябре 1860 года, русский цензурный комитет, где председательствовал тогда барон Медем, препроводил в статс-секретариат статью «Политическое, административное и судебное устройство Финляндии», предназначенную для журнала «Русское Слово». Статс-секретариат (27 сент. 1860 г. № 678) ответил, что по содержанию сей статьи не имеется никаких замечаний, «но по цели её, ясно выраженной в заключении, напечатание таковой статьи канцелярия статс-секретариата полагает в настоящее время неудобным». В мае 1861 года в «Москов. Ведомости» поступила статья «Преобразования в Финляндии». Запросили мнение статс-секретариата. Так как статья оказалась извлечением из № 88 газеты «Finlands Allmänna Tidning» то, конечно, препятствий к её напечатанию не встретилось. В «С.-Петербургские Вед.» прислали статью «из Финляндии» (ноябрь 1861 г.). Статс-секретариат ответил, что факты верны, «но рассуждения автора неуместны и потому статья эта может быть напечатана не иначе, как с исключением этих рассуждений или по переделке её автором». В 1862 году статс-секретариат воспретил русскому автору описать поездку товарища министра статс-секретаря в Гельсингфорс. Когда же статьи являлись буквальным переводом из гельсингфорсских газет статс-секретариат их охотно разрешал. В то же время финляндское начальство принимало меры к напечатанию статей своих авторов в русских изданиях. Статья проф. Снелльмана «О праве свободного выражения мнений» была послана Шернваль-Валленом П. Валуеву, с просьбой напечатать ее в русской официальной газете. Этим, вероятно, объясняется, что вообще статьи Снелльмана не раз распубликовывались для наставления русского читателя.

Высочайше учрежденная в шестидесятых годах комиссия для начертания проекта положения об устройстве быта оружейников и мастеровых Сестрорецкого и Райволаского казенных заводов представила для разрешения этого вопроса пять различных предположений. Одно из них сводилось к присоединению Сестрорецка к С.-Петербургской губернии.

По Высочайшему повелению, означенный вопрос был обсужден военным министром, министром внутренних дел, финляндским генерал-губернатором и министром статс-секретарем Великого Княжества. В отзыве, истребованном по сему заключению, финляндский сенат просил Государя Императора передать вопрос, согласно с финляндскими основными законами, на обсуждение и заключение земских чинов Великого Княжества. Во внимание же к тому обстоятельству, что сейму было бы неудобно предложить прямо безвозмездную уступку части финляндской земли, — хотя на ней и живут только российские подданные, — сенат ходатайствовал, дабы земским чинам было предоставлено, взамен означенной уступки, выговорить для Финляндии какое-либо вознаграждение со стороны империи. При этом сенат всеподданнейше обратил внимание Его Величества на случай, который представляется для сего в уступке Финляндии и финляндским лопарям небольшой полосы земли у Ледовитого моря, к востоку от реки Якобс-эльфа, при заливе Стольбоа, дабы устроить там пристанище для лопарей во время рыбной ловли.

Со своей стороны генерал-губернатор отозвался, что присоединение Сестрорецка к С.-Петербургской губернии не только не причинит Финляндии никакого ущерба, а напротив избавит правительство от многих затруднений и излишних расходов. Так как мастеровые и прочие обыватели Сестрорецкого оружейного завода — российские подданные и совершенно незнакомы с языком и законоположениями Финляндии, то и комитет финляндских дел (9 янв. 1864 г.) полагал, что устройство будущего общественного положения этого населения может быть удобнейшим образом приведено в исполнение присоединением Сестрорецка и его жителей к С.-Петербургской губернии. Комитет при этом держался мнения, что мера эта может быть принята, согласно с основными законами, без выслушания земских чинов Великого Княжества и независимо от вопроса о вознаграждении за отводимую от Финляндии землю.

Доклад по делу привел к изданию особого постановления, в котором говорилось. «По встретившемуся поводу и во внимание того, что мастеровые и прочие жители принадлежащего Российской казне Сестрорецкого оружейного завода, в Кивинебском приходе Выборгской губернии, российские подданные и незнакомы с языком и с законоположениями Финляндии, Мы признали за благо Высочайше повелеть помянутый оружейный завод с ближайшей землей, на пространстве около двадцати квадратных верст, отделить от Выборгской губернии и присоединить к С.-Петербургской, а нынешнюю границу между российской империей и Великим Княжеством Финляндским изменить и, на будущее время, провести от Сестрорецкой речки до Финского залива прямой линией вдоль канала. При этом Мы Высочайше объявляем, что, в вознаграждение за означенную землю, в свое время будут присоединены к Финляндии или прибрежная полоса у Ледовитого моря, к западу от Якобс-эльфа у залива Стольбоа, об отводе которой на пристанища финляндским лопарям уже пред сим возбужден вопрос, или же, по надлежащей бонитировке и оценке, свободные угодья С.-Петербургской губернии, расположенные вдоль границы.

«В связи с сим Высочайше повелеваем русских работников также принадлежащего российской казне Райволаского чугунного завода, в Кивинебском приходе, приписать к Сестрорецку, с предоставлением им права проживать в Райволе по паспортам».

Таким образом, вопрос о Сестрорецком участке был решен просто и определенно. Но после него совершенно запутался вопрос о положении жителей села Райвола.

С упрочением границ (в 1721 г.), русское правительство, в присоединенной к империи местности, стало жаловать незаселенные земли известным лицам и на них выдавать дарственные записи. Новые владельцы земель прибегли к их заселению и стали вывозить принадлежавших им крестьян из разных полос империи. К числу таких вывезенных из Орловской губ. графом Салтыковым принадлежат предки мастеровых села Райвола, графом Чернышевым, из той же Орловской губ., — крестьяне села Красного (Кюрюле) с тремя другими деревнями. В 1820 и 1825 годах эти села с их населением, по учиненным купчим крепостям их владельцами, перешли в собственность артиллерийского ведомства, которое, обретя там Райволоский чугунолитейный и железоковательный завод с русским населением, подчинило его ведению начальства бывшего уже за ним в Финляндии Сестрорецкого оружейного завода, основанного Императором Петром I, вызвавшим сюда с Олонецких горно-литейных заводов мастеровых для образования класса оружейников. Впоследствии оружейники пополнялись солдатами, поступавшими на службу по общим бывшим наборам в империи. По выходе в отставку, они образовали, вместе с потомками прежних поселенцев, оружейников Сестрорецкого завода. Зависимость Райволоского завода от сестрорецкого начальства продолжалась до 1843 года. С этого года он получил полную самостоятельность: командиры были разные; заводы общего ничего не имели, а с тем вместе ничего общего не сохранили их обыватели.

В 1860 году Райволоский чугуноплавильный и железоковательный заводы были переданы артиллерийским ведомством в аренду частному лицу. После изменения границы в 18 6 3 году окончательно порвалась всякая связь между двумя заводами, тем более, что их население всегда представляли собой совершенно разные элементы: оружейники, воспитанники воинской дисциплины, оставались солдатами, а Райволоские мастеровые — были помещичьи люди, крепостные, дворовые. Началась бесконечная путаница по земским делам, школьному вопросу и по подсудности.

В 1874 году уполномоченные от обывателей села Райвола подали прошение Выборгскому губернатору, прося о принятии их в «подданство Финляндии». Возникла переписка с русскими ведомствами, примем министерство финансов (в дек. 1876 г.) признало ходатайство обывателей с. Райвола об образовании из них отдельного общества, с изъятием из ведения Сестрорецкого волостного правления, заслуживающим полного внимания. Но так как названное селение находится вне пределов С.-Петербургской губернии, на финляндской территории, то, писал товарищ министра финансов, казалось бы, что обыватели и в отношении отправления повинностей долиты подлежать действию законов Великого Княжества Финляндского. В виду сего надлежало бы испросить установленным порядком разрешение на исключение с. Райвола из оклада по С.-Петербургской губернии и присоединение его к Финляндии, с тем, однако, чтобы жителям оного, которые не пожелают вступить в число граждан Великого Княжества, было предоставлено право переселиться в империю. Но этим путаница не окончилась. Впоследствии (в 1882 г.) тот же вопрос был неоднократно возобновляем и с ним мы встретимся при обзоре следующего царствования.

Не успокоился также и финляндский сенат. Вследствие петиции земских чинов, он представил свой отзыв о прирезке к Улеоборгской губ. участка земли от Архангельской губ. на берегу Ледовитого океана.

Северная граница Финляндии лишь на несколько десятков верст не доходит до Ледовитого океана. За отсутствием свободного доступа к океану, лопари и северяне лишились источников пропитания. «Не всегда, однако, оно было так. В прежние времена ближайшая в Финляндии прибрежная полоса считалась общей для Финляндии и Норвегии». Пограничный трактат 20 октября 1751 года между Данией и Швецией предоставлял шведским и финским лопарям право пользования берегом и водой у Ледовитого океана. Около Варангер-фиорда был погост (faelleds distrikt), который считался общим. В 1826 году это пространство разделили между Россией и Норвегией. История этого разделения темна и далеко еще не расследована, несмотря на явные нарекания по адресу нашего представителя подполковника Галялина. Трудно установить также, каким трактатом шведско-русская граница отодвинута на восток до теперешней пограничной черты между Финляндией и Россией. Несомненно, что финские лопари лишились при разделе тех прав, которыми они пользовались на основании трактата 1751 г. на берегах Варангера.

Министр государственных имуществ граф Киселев, в декабре 1853 года писал, что вообще было бы весьма полезно, для развития промышленности северного края и доставления жителям больших средств, дозволить финляндским лопарям производить рыбную и тюленью ловлю в российских водах Ледовитого океана, но надо предварительно сообразить дело с действующими постановлениями. Но тут поперек дороги становились не только постановления, но и соображения политического характера. Даже представительница либерального направления в России — редакция газеты «Голос» — восстала против вознаграждения Финляндии за Сестрорецкий участок. «Может ли быть речь о каком-нибудь земельном или ином обязательном вознаграждении за Сестрорецкий участок, когда и вся-то Выборгская губерния была, в 1811 г., отрезана от российской империи и присоединена к Великому Княжеству Финляндскому не в силу каких-нибудь трактатов, а исключительно по благоусмотрению и по воле Императора Александра I», — читаем в «Голосе» (1880 г., № 282). При таком условии газета находила всякое возмещение несправедливым, и это тем более, что «в отмежеванном крае будут введены шведско-финляндские законы; административным языком сделается там шведский или финский, но никак не русский язык; господствующей религией — лютеранская, и в пользу лютеранских пасторов будет с православных установлен налог; в административном календаре православные праздники будут уничтожены и введены лютеранские дни покаяния. О прирезке к Финляндии только западной части Мурмана по меридиану Колы, т. е. наших остатков Варангерского залива и Рыбачьего Острова, едва ли возможен даже разговор, потому что это было бы, с одной стороны, и оскорбительно, и весьма убыточно для всего беломорского населения, а с другой — более чем бесцельно для общегосударственных интересов: прирезка же к Финляндии уездов Кольского, Кемского и части Онежского, может быть, и будет защищаться с точки зрения местных экономических интересов, но подобная защита может представиться затрагивающей честь архангельской администрации и повести к осложнению дела».

«Я был случайно, — рассказывает в своих воспоминаниях К. А. Скальковский, — у графа Лорис-Меликова, у которого брат мой просиживал буквально целые дни, а частенько и ночи. Я рассказал графу о Норденшельде.

«Не люблю я, братец, твоих чухонцев, — сказал граф, — вот и недавно только мне удалось, вместе с Милютиным, отстоять против финляндцев часть Архангельской губернии. Государь обещал Шернвалю и Адлербергу присоединение восточной части Мурмана к Улеоборгской губернии и очень неохотно уступил нашим настояниям».»

XIV. Царский юбилей и кончина Государя

«Юбилей государственного человека составляет уже общественное достояние», а тем более юбилей Государя, царствование которого полно благотворных реформ. Россия и Финляндия отпраздновали ХХV-летие царствования Александра II, но отпраздновали различно, так как результаты протекшей четверти века здесь и там оказались не совсем схожими. 19 февраля 1880 года прошло в России при тревожных обстоятельствах. В Финляндии, напротив, двадцать пятую годовщину вступления Императора Александра II на престол встретили и проводили спокойно и радостно. «Из самых отдаленных концов России, от всех сословий, учреждений и множества отдельных лиц неслись к обожаемому монарху теплые выражения любви, признательности, верноподданнической преданности». В адресе Государственного Совета значилось, между прочим: «Нелегок был путь, пройденный царственным тружеником; немало разнообразных препон дано было ему побороть. Провидению не угодно было умалить славу его деяний удалением от него той тяготы, которая по неисповедимым путям Промысла бывает неразлучна с трудом создания, которая величавее проявляет дух избранников Бога и сильнее привязывает к ним сердца людей. Наряду с успехами и радостями представлялись трудности и ниспосылались печали. Но они не смущали его сердца, не ослабляли и не останавливали воли, благодеющей России». По поводу юбилейного адреса граф П. Валуев записал в своем дневнике: «Но сколько фальши в деле по существу! Какой фальшивый звук во всех восхвалениях, когда результатом двадцатипятилетия — диктатура графа Лорис-Меликова! Какое странное противоречие между текстом и окружающим карету Государя конвоем казаков!.. Мне внутренне было стыдно. Неужели другие не ощущали стыда?»

Можно согласиться, что в истинно великие и направленные на благо России реформы царствования Александра Николаевича проникло много фальши, извратившей основную мысль Законодателя; что дни правления Царя-Освободителя омрачались безумными выходками озверевших террористов, но, тем не менее, заявление графа Валуева излишне подчеркнуто. В Петербурге воздвигнут великолепный храм, история которого связана с именем Императора Александра II. По внешним стенам храма, золотом на камне, высечены главные деяния Александра II. При нем народ русский получил свободу, получил суд «скорый, милостивый и правый», получил школы, получил земское и городское самоуправление, получил равенство относительно военной службы, получил ограничение телесных наказаний и многое, многое другое. Один факт освобождения крестьян — бессмертный памятник Его имени!

«Сорок лет, — говорил М. П. Погодин, — занимаясь русской историей и знакомый, даже ex officio, более других с судьбами отечества, я скажу смело, что освобождением крепостных крестьян начинается новый период русской истории.

Железные дороги, телеграфы, промышленность, пароходство — все это возникло в его царствование. Никогда, даже при Петре Великом, не было такого кипучего подъема сил, таких объемлющих, глубоко захватывающих реформ. А с внешней стороны, какое это было блестящее царствование! Присоединение громадного Амурского и Уссурийского края. Завоевание Кавказа, Завоевание Средней Азии. Возвращение берегов Дуная. Возвращение державных прав на Черном море. Завоевание Батума, Карса и всего Закавказья до Арарата, всего Туркестана до Памира. Перед самой гибелью Императора прогремело геройское взятие Геок-Тепе. В царствование Александра II Россия упрочила за собой Литву и Польшу, освободила Болгарию, завоевала полную независимость Черногории, Сербии и Румынии. Недоставало только деятельной поддержки народной. Недоставало народной верности.

В скромной истории Финляндии нет другого периода, который бы можно было сравнить с периодом царствования Императора Александра II в отношении деятельного и просвещенного сотрудничества Монарха и народа, направленного к развитию общественных учреждений и к поднятию нравственной и материальной культуры страны».

«Каждый день, каждое мгновение в своей жизни человек благодарил и должен благодарить Бога за все добро, которым он, благодаря милосердию Всевышнего, пользуется, — говорил профессор Август Альквист во время университетского торжества (2 марта н. ст. 1880 г.). — Но как в жизни частного человека, так и в жизни целого народа встречаются такие события, когда благодарственное приношение Богу составляет не только долг каждого, но и необходимую потребность, которую самые равнодушные не могут обойти без внимания. Такой момент представляется теперь для нас, да и не только для нас, но и для многих миллионов людей различных религий и разных языков, которые чествуют Русского Царя, Финляндского Великого Князя, как своего властителя. Двадцать пять лет прошло с тех пор, как Александр II принял скипетр над всеми этими странами и все время этот период ознаменовался многочисленными умными, человеколюбивыми и своевременными правительственными распоряжениями, которые имели глубокое влияние не только на плодородные поля России и валуны Финляндии, но и на песчаные степи Азии и отдаленные тундры Севера».

По поводу 25-летия со дня восшествия Его Величества на престол поданы были адресы и в том числе от сената. После доклада последнего Государю, министр статс-секретарь сообщил генерал-губернатору следующие строки, предварительно одобренные Монархом: «В продолжение четверти века убедившись в благонравном образе мыслей населения Финляндии, Его Величество питает надежду, что принятые в это время меры к всестороннему и правильному развитию края на почве законности послужат к благу и преуспеянию близкого сердцу Его Величества финского народа».

«Личность и дела человека, как солнце: они всего виднее не в зените, а при восходе и закате» (А. Кони). Стоит сравнить Финляндию при восшествии на престол Александра II и при его юбилее. Профессор 3. Топелиус приводит перечень важнейших успехов, достигнутых в Финляндии за время царствования Александра II, как красноречивое доказательство счастливых последствий «редкого в истории доверия между монархом и народом». Просмотрим этот перечень.

В 1858 году учреждены первые современные земледельческие школы и посланы заграницу первые казенные агрономы.

В 1859 году издана новая, выгодная для края, таможенная такса, способствовавшая вывозу из Финляндии.

В 1860 году учреждено было ипотечное общество.

В 1862 году основан первый частный банк (Föreningsbanken).

1863 год ознаменовался созывом первого периодического сейма, составившего эру в истории культурного развития края. Кроме того произнесено было слово «конституция».

В 1864 году упразднено домашнее винокурение; введено более свободное деление земли.

В 1865 году издано общинное положение (kommunalordningen); начата монетная реформа, завершенная в 1877 году переходом к золотому фонду.

В 1869 году край получил новый церковный закон.

В 1873 году утверждено новое морское уложение.

В 1874 году основано финское общество народного просвещения.

В 1879 году издан закон о промыслах. В том же году техническая школа в Гельсингфорсе преобразовалась в политехнический институт, который сделался высшим учебным заведением в крае.

В 1880 году вышел первый закон, обеспечивающий права художественной и литературной собственности.

Так говорят события и факты. Названные успехи свидетельствуют о радостном и мирном развитии по всем направлениям. Ни одно из предыдущих царствований не в состоянии сравниться с ним.

Финляндцы могли искренно ликовать и повторить за своим оратором: «чьей только защитой и опорой Он ни был, чьей радостью и славой Он ни являлся!» Топелиус выразил сожаление, что не было осуществлено первоначальное намерение высечь в граните памятника на вечные времена собственные слова Императора: «Никакое деяние с моей стороны не могло поколебать доверие, которое должно существовать между Монархом и народом». «В царствование Александра II Финляндия была растущей, цветущей, счастливой страной».

Тот же автор, оправдывая прошлое, говорил, что русский народ времен Александра I, по весьма естественной причине, «не мог встретить симпатий в Финляндии»; но личные качества Монарха и Его великодушные поступки сломили уже в первом поколении пассивное сопротивление финнов. Преобразования же царствования Александра II, несомненно, приблизили финский народ к обаятельной личности Монарха.

Но столь же несомненно, что часть нововведений отодвинула Финляндию от России. Некоторые современники этих реформ и русские писатели последующего времени, оценивая длинный ряд преобразований с нашей государственной точки зрения, с грустью и не без основания обращали внимание на то, что возобновленный в 1857 году комитет финляндских дел ограничил значение единственного представителя русской государственной власти — генерал-губернатора, что таможенные положения 1859 и 1869 годов дали возможность говорит о договоре между двумя соседними государствами и в то же время высокой стеной разделили Великое Княжество и империю, что русский государственный язык (в 1863 г.) подвергся изгнанию из училищ, что монетная реформа 1865 и 1877 годов порвала связь Финляндии с русскими финансами, что сеймовый устав 1869 года, лишивший русских людей избирательного права, ухудшил их положение в Финляндии, а особые финские войска, несомненно, укрепили сепаративные стремления финляндских политиков. Дело расчленения России началось с таможен. В то время, когда всюду замечалось стремление к соединению разных государств в общие таможенные союзы, Финляндия отделилась от нас чертой и усеяла свою границу с Россией многочисленными таможенными учреждениями. В. А. Жуковский рекомендовал (Арцимовичу) «на небе, распростертом над двумя, соединенными под единой властью, народами, поставить светлую радугу союза» — единения. Реформы времени Александра II в Финляндии этой цели не достигли. Узы окраины с династией укрепились, но общегосударственная скрепа прочности не приобрела.

Финляндцы, приходившие в соприкосновение с Императором, отзывались о нем с восторгом: его доброта и простота обращения совершенно покоряли их. По вопросу о монетной реформе сенатору Снелльману дана была аудиенция в Гельсингфорсе. «Извините, что заставил вас ждать, — были первые слова Государя, когда я вошел, записал он в своих воспоминаниях. — Это было после обеда. Он сидел позади стола, в шинели, вместо халата, покуривая сигару. У другого конца того же стола был поставлен стул. На него указано было мне сесть. Государь говорил медленно, тихо, с красивой вибрацией голоса. Он уверял, что препятствий никаких не будет, и что дело будет решено по желанию в течение трех недель. Когда я прочитываю это, не могу не обратить особого внимания, быть может, будущих читателей. Что такое Финляндия? Какое значение имеют её интересы? Какую фигуру представляет из себя финский сенатор? И особенно моя новоиспеченная персона? Все это перед Самодержцем над 80 миллионами. Он счел себя обязанным лично дать объяснение отказа, вернее отсрочки прерванного, в необычной форме сделанного доклада. Все подобное можно приписать только естественной сердечной доброте и соответствующим ей правительственным принципам», — читаем в воспоминаниях Снелльмана. Впечатление финляндского деятеля в этом отношении совершенно совпало с наблюдением русского ученого. «Трудно передать кротость, благородство и любезность, с какими Государь говорил, — читаем в дневнике академика А. В. Никитенко. — Меня особенно поразило во всем тоне его, в улыбке, которая почти не сходила с его уст, по временам только сменяясь какою-то серьезной мыслью, во всем лице, в каждом слове — какая-то искренность и простота, без малейшего усилия произвести эффект, показаться не тем, чем он есть в душе. В нем ни малейшего напускного царственного величия. Видно, что это человек любви и благости, и он невольно привлекает к себе сердца».

Два обстоятельства сильно омрачали человеколюбивое чувство Александра II: смерть старшего Его сына Цесаревича Николая в Ницце (1865 г.) и революционное движение в империи, сопровождавшееся целым рядом покушений на Его жизнь.

В начале весны 1861 года в Петербурге разбрасывались летучие листки, отпечатанные в тайной типографии, требовавшие независимости Польши и созвания учредительного собрания или земского собора, с целью начертания конституции для России. «Молодая Россия» прямо взывала к бунту, кровавому и беспощадному, ко всеобщей резне, с целью переустройства общества на иных началах и провозглашения в России социальной и демократической республики. Затем выстрел Каракозова (1866 г.) зловещим светом озарил внутреннее положение государства.

Обнаружилось в высшей степени серьезное явление: повальное заражение целого поколения русской учащейся молодежи сперва язвой нигилизма, а затем поветрием социализма. В течение одного 187 9 года было два покушения: бывший студент Соловьев стрелял в Государя в Петербурге, а на Московской железной дороге заложили ужасную мину. В начале 1880 года произошел взрыв в Зимнем Дворце. Когда было сделано первое покушение на жизнь Александра II, финские крестьяне говорили: он бы к нам переселился, мы защитили бы его.

Русский самодержавный строй, на который велись бешенные атаки революционеров и инородцев, был несомненно строем глубоко национальным. Либеральные же стремления последних лет царствования Александра II, несомненно, вели к ограничению самодержавия и к созданию конституционного строя. Когда русское правительство, в эпоху Императора Александра II, передавало в руки общества великие законодательные акты освобождения крестьян от крепостной зависимости, общественного самоуправления и суда присяжных, оно много сделало для того, чтобы в среде русского образованного общества установилось стремление к деловому сотрудничеству совместно с правительственной властью в развитии русской гражданственности. Но пример Финляндии особенно ярко стоял перед глазами у всех и запечатлелся в памяти. Действия правительства в этой части Российской империи вызывали в обществе речи, которые формулировал в своем заявлении русский автор заграничного издания. Он писал: «Если Финляндия, страна, бедно одаренная природой и населенная народом, который, по своему умственному развитию, стоит не выше русского народа, — если Финляндия имеет свое представительное собрание, то какие же могут быть причины, лишающие Россию права на такое же политическое устройство? Неужели русское дворянство менее предано своему Царю, чем финляндские бароны и неужели русский народ не так любит своего Царя, как бывшие шведские подданные финны? Грустно для каждого русского видеть, что завоеванная русской кровью провинция пользуется такими правами и преимуществами, которых не имеет Россия». Русское правительство ввело конституционный строй в Болгарии и тем, признав его превосходство, возбудило парламентарные надежды в самой России. С этим совпало еще понижение престижа русского правительства на Берлинском конгрессе. После Турецкой войны некоторые русские либеральные кружки из земских деятелей вступили в сношения с террористами. «Решено было подать от некоторых земств петицию Государю, с указанием на бедственное положение населения и с просьбой о введении конституционной формы правления».

Длинный ряд губительных неурядиц побудил, наконец, создать верховную комиссию. Призвали графа M. М. Лорис-Меликова. Имелось в виду «положить предел беспрерывно повторявшимся покушениям дерзких злоумышленников, с целью поколебать в России государственный и общественный порядок». Лорис-Меликов взглянул на свое назначение крайне своеобразно. Он находил, что подавить крамолу нужно посредством уступок либералам. Он начал с прокламации, в которой обратился за «поддержкой общества». Он стал искать сближения власти с населением, желая узнать непосредственно от него об общих нуждах; но при этом он смешал политиканствующую интеллигенцию с населением и в результате получилось, что власть стала заискивать перед либералами, которых вообразили «народом» России. Оппозиционные элементы оживились. Кое-где земства откликнулись: они благодарили Лорис-Меликова за то, что он внес прямоту и доброжелательность в отношения между властью и народом.

Вопрос о представительстве в той или в иной форме подымался в это время не только в частных кружках, но и в официальных сферах. В виду приближения двадцатипятилетнего юбилея царствования, граф Валуев находил, что правительственная мера, которая расширила бы общественное участие в делах государственных, могла бы благоприятно повлиять на русское общество и содействовать успокоению умов, возбужденных до крайности безуспешностью усилий правительства к обузданию крамолы. Мысль эту он доложил Государю, напомнив Его Величеству о предположенном еще в 1863 году созвании общегосударственного земского собрания. В том же смысле влиял на августейшего брата и Великий Князь Константин Николаевич, ссылаясь на записку о том же предмете, составленную им в 1865 году. В дневнике Валуева от 9 января 1880 года читаем: «Сегодня был у Государя. Дело идет о моей записке 1863 года с её приложениями. При этом случае Государь прочитал мне исчезнувшую с 1866 года записку Великого Князя генерал-адмирала по приблизительно тому же предмету. Государь притом отозвался, что соберет нас после для совещания. Присутствовавший цесаревич Александр III явно недоброжелателен всякому органическому изменению и всякий «конституционализм» считает гибельным. Явно также, что он весьма неверно осведомлен о настроении в империи, считая конституционные стремления исключительно столичными бреднями. Совещание, собранное по этому вопросу, дало результат отрицательный. Была речь и о бессословности, и о реформах, и о чисто русских, а не заграничных началах, и об английской конституции, и о земстве. Подробного обсуждения не было, потому что Государь с самого начала сказал, что он только ставит вопрос и предоставляет его обсудить предварительно между нами. Цесаревич сказал, что ничего делать не следует, потому что признанные представители сословий будут неудобные крикуны, адвокаты и т. п. Оппозиция цесаревича имела видимое влияние на князя Урусова и Макова. На этом совещание прекратилось».

В первых числах апреля 1880 года граф Лорис-Меликов представил Императору Александру пространный доклад, в котором, отдав отчет в своей деятельности, изложил целую правительственную программу. Он не скрывал, что выражаются желания об учреждении народного представительства либо в формах, заимствованных с Запада, либо на началах древнерусских, либо призывом представителей земства в состав государственного совета. Свое мнение по последнему предмету главный начальник Верховной распорядительной комиссии выразил в следующих словах: «По глубокому моему убеждению, никакое преобразование в смысле этих предположений не только не было бы нам полезно, но было бы, по совершенной своей несвоевременности, вредно. Народ о них не думает и не понял бы их. Самая мера имела бы вид, вынужденный обстоятельствами. Я совершенно убежден, что если бы подобная мера входила даже, в той или другой форме, в великодушные предначертания Ваши, Всемилостивейший Государь, то ныне она была бы несвоевременна и вредна... Я уверен, что если Россия и переживает теперь опасный кризис, то вывести ее из этого кризиса всего доступнее твердой самодержавной воле прирожденного Государя».

Вскоре граф Лорис-Меликов вновь и энергически высказался против организации народного представительства в России в формах, заимствованных с Запада, чуждых русскому народу, способных поколебать все основные его политические воззрения и внести в них полную смуту со всеми её неисчислимыми последствиями. Он отвергал и древнерусское представительство в форме земской думы или земского собора, находя их несоответствующими нынешним понятиям и взаимным отношениям составных частей русского государства и, также, географическому его очертанию, трудно осуществимым и, во всяком случае, небезопасным возвращением к прошедшему. Наиболее практичным осуществлением насущной потребности представлялся ему порядок, уже испытанный в первые годы царствования Императора Александра II. По его мнению, следовало остановиться на упреждении в С.-Петербурге временных подготовительных комиссий, на подобие организованных в 1859 году редакционных комиссий, с тем, чтобы работы их были подвергаемы рассмотрению, с участием лиц, взятых из среды земства и некоторых значительных городов. Государь остановился на мысли о созыве временных подготовительных комиссий. Бумага была об этом подписана Государем утром 1 марта 1881 года, но фанатически ослепленные, гнусные террористы, «в бешенном сумасшествии своем» убили Царя!

Последние дни Царя-Освободителя прошли, — по словам его первого обстоятельного историка С. С. Татищева, — следующим образом. В конце декабря 1880 года счастливая случайность вызвала в Петербурге арест главного вожака шайки, Александра Михайлова, после чего руководство ею и направление её преступной деятельности перешло в руки Андрея Желябова, устроителя мины под полотном железной дороги в городе Александровске и под каменным мостом в Петербурге. В субботу, 28-го февраля 1881 года, Император Александр, по обыкновению говевший на первой неделе Великого поста, причастился св. Тайн вместе со своими членами царственной семьи в малой церкви Зимнего дворца. Утром 1 марта Государь принял доклад министра внутренних дел и, позавтракав в тесном семейном кругу, отправился в закрытой карете в Михайловский манеж на развод, бывший в тот день от л.-гв. Саперного батальона. По окончании развода он поехал в Михайловский дворец, где посетил великую княгиню Екатерину Михайловну.

Заговорщики, рассчитывая, что Государь последует по Малой Садовой, минировали ее. Но он проехал по Екатерининскому каналу. «Метальщики» с бомбами вышли на этот канал, где не оказалось даже полицейских на постах, до такой степени плохо организована была охрана графом Лорис-Меликовым. «Карета быстро неслась по набережной Екатерининского канала и уже миновала Рысакова, когда тот бросил под нее бомбу. Государь повелел лейб-кучеру остановить экипаж и, выйдя из кареты, направился к месту взрыва, близ которого толпа из солдат и народа уже схватили Рысакова. На вопросы обступивших его офицеров, не ранен ли он, Император отвечал: «Слава Богу, я уцелел, но вот», указав при этом на лежавших на мостовой раненых, Государь подошел затем к Рысакову и спросил его, он ли стрелял и кто он такой? Злодей отвечал утвердительно, но назвал себя вымышленным именем. «Хорош»! — молвил Император и, повернув назад в направлении к своей карете, сделал несколько шагов по панели вдоль канала. Второй метальщик Гриневецкий, стоявший, опершись на решетку, бросил свою бомбу в ту минуту, как Государь проходил мимо него, под самые ноги. Произошел второй оглушительный взрыв. Когда рассеялся дым, пораженным взорам присутствующих представилось ужасающее зрелище. Прислонившись спиной к решетке канала, упершись в панель руками, без шинели и без фуражки лежал окровавленный Монарх. Обнажившиеся ноги царственного страдальца были раздроблены; кровь сильно струилась под ним, тело висело кусками, лицо было все в крови, «Помоги», — едва внятным голосом произнес Государь, — обращаясь к лежавшему возле него, тяжело раненому полковнику Дворжицкому. Императора положили на сани полицеймейстера и всего истекающего кровью повезли в Зимний дворец. Государя внесли на руках в кабинет его и положили на выдвинутую посредине комнаты постель. В 3 часа 35 минут пополудни не стало Императора Александра II». Не стало «величайшего благодетеля Финляндии», «августейшего покровителя законов и конституции родины».

«Простой, но верный народ Финляндии нелицемерно разделял те впечатления и чувства, которые в эти дни печали взволновали всех здравомыслящих. По мере того, как весть о несчастье пролетала из края в край, церкви Финляндии наполнялись горюющими и ищущими утешения. Многие частные лица, многие общины и союзы спешили то телеграммами, то адресами и депутациями, то возложением венков на гробнице в Петропавловском соборе выразить свои чувства печали».

Государя оплакал проф. И. О. Крон в финских стихах, а Р. Герцберг — в шведских, которые заканчивались так:

Юлий Крон в своем стихотворении высказывает ту мысль, что, живи «Царь-любимец наших скал и вод» в среде финнов,

Лучший отзвук финских дум и настроений по поводу безвременно погибшего Монарха находим в строках виднейшего деятеля Финляндии — Снелльмана. Вникнуть в них тем более необходимо, что тут отпечатались воззрения передовых финляндцев на политическое положение их родины, после преобразований царствования Александра II.

«В царствование Императора Александра II финский народ научился верить в будущность. Только теперь мы можем говорить о национальном достоянии, потому что, в течении этих 25 лет, оно, побеждая случайные несчастья края, не только чрезвычайно увеличилось в сравнении с прошлыми временами, но также показало себя в состоянии достигать великих национальных целей. Наши каналы, наши железные дороги, паши банки, наша собственная золотая монета, новые пути, по которым направилось наше земледелие, наша возрастающая мануфактурная промышленность, успехи нашей торговли и мореходства, новые учреждения, обеспечивающие дальнейшее развитие — все это составляет узел крепких корней, из которых вырастет будущность края. Кто слышал десятки лет тому назад, чтоб говорили о частном имуществе, доходящем до миллионов? Кто б думал, что мы теперь употребили почти 80 миллионов на железные дороги и 8 миллионов на выкуп донационных земель? Мысль, что народ Финляндии трудится для своей будущности, указывает на основу всей его надежды, на тот факт, что самые слова «Император и Великий Князь» вписаны в основные законы края и что её основные законы сделались существующим фактом. В новом сеймовом уставе тверже, чем прежде признано право народа на обложение податями, и осуществление сего обложения укрепило ту основу, на которой зиждется финская казна, как фактическое выражение государственной самостоятельности великого княжества.

Существующая воинская повинность, которая выражает собой самостоятельное государственное положение страны, гарантирует вдвойне самостоятельность финской казны. Она теперь так вплетена и зависима от сейма, что едва ли в чем-либо может быть нарушена без его согласия. А потому её будущность теперь зависит лишь от забот и мудрости самого финского народа.

Нельзя забывать, для какой будущности призваны собственный язык финского народа и финское население страны под покровительством Александра II. Вслед за самым печальным нерадением и даже преднамеренным удалением от участия в общечеловеческом образовании, это население получает теперь доступ в учебные заведения страны и его язык прозвучал даже в залах университета. И все, что в жизненном вопросе финского народа совершилось и еще совершится, сделалось возможным, благодаря собственному постановлению Александра II от 1 августа (н. ст.) 1863 года, этого акта эмансипации финского населения страны, который принес ему весть о новой эре. Он также дал простор добровольному, усердному труду, плоды которого уже теперь составляют начало финской национальной литературы, свидетельствующей также о твердой вере в будущность.

Всемирная история не много отметит о судьбах нашего незначительного народа. Но это немногое относится к летописям великой империи и ни одно финское сердце не может относиться равнодушно к сознанию, что царствование Царя-Освободителя займет лучшие её страницы, что имя Александра II будет стоять рядом с именами благороднейших монархов, какие известны всемирной истории. Бог избрал Его, чтобы положить твердую основу для счастливой будущности финского народа.

Правление Александра II для народа Финляндии в самых отдаленных поколениях предстанет днем света и счастья».

Перемена царствования вызвала изменения в составе администрации. Ушел министр статс-секретарь; вице-президент сената Норденстам доживал свой век; перо выскользало из рук первого публициста Снелльмана. Последние их дни пришлись на новое царствование, но их деятельность относится ко времени Александра II, а потому здесь же уместна и их общая характеристика. Она тем более будет кстати, что в ней сквозят частные итоги пережитого и совершенного за последнюю половину царствования Итератора Александра II.

Дни губернаторствования H. В. Адлерберга также были сочтены и потому его деятельности можно подвести итоги. Скудные итоги! В течение пятнадцати лет он оставался единственным влиятельным представителем русской государственной власти в Финляндии и для русского государственного дела никакой существенной пользы не принес; напротив, в его управление краем осуществлены все те главнейшие преобразования, которые привели к явному отчуждению Финляндии от империи. Прежде всего, как мы видели (стр. 266), в его прошлом не было ничего, что могло бы возбудить надежды на успешное исполнение им своих обязанностей на большом и ответственном посту. Он был сыном русского министра, воспитывался в Пажеском корпусе и пользовался личным высоким доверием Монарха, но ни в чем государственных способностей не проявил. От природы он был одарен весьма умеренно.

В начале, по прибытии в Гельсингфорс, казалось, что он склонен был смотреть на дела края «глазами Катковской партии». В 1867 году пропозиция по вопросу о печати, вследствие его влияния, сделалась менее либеральной, чем предшествующая. Кроме того, вопрос подготовлялся в Петербурге, в комитете финляндских дел, помимо сената.

Благодаря его посредничеству, русская казна приняла на себя одну часть расходов по постройке Рихимякско-Петербургской железной дороги. Вообще первые шаги графа Адлерберга возбудили опасение в финляндских политиках, которые стремились вести свои дела совершенно самостоятельно. Но вскоре опасения рассеялись.

Русскому сановнику, назначаемому на должность финляндского генерал-губернатора, неизбежно представляется на выбор два пути: или действовать вполне самостоятельно, или же следовать указаниям сената п статс-секретариата, т. е. обращать почти исключительное внимание на желания финляндцев. Чтобы избрать первый способ действия необходимо изучить местную администрацию и весьма сложное финляндское законодательство, а также обладать твердым независимым характером и смелостью отстаивать общегосударственные интересы. Граф Н. Адлерберг подобными качествами совершенно не обладал и потому пошел по второму руслу.

«Адлерберг, — писали впоследствии финляндцы, — считал своим долгом, прежде всего, принимать в расчет то, что посоветуют подлежащие лица в Финляндии». «Он постепенно стал с уважением относиться к учреждениям Финляндии и убедился, что генерал-губернатор должен опираться на сенат и сосредоточивать свое внимание на важнейших делах, поступающих на собственное решение Государя. Адлерберг, — по мнению финляндских писателей, — по-видимому, сознавал также, что высший сановник Финляндии, обязанности которого определены исключительно финляндским законом, лучше всего исполняет свой долг и оправдывает доверие Монарха, если он старается преследовать истинные интересы Финляндии, которые при правильном понимании никогда не могут противоречить интересам империи».

Финляндская печать вспомнила, как искусно и прямо граф «умел защищать против русских чиновников и учреждений обособленное положение нашей страны, ограждаемое конституцией и подтвердительными грамотами», как Финляндия находила в нем «твердую опору против редких еще в то время вихрей восточного ветра». В тех случаях, когда некоторые из министров империи обнаруживали поползновение распространить сферу своей власти на Финляндию, Адлерберг выступал против них, напоминая, что закон этого не допускает.

«Великие государственные дела, — писали в финском журнале, — исполнены в те годы, когда граф Адлерберг был генерал-губернатором. Сеймовый устав, золотая валюта, общая воинская повинность, не говоря уже о других делах, относятся ко времени его управления». По участию графа Адлерберга в этих «великих государственных делах» лучше всего и произвести оценку его деятельности. Сеймовый устав 1869 года имел целью определить внутренний распорядок заседаний депутатов края, но местным дельцам удалось включить в него положения, послужившие затем основанием для дальнейших политических притязаний. Граф Адлерберг не понял новых искусных ходов и не протестовал. Напротив, в нем устав встретил «хорошего защитника». В 1869 году, когда страна томилась неизвестностью и беспокойством относительно окончательной судьбы сеймового устава, граф Адлерберг лояльно развеял то колебание касательно его утверждения, какое раньше, как говорят, было у Монарха.

Переход Финляндии к золотой валюте повел к понижению русских ценностей на «гельсингфорсской бирже».

Введение особого устава о воинской повинности грозило созданием под стенами Петербурга солидной военной силы, склонной содействовать защите империи только при известных условиях и на определенной территории. «Известно, что Адлерберг с живым беспокойством следил за прениями земских чинов по этому вопросу, и что он очень неблагосклонно смотрел на значительные изменения, сделанные ими в правительственном законопроекте. Но он дал себя убедить в необходимости изменений. Однажды, докладывавший графу о ходе сеймовых прений по уставу, сообщил, что земские чины согласились признать генерал-губернатора начальником финских войск. Присутствовавший тут случайно русский генерал выразил свое удивление, почему сейм не подчинил финских войск командующему войсками округа. «Разве это не все равно, — возразил граф Адлерберг — войска будут подчинены мне», очевидно выражая тем непонимание различие в значении подчинения войск гражданской или военной власти. «Когда русский военный министр Милютин противился изданию финляндского устава о воинской повинности, выработанного при Адлерберге, то последний сумел рассеять в уме Императора те сомнения, какие питались в этом отношении военным министром, и при помощи того большего доверия, которое имел к нему Александр II, добился того, что устав был утвержден. Надо, следовательно, полагать, что Государь «подозревал, к чему могут повести подобные поблажки», и потому не хотел сперва утвердить ни сеймового устава, ни устава о воинской повинности и если затем сделал это, то, главным образом, по доверию к графу Адлербергу».

И так граф Адлерберг «дал себя убедить» и «с полным доверием предоставлял собственным государственным мужам страны советовать (Монарху) по внутренним делам». «Со временем история, надо полагать, — писал К. И. Якубов в «Московских Ведомостях» (1893 г.), — разъяснит, какие именно побуждения заставляли графа Адлерберга действовать таким образом, почему он, будучи в течение 15 лет единственным и влиятельным представителем русской государственной власти в финляндской окраине России, вместо того, чтобы охранять интересы этой власти и России, вредил им и, пользуясь личным доверием Монарха, проводил реформы, отчуждавшие край от России». Весьма вероятно, что, делая это заявление, Якубов имел в виду те рассказы, которые передавались в Финляндии из уст в уста, о плохих денежных делах графа, о его увлечениях шведской актрисой и тайном участии в одном лопнувшем предприятии, которое пользовалось заказами русской казны. Отнюдь не желая вдаваться в расследование разных слухов, должно, однако, отметить, что престиж его к концу управления краем значительно понизился, несмотря на всю его близость к Монарху. Сперва его берегли и не раздражали противоречиями; для облегчения его труда, ему в 1873 году дали помощника. Но потом всякая финляндская предупредительность по отношению к нему исчезла и некоторые дела упорно проводились вопреки его желаниям. Его болезнь, его путешествия, частые развлечения и старость его правой руки — генерала Норденстама, привели, наконец, к тому, что главное влияние на дела стал оказывать правитель генерал-губернаторской канцелярии д. с. с. Роберт Исидор Эрн, который управлял и распоряжался во всем с бюрократическим полновластием.

Летом 1872 года, во время инспекционной поездки, Адлерберг захворал острым припадком ревматизма и после того население его не видело вне района Гельсингфорса. Граф Адлерберг никогда не стремился, подобно графу Бергу, быть инициатором и руководителем, а довольствовался исполнением менее заметной роли. За такой способ действий он и заслужил главным образом финляндскую признательность.

В сфере же салонно-общественной он ревниво оберегал свое первенство. Несмотря на свою гордость, он поддерживал знакомство с гельсингфорсским обществом и было время, когда много говорили об Адлерберговских вечерах, картежных партиях и «five o’clocks», на которых тон задавала его супруга, вдова русского министра в Стокгольме барона фон-Крюденера, dame du grand monde, хотя тогда уже пожилая, но все еще видная, умная, любезная, светская женщина. В дни своей молодости она считалась одной из красивейших женщин Европы. Дом графа Адлерберга не походил на дом барона Рокасовского. Граф давал балы, но списки приглашенных составлялись по табели о рангах и по «статс-календарю»; за его обедами сидели лишь генералы да сенаторы. Граф Адлерберг вел такой блеск и такой этикет, которые являлись совершенно чуждыми скромным финляндцам. Периодические приглашения графа Адлерберга носили сплошь официальный характер. Сенаторы и другие высокопоставленные чиновники, получавшие «столовые» деньги, обязаны были давать один бал в течение года и несколько больших обедов. Но впоследствии столовые деньги слились с остальными окладами и граф Адлерберг перестал требовать от сенаторов прежнего представительства.

В январе 1876 г. гр. Адлерберг в застольной речи, подводя итоги своей десятилетней деятельности, сказал, между прочим: «При моем прибытии в край, по-видимому, были обо мне того мнения, что я произвольно стану притеснять существующие права и преимущества, лишь для того, чтоб показать 32 свою власть. Дружественные отношения и единодушие, которые господствовали между высшими и низшими служащими и особенно между главнейшей частью населения Финляндии, с одной стороны, и мной, с другой, — освобождают меня все более и более от этого подозрения».

Адлерберг был большой любитель театра. Шведская сцена нашла в нем также горячего покровителя — чему способствовали закулисные обстоятельства. Русский театр в Гельсингфорсе был построен при нем. Его открыли представлениями плохой итальянской оперной труппы. Вышло нечто похожее на то, что произошло в Варшаве, где и графу Коцебу, и генералу Альбединскому указывали на крайнюю необходимость русского театра. Но первый из них находил, что русский язык и русская жизнь слишком грубы, дабы можно было рискнуть показаться с нашим театром «в Европу».

Пользуясь своей близостью к Монарху, граф Адлерберг стал под конец беспокоить Его Величество длинными письмами, в которых дела Великого Княжества, вероятно, не всегда освещались в желательном для финляндцев виде, так как они легко расстались с ним, когда к тому представился удобный случай. Увольнение графа Адлерберга последовало в 1881 году при довольно сухом рескрипте «с благосклонностью».

Судьба дала графу Адлербергу возможность оставить по себе некоторую память в Финляндии, — как он сам выразился в одной речи, — так как при нем не только состоялась постройка русского театра, но окончена была еще постройка православного собора в Гельсингфорсе, основана русская гимназия и открыта женская шестиклассная прогимназия, т. е. созданы были такие учреждения, в которых несколько оживился дух православной веры, русский язык и русское имя.

8-го января (н. ст.) 1876 года скончался граф Александр Армфельт, почти 35 лет занимавший должность статс-секретаря. Его заместителем был назначен (янв. 1876 г.) К. Э. Шернваль-Валлен (1806 — 1890). Товарищем министра статс-секретаря избрали (в 1877 г.) способного и высокообразованного B. К. Пальмрота (1826 — 1880 г.).

Барон Шернваль уже (с 1857 г.) в течение двадцати лет состоял товарищем Армфельта. В новой его должности, в которую он вступил, имея 70 лет от роду, его задача облегчалась тем обстоятельством, что он долго пользовался личным благоволением Императора Александра II, принадлежа также, как и сестра его Аврора Карамзина, к числу приближенных Августейшей семьи. Это высокое расположение он сумел приобрести в то время, когда, по делам Гельсингфорсского университета (с 1841 г.), состоял при Наследнике Цесаревиче. На Великого Князя Александра Николаевича возложены были тогда обязанности канцлера сего высшего учебного заведения края.

«Суждения бар. Шернваль-Валлена о тех или других событиях и личностях, а равно исходившие от него предложения не всегда свидетельствовали о зрелом обдумывании вопроса. Точно также и познания его были еще более поверхностны, чем у Армфельта, что объясняется слишком ранним прекращением научных занятий и поступлением Шернваля на военную службу». Ему было 19 лет, когда он, после двухлетнего пребывания в Абоском университете, поступил в русскую службу, состоя на которой участвовал в походе (1829 г.) против турок в Малой Азии и сражался (1830 г.) с кавказскими горцами. Тогда же он имел случай состоять при штабе Паскевича Эриванского. Отсюда он переведен был в Петербург, где его сестра Аврора Шернваль (потом Карамзина) блистала в высшем свете. Она же ввела его в придворную сферу и высшие Петербургские круги. Оставив в 1837 году военную службу, он назначен был к министру статс-секретарю Ребиндеру для особых поручений. Таким образом, ему, в легкой роли светского человека, удалось ознакомиться и с финляндскими делами, и движением их при русском дворе. Когда Фишера, бывшего правой рукой генерал-губернатора кн. А. С. Меншикова, в 1856 году отставили, то на его место помощником министра статс-секретаря был назначен Шернваль-Валлен.

Не тайна, что он еще при жизни Армфельта деятельно разделял с ним заботы и ответственность по делам статс-секретариата. Чем он в этом отношении проявил себя — неизвестно. Знают только, что своим характером он восполнял нередко характер Армфельта, так как по темпераменту барон Шернваль-Валлен был гораздо более сангвиником, чем его патрон. «Исходя в политических вопросах, по существу, из тех же точек зрения, из которых исходил в своей деятельности Армфельт, он в то же время при обсуждении государственных дел проявлял сравнительно большую решительность, причем в щекотливых случаях, когда Армфельт уже предлагал отложить дело, Шернваль-Валлен безбоязненно обращался к высшим инстанциям с откровенным изложением обстоятельств дела. Такой образ действий Шернваля не однажды оказывал нашему краю неоцененные услуги». Шернваля нередко осуждали за поверхностность и отсутствие детальных познаний. Но быть может, — пишет финляндец, — его легкие светские манеры принесли ему больше пользы при докладах, чем серьезные специальные науки. Перед докладами он старательно изучал необходимые детали и умел вкратце и в приятной форме дать им, если требовалось, нужное объяснение.

Вообще действия барона Шернваль-Валлена признавались справедливыми и в характере его усматривали много рыцарского. Не сомневались в его доброжелательстве даже тогда, когда он ошибался. Сначала он смотрел на так называемую январскую комиссию, как на особенно счастливую развязку в колебавшихся внутренних вопросах страны, и он был далек от мысли, что эта идея будет принята неблагосклонно обществом.

Одним из последних его советов было предложение заместить графа Николая Адлерберга — графом Ф. Л. Гейденом.

Расположение Монарха барон Шернваль сохранил неизменно до кончины своего высокого покровителя. О ласковой простоте, с которой Государь относился к барону, свидетельствует маленький эпизод. Однажды министр статс-секретарь Шернваль-Валлен, приглашенный в Императору, явился получасом ранее назначенного срока. При виде его Император извинился, что принужден заставить его ждать, заметив впрочем, что он в том не виноват.

После кончины Александра II Шернваль-Валлен стремился оставить Петербург, где все ему напоминало об ужасном преступлении, жертвой которого сделался его благодетель. Он подал в отставку и переселился в Гельсингфорс, увезя с собой на память собаку опочившего Монарха.

14-го октября (н. ст.) 1890 года умер бывший министр статс-секретарь Карл Кнут Эмиль Шернваль-Валлен, на 84 году от рождения.

Граф Адлерберг и барон Шернваль-Валлен оставили свои посты и удалились на покой. Два других крупных представителя местной администрации вскоре сошли в могилу. Мы часто называли их; приходится рассказать о них. 8-го июня (н. ст.) 1882 года окончилась выдающаяся деятельность генерала Норденстама. Он медленно таял. Б последние годы в течение нескольких месяцев не являлся на заседания сената, но влияние его на важнейшие правительственные дела не прекращалось. Он родился в Стокгольме (1802 г.), учился в Петербурге, возмужал в лучший период царствования Николая I, закалился на Кавказе в 18-летних боях с горцами. В 1847 году он переселился в Финляндию, оставаясь «царским солдатом прежде всего». В период восточной войны (1854 — 1855 г.) на финском побережье правительство обрело в генерале Норденстаме энергичного начальника штаба. «Любовь к родине, энтузиазм молодости, чувство свободы, человеческое достоинство — все это были пустые слова в его понятиях, в которых гнездились, прежде всего, форма и дисциплина. Но впоследствии, как финское должностное лицо, он честно стал уважать законный общественный строй края и мужественно выражать свой образ мыслей, что понемногу примирило с ним многих из числа тех, которые сначала считались его врагами. Прибыв в Финляндию, он едва ли мечтал о том, что когда-либо выступит перед Монархом в роли докладчика конституционного представительного собрания. Как ландмаршал сейма, он по-военному развязывал узлы, т. е. попросту разрубал их иногда с такой настойчивостью, что самому приходилось раскаиваться в этом. Он до конца остался воином по характеру и бюрократом по убеждениям».

Несколько ранее Норденстама свел расчеты с жизнью краса и гордость финского народа — Снелльман. Он во многих отношениях являлся истинным олицетворением финна. Итог его деятельности, является в некотором роде итогом описанного нами времени. Его ум и рука видны во всех важнейших вопросах этого периода, он часто являлся главной их движущей пружиной. Мунк назвал Снелльмана «главный советник». Это справедливо. Снелльман успел внушить немало своих, мыслей гр. Бергу, гр. Армфельту, барону Шернваль-Валлену, министру финансов Рейтерну и др.

Это обстоятельство дало повод финляндскому писателю шведского лагеря указать на слабую сторону Снелльмана. Несмотря на свои великие качества и свой великий природный патриотизм, Снелльман был немало восприимчив к лести высокопоставленных лиц и слишком легковерен, чтоб иногда не сделаться жертвой слащавой снисходительности, которую Берг умел выказывать, когда ему нужно было подделаться к общественному мнению или смешать карты в игре интриг, в которой он оказался большим мастером. Поэтому Снелльман нередко отступал от свойственной ему объективности (Е. Фуругельм). Другой писатель, также шведоманского воззрения, перечисляя заслуги Снелльмана, говорил: «При помощи тактического искусства графа Армфельта и Шернваля-Валлена, Снелльман, во время лагерного смотра в Тавастгусе, штурмовал все валы и апроши, за которыми засела бюрократия, настроенная против прав финского языка. Вместе с Андреем Гамбургером (Hamburger) он редактировал тронную речь 1863 года, в которой открыто и благородно выражены были монархически-конституционные основы, благодаря которым память об Александре II вечно будет чтима в Финляндии. Как начальник финансов, он со славой довершил, начатую его другом Лангеншёльдом, монетную реформу».

Для этого требовалось много ума, внимания и осторожности. Отметив эти главные деяния Снелльмана, историк Эдв. Берг сильно укоряет главу финской партии за то, что он ставил национальный интерес выше всего, выше даже политической свободы, не проявлял достаточного уважения к народному самоуправлению и был оскорбительно резок к чужим мнениям.

Русская государственная оценка Снелльмана несколько иная. Она в числе его достоинств обязана отметить некоторые правила, которыми руководился глава фенноманов в своей деятельности. Он держался того убеждения, что, как сенатору, и, следовательно, как члену местной администрации, нравственные требования не позволяли ему выступать на сеймах против правительственных предложений, которые обыкновенно подготовлялись в сенате; правила простого приличие воспрещали ему также вотировать и за эти предложения, и тем содействовать им при голосованиях земских чинов. Снелльман находил, что чиновник не перестает быть царским слугой и в тех случаях, когда делается депутатом сейма. Вместе с тем Снелльман признавал, что чиновник вообще не должен иметь права выступать представителем народа на сейме. Другая особенность Снелльмана, которая выгодно выделяла его среди местных чиновников, заключалась в том, что, раз он находил известную прерогативу принадлежавшей Верховной власти, то крепко отстаивал ее и вообще признавал, что на обязанности финляндского сената лежит борьба за права Монарха. «Я полагаю, — говорил Снелльман, — что сенату не приличествует предлагать Его Величеству отказываться от некоторых прав, которые принадлежат Монарху. Я никогда не приму участия в подобном шаге, ибо по моим понятиям долг сената наблюсти, чтобы никто не оказывал неуважения царской власти».

В политических вопросах он был далеко не так либерален, как в вопросах религиозных: он, напр., не придавал значения формам правления, считая, что все они одинаково хороши, раз они соответствуют «духу нации». Он едва ли любил русских, но, понимая глубоко жизненные условия, далек был от огульного их осуждения.

Снелльман — один из крупнейших деятелей Финляндии. В нем были «залежи колоссальной деятельности». На эту деятельность существовал запрос, и он не зарыл в землю своих талантов.

К Снелльману вполне применимы слова русского академика, сказанные об одном нашем симпатичном деятеле.

«Но есть и другие люди — немногие, редкие. В «битве жизни» они не кладут оружия до конца. Их восприимчивая голова и чуткое сердце работают дружно и неутомимо, покуда в них горит огонь жизни. Они умирают, как солдаты в ратном строю, на действительной службе, не увольняя себя ни в запас, ни в бессрочный отпуск, и уже чувствуя дыхание смерти, холодеющими устами еще шепчут свой нравственный пароль и лозунг. Жизнь часто не щадит их и на закате дней, в годы обычного для всех отдыха и квиетизма, наносит их усталой, но стойкой душе тяжелые удары. Но за то ничто из области живых общественных вопросов не остается им чуждым. Вступая в жизнь с одним поколением, они делятся знанием с другим, работают рука об руку с третьим, подводят итоги мысли с четвертым, указывают идеалы пятому... и сходят со сцены всем им понятные, близкие, бодрые и поучительные до конца. Они не «переживают» себя, ибо жить для них не значит существовать да порой обращаться к своим, нередко богатым, воспоминаниям... Их чуждый личных расчетов внутренний взор с тревожной надеждой всегда устремлен в будущее и в их богатой душе всегда найдутся стороны, которыми она тесно соприкасается с настроением и стремлениями лучшей части современного им общества».

Снелльману с многих сторон заявляли признательность за патриотические дела, которые ему удалось провести. Признательность выражали благодарственными адресами и телеграммами из разных городов и мест; благодарность он слышал также от некоторых депутатов сейма. При погребении Снелльмана (1881 г.) Топелиус характеризовал его как пионера с железной непоколебимой волей, как человека с твердым убеждением и уверенностью в правде, как человека, который был необходим в дни перелома, неизбежно наступающего, когда народ перерастает старые формы своего существования и переходит к новым. «Нам нужен был неустрашимый борец, который постоянно шел бы вперед, постоянно был бы готов к схватке, не только против несправедливого, ложного и непригодного в жизни, но и против равнодушия, которое он замечал на широком пространстве. Нам нужен был человек вполне вооруженный знанием, со стальной волей, которую никакие препятствия не могли сдержать, никакие неудачи не могли побороть, так как нужно было ясно проводить главную мысль времени, лежавшую в основе всех вопросов: Финляндия сама по себе, чрез себя и для себя»...