История Финляндии. Время императора Александра II

XI. Продолжение реформ

«Мне отрадно приветствовать вас словами благодарности, — так начиналась Высочайшая речь, которой повелено было открыть сейм 1877 года. — После тринадцати лет Я посетил в июле месяце прошлого года, с Императрицей, Наследником Цесаревичем, Царевной и Великой Княгиней Марией Александровной, главный город Финляндии, и Мы всюду были встречаемы с непритворной радостью и преданностью. Верноподданнические чувства финского народа и его благородный и честный образ мыслей, о которых постоянно свидетельствовали и донесения генерал-губернатора, доставили Нам истинное удовольствие.

На общей выставке в Гельсингфорсе Мне было приятно удостовериться в преуспеянии промышленности края, и Я соединяюсь с вами желанием видеть плоды этого первого успеха в вящшем развитии благосостояния Финляндии. В пять лет, протекших со времени последнего сейма, страна, благодаря Всевышнему, не подвергалась вновь гибельному неурожаю, вследствие чего её общее экономическое положение восстановилось. Або-Таммерфорсо-Тавастгусская железная дорога сооружена и открыта для движения; кроме того, на счет сумм статного ведомства приобретена построенная частным обществом Ганге-Хювигеская железная дорога, а ныне вам будет сообщено предложение о распространении сети железных дорог на север.

На этом сейме вам будет также передано предложение о введении в крае общей воинской повинности. Я убежден, что руководимые сознанием долга участвовать в защите Отечества, вы, при обсуждении этого вопроса, выразите полную готовность, по своим средствам, принять указываемые необходимостью меры, которые будут вам предложены.

Объявляю настоящий сейм открытым и да благословит Господь труды ваши».

Ответные речи ландмаршал барон фон Борн и архиепископ Бергенгейм произнесли на французском языке, бургомистр Фрей — на шведском, крестьянин Слотте — на финском. Речи были представлены Государю, который, прочтя их, надписал: «Можно публиковать и поручить генерал-губернатору благодарить от Моего имени» (23 января 1877 года).

Дела, поступившие на рассмотрение сейма 1877 года, были многочисленны, сложны и важны. Первое место между ними занимал проект устава о воинской повинности, затем следовала монетная реформа, новая присяга и др.

В связи с переходом к золотой монете стоял вопрос о порядке рассмотрения бюджета земскими чинами. «Изложенный в § 36 сеймового устава конституционный принцип, что новые суммы на пополнение средств казначейства должны быть разрешаемы лишь в случае недостатка постоянных доходов казны, полошил практическое значение после того, как расходы стали превышать постоянные доходы. Бюджетная комиссия сейма составила на следующий финансовый период смету для выяснения размера сумм, которые соответственно действительным потребностям подлежали ассигнованию от сейма на разные предметы. Этот порядок, которым достигалась более правильная система местного хозяйства и ограничивался размер экстраординарного обложения, соблюдался и на всех следующих сеймах».

Изменение формы присяги задумано было духовенством. Собравшийся в 1876 году первый общий церковный собор в Финляндии выразил желание, чтобы при назначении в священническую должность не требовалось присяги на верность службы и верноподданство от лица, пред тем уже принесшего подобную присягу, или же чтобы сказанная присяга мало-помалу была совершенно отменена. По действовавшим законам, как духовная, так и гражданские должностные лица присягали не только при первом определении на службу, но и за тем каждый раз при назначении в новую должность. При рассмотрении этого дела сенат полагал, что присяга на верность службы и верноподданство может быть установлена таким образом, чтобы должностные лица и чиновники, при поступлении на службу, приносили присягу на исполнение всех обязанностей, какие лежат на них по оной или впредь могут быть возлагаемы при производстве или переводе в другую гражданскую должность, а равно, чтобы лица духовного звания, которые при посвящении в духовный сан принесли установленным порядком присягу на верность службы и верноподданство, впоследствии, при назначении их на вакантные священнические должности, не возобновляли таковой присяги.

Составленный согласно с этими воззрениями проект постановления об изменении форм присяги на верность службы, верноподданство и проч. сенат просил утвердить. Генерал-губернатор разделил мнение сенаторов и новый порядок был санкционирован верховной властью. В 1880 году изменили присягу врачей применительно присяги 1877 для должностных лиц гражданского ведомства.

Из остальных сеймовых дел этой сессии обращает на себя внимание петиция, поданная Л. Мехелиным о пересмотре формы правления 1772 года и акта соединения и безопасности 1789 года, или же, по крайней мере, о кодификации всех действующих постановлений, принадлежащих к категории основных законов. Мнение законодательной комиссии по этому вопросу было принято дворянским сословием и горожанами. Но когда дело (21 декабря 1877 года) было доложено в духовном сословии, поднялось противоположное течение. Г. Чильман представил, что посредством этой петиции испрашивается почти новая конституция для финского народа. Профессор Форсман сказал: «Что касается политической стороны этого дела, то несколько рисковало, или по крайней мере не совсем разумно, в настоящее время возбуждать конституционные вопросы, разрешение которых нельзя с уверенностью предугадать». Монтгомери желал более частого созыва сеймов. Мерман, не отвергая пользы более частого созыва сеймов, находил, тем не менее, нежелательным приучать себя сразу производить изменения в основных законах. Должны существовать веские мотивы, чтобы сделать такой важный шаг, особенно когда это касается основных правил представительства края. «То обстоятельство, продолжал оратор, что сейм собирается лишь каждый пятый год, не составляет еще самого большего недостатка сеймового, устава. Гораздо большая непрочность заключается в том, что взаимные отношения между сеймом и правительством столь ненадежны. Как теперь, так быть может еще и впредь, в течении известного времени, на сейм следует смотреть, как на совещательное собрание. Здесь мы составляем законы, но судьба их остается неизвестной».

Сейм кончил тем, что решил просить о сокращении периода между созывами земских чинов.

Дела, поступившие на рассмотрение земских чинов в 1877 году, были столь многочисленны, что не могли быть окончены в обычный срок. После летнего перерыва, осенью, сейм возобновил свои занятия, которые закончились лишь в январе 1878 года.

В 1870 году решено было ввести в империи всеобщую воинскую повинность. Тогда же Высочайшим рескриптом, данным генерал-губернатору Финляндии от 31 декабря 1870 года (12 января 1871 года), Государю Императору благоугодно было объявить, что «по поводу предположения о распространении прямого участия в воинской повинности на все сословия империи, Его Величество соизволил принять в соображение справедливость введения такой же повинности и в Великом Княжестве Финляндском, на место нынешней системы поселенных войск, руководствуясь при этом действующими в Финляндии законами и постановлениями». Для исполнения этой Высочайшей воли в Гельсингфорсе была учреждена особая комиссия из представителей от всех сословий Финляндии, под председательством генерал-лейтенанта барона Индрениуса.

12 февраля 1871 года военный министр, генерал-адъютант Милютин, представил Государю Императору всеподданнейшую записку следующего содержания: «Великому Княжеству Финляндскому даровано Монаршей волей полное самоуправление. Тем не менее, страна эта, присоединенная к России силой оружия, составляет неразрывную часть империи и, следовательно, пользуясь своим управлением местным и своими законами местными, не может однако же домогаться всех атрибутов отдельного и независимого государства.

Необходимая и неопровержимая политическая связь Финляндии с Империей Российской должна выражаться прежде всего в единстве верховной власти, а затем — в единстве управления делами дипломатическими и военными. Никакая часть государства не может иметь своей политики внешней, так же, как и своей отдельной вооруженной силы. Немыслимо предоставить Финляндии особое управление иностранными делами и иметь своих дипломатических агентов. Точно также не следовало бы, кажется, предоставлять ей иметь свою армию, совершенно независимую от общего в империи управления военной частью...

Что касается до самого способа употребления финляндцев на службу, то в этом отношении проявляется существенное и резкое различие во взглядах. В России общественное мнение требует, чтобы финляндцы несли службу наравне с прочим населением империи и сливались с ними в одной армии — русской. Сама же Финляндия разумеет вопрос иначе: она не отказывается нести военную повинность, но с тем, чтобы содержать свои особые войска, не имеющие ничего общего с русской армией. Конечно, масса народа в Финляндии, так же, как и везде, чужда всяких политических тенденций; для неё было бы всего желательнее избегнуть и новой повинности личной, и новых налогов. Но в среде высшего слоя общества, — среди так называемой «интеллигенции», — не только не противятся предполагаемой новой повинности, а, быть может, даже радуются восстановлению финляндских войск, в видах еще большего упрочения автономии Финляндии. Не раз уже в прежние годы были возбуждаемы проекты об учреждении в этой стране особой военной системы, наподобие прусского ландвера. К счастью, проекты эти были отклоняемы. Итак, если в настоящее время признается необходимым допустить существование в Финляндии отдельных войск национальных, то следовало бы, кажется, положить в основание их будущего устройства некоторые условия, обеспечивающие, насколько возможно, общие интересы империи.

Условия эти могли бы заключаться в следующем:

1) «Войска финляндские, так же, как и принадлежащие им склады запасов оружия и все необходимое для устройства их, состоят в заведовании военного министерства и военно-окружного управления.

2) «Состоящие на действительной службе чины финляндских войск подведомы общим военно-судным учреждениям империи.

3) «Генералы, штаб и обер-офицеры из уроженцев Финляндии служат безразлично в войсках финляндских и русских: с другой стороны — в финляндские войска назначаются офицеры из финляндцев или русских, по Высочайшему благоусмотрению.

4) «Строевые уставы, командные слова, снаряжение и вооружение должны быть одни и те же в финляндских и русских войсках.

5) «Войска финляндские, как в мирное время, так и в военное, могут быть употребляемы на службу по Высочайшему благоусмотрению, как в пределах империи, так и за границей».

На записке Милютина имеется собственноручная Высочайшая резолюция: «Главные основания, изложенные в этой записке, совершенно согласны с Моими мыслями».

Выработанный комиссией генерала Индрениуса проект устава был представлен на заключение военного министра. «Вникнув в сущность этих предположений, — отвечал Милютин, — нельзя не прийти к тому заключению, что, с утверждением их, как бы узаконится существование в пределах империи совершенно отдельного самостоятельного войска, которое не будет иметь ничего общего с русскими войсками, т. е. с армией того государства, в политический состав которого входит и Великое Княжество Финляндское. Для собственной своей безопасности Финляндия не может, конечно, нуждаться в организации отдельного финского войска, так как несколько её батальонов ни в каком случае одни не могут служить ей надежной защитой. В действительности пределы Великого Княжества охраняются и будут всегда охраняться военными силами всей империи. А потому финские войска, даже с точки зрения местных интересов, только тогда могут соответствовать своему назначению, когда будут иметь связь с русской армией».

Таким образом, направление, взятое финляндцами в военном вопросе, вполне обозначилось.

Рассмотрев проект комиссии генерала Индрениуса, военный министр в заключении высказал, что «интересы России, в сущности, были бы более обеспечены продлением настоящего безоружного положения края, по крайней мере, до тех пор, пока в населении Финляндии не утвердится сознание в полной солидарности политических и экономических её интересов с интересами России».

Таково было первоначальное движение дела в официальных сферах. В то же время в сферах общественных происходило следующее.

Еще раньше одной из сеймовых комиссий поручено было составить доклад по делу о воинской повинности. Комиссия заявила, между прочим: «Различие языков, нравов, религии, законов и дисциплины, долговременные непогоды, непривычка к русской пище, разнообразие климата, совместная жизнь с народами, с которыми он не желает иметь никакого общений — все это вместе делает финляндца неспособным служить под русскими знаменами и содействовать благу такого разноплеменного государства, как Россия».

В том же направлении работала печать, настолько не воздержано, что цензура в течении одной недели наложила свою руку 4 раза на три периодических издания. Местная печать, желая избавить своих земляков от службы в рядах русской армии, представила финляндцев каким-то избранным народом, какой-то привилегированной особенной кастой не только среди подданных русского государства, но и всех прочих народов. «В наше время, — писал корреспондент «Голоса» (1871, № 40, 9 февраля), — когда даже граждане стран с самыми либеральными учреждениями безропотно и с самоотвержением вступают в ряды защитников отечества, финляндцы не могут это сделать потому, видите, что «разделяют шведский взгляд на несправедливость конскрипции, что свободному гражданину непристойно вступать в казарменную касту и служить в постоянных армиях, где требуется безусловное повиновение и рабская подчиненность». Из этих слов следует, что все эти тяготы военной службы пригодны только для русского человека: один он способен и обязан выносить на своих плечах всю её черную работу, а финляндцы, если заблагорассудят, займут в русской армии офицерские и другие высшие должности. Все эти финляндские речи велись к тому, чтоб доказать необходимость отдельного национального войска, дальнейшая организация которого должна, по их словам, быть предоставлена членам предстоящего в 1872 году сейма».

Между тем уже собиралась назначенная правительством комиссия (генерал-губернатор, финляндский статс-секретарь и его товарищ, генералы Индрениус и Эрнрот, вице-председатель сената, генерал Норденстам, финляндские сенаторы Трапп и Фуругельм и барон Бунсдорф) для предварительного обсуждения экономической стороны вопроса. Корифей гельсингфорсской печати «Helsingfors Dagblad» не без некоторого лукавства выразился о составе этой комиссии: «Члены её без сомнения, примут во внимание желания страны, насколько они известны; но с другой стороны, кажется не подлежит сомнению, что взгляды, существующие в России относительно воинского вопроса, сильно повлияют на ход занятия комиссии».

Продолжая обсуждение вопроса о воинской повинности, газета «Helsingfors Dagblad» (от 9 января 1871 г.) писала: «Нашлись люди, которые, будучи совершенно незнакомы с нашим конституционным исключительным положением, выразили желание, чтоб русский закон о воинской повинности распространился и на нас без дальнейших рассуждений. Но сперва Государь пожелал выслушать мнение об этом финляндского генерал-губернатора графа Адлерберга, министра статс-секретаря барона Шернваль-Валлена и товарища его Пальмрота. На совещании в Зимнем Дворце военный министр стоял за проект введения воинской повинности в Финляндии без спроса у земских чинов. «Но, когда, — по рассказам финляндцев, — генерал-губернатор граф Адлерберг представил Монарху о незаконности такой меры и, вместе с тем, попросил об увольнении от должности, в случае если воинская повинность будет установлена в Финляндии без согласия земских чинов, Его Величеству благоугодно было всемилостивейше повелеть составить проект пропозиции предстоявшему сейму». Таким образом, не финляндец статс-секретарь, а русский генерал-губернатор края выступил против графа Д. А. Милютина проводником финляндского взгляда на военное дело.

Пока проект устава о воинской повинности пересылался по административным инстанциям, печать края продолжала подготовлять общественное мнение в духе своих партий. Домогательства крайнего лагеря местных деятелей выражены были особенно ярко газетой «Викинг» (1871, № 2). «Хорошие стороны воинской повинности ясны: обязанность принимать участие в защите общей страны ляжет равномернее на все классы. Издержки если и будут значительны, то, все-таки, менее, чем при одинаковом числе навербованного войска. Сверх того, военные упражнения способны развивать в народонаселении храбрость и воинский дух, подкрепляемые внутренним сознанием гражданина, что и он, когда настанет час, будет содействовать к защите своей родины. Но не забудем, что все эти преимущества всеобщей воинской повинности имеют только значение для наций, пользующихся решающими голосами в вопросе войны и мира и которым приходится защищать собственную свободу и независимость. Для нашего же народа, не пользующегося подобными правами, вся тяжесть воинской повинности, значительно связывающей свободу гражданина, почувствуется вдвое сильнее. Сражаться за безопасность семьи и дома — прекрасный долг, но весьма неутешительно и крайне прискорбно видеть, как вся молодежь сзывается на брань для безызвестных ей целей и против врагов, враждебность которых ей также неизвестна. Сообразив все эти практические неудобства распространения всеобщей воинской повинности и на наш народ, приходишь к убеждению, что время для подобной повинности для нас еще не настало. Хотя существующая поселенная система также тягостна для народа, но если дополнит эту систему еще системой вербовки, то наши потребности в войске будут совершенно удовлетворены. Для упражнения в стрельбе можно устроить стрелковые общества и ввести воинские упражнения в училищах. Подобным способом Швеция и Англия устроили у себя сильные средства защиты. Отчего же не достигнуть нам, при твердой воле, тех же самых результатов?»

Наиболее влиятельная газета империи того времени — «Голос», не оставила финляндский орган без достойного урока. «Защита отечества везде есть обязанность каждого неопороченного по суду гражданина. Только дух партии может настолько затмить рассудок, что можно дойти до проповедования в печати о несвоевременности воинской повинности в Финляндии, или о том, что молодежь сзывается для безызвестных ей целей. Каждому честному финляндцу, из долгого прошедшего, конечно, должно быть ясно, что, сражаясь с русскими войсками за самостоятельность и величие России, они вместе с тем, отстаивают свою собственную родину, независимо от того, будет ли поприщем действия Северо-западный Край или низовья Дуная».

Существовало правда и иное воззрение на очередной военный вопрос, но с какими оговорками! В крае проявились также течения, благоприятствовавшие общеобязательной повинности, но при том непременном условии, чтобы для Финляндии создано было самостоятельное войско, настолько обособленное от русской армии, чтоб даже командные слова были введены финские. Представителем этих воззрений выступило издание «Kirjallinen Kuukauslehti» (1871). В его статье много поучительного.

«В настоящее время, — писало оно, — мы находимся в довольно странном положении. Сыны народа погрузились в такой безмятежный покой, что в некоторых местностях не умеют даже стрелять из ружья, хотя в других и встречаются довольно хорошие стрелки. Все наше туземное войско состоит из нескольких сотен гвардейцев. В течении 60-ти лет не было у нас ничего похожего даже на пародию артиллерии и кавалерии, а весь наш военный флот в настоящее время заключается в пустой казарме на Скатудене и нескольких лодках, неизвестно где находящихся. Саволакских егерей, бьернеборгскую пехоту и нюландских драгунов встретишь только в сказках и песнях. Ясно, что и от Финляндии требуется та же самая всеобщая воинская повинность, которая вводится в империи, и, — по нашему убеждению — нация, которая хочет сохранить свое самостоятельное положение, рядом с могучим государством, сумеет исполнить требования своей чести и долга. Совершенно естественно также, что от нас ожидается соглашение с тем, что предполагается ввести в России, и справедливость требует, чтоб мы не отказывались подчиниться тому, что не противно своеобразным естественным условиям нашей земли и нашего народа.

Весьма естественно, у нас возникает опасение, что если мы пошлем наших сыновей в военную службу, то их могут при случае, смешать с русским войском и увести в отдаленные части империи, откуда они никогда не могли бы вернуться на родину. Но и относительно этого обстоятельства наши государственные люди, в заключенном на сейме в Борго с Императором Александром I трактате, о нашем присоединении и будущих отношениях к русскому государству, с мудрой попечительностью сумели исходатайствовать обещание, что если Финляндия когда-нибудь будет поставлять войско, то нижние чины и начальство должны состоять из туземцев и это национальное войско не должно быть употребляемо для командировок и военных предприятий вне Финляндии. Это постановление строго исполненное, может показаться несколько несправедливым и, в случае войны, конечно, могут встретиться обстоятельства, которые потребуют отступления от основной мысли. Но когда вспомнишь неслыханное пространство, занимаемое русской империей, когда вспомнишь, что война гораздо реже может возникнуть из-за нас, чем из-за России, и когда, наконец, примешь в соображение, что финское войско и в собственной стране имеет нести особенно важную и почетную службу на пользу России, именно защищать главный город империи с запада, то совершенно справедливым окажется требование, чтоб наше войско не было употреблено иначе, как на самом ближайшем от нас театре войны, а не в Хиве или Армении, или в других, совершенно чуждых нам областях. Необходимо и для всех понятно, что когда обязанность военной службы сделается более общей, при команде должен употребляться только собственный язык страны. Это нам, конечно, не помешает сражаться наряду с русским войском, потому что всем известно, что в сражении команда раздается не вдруг для целой армии».

Когда Финляндия принадлежала Швеции, не было, конечно, и речи о воспрещении шведам поступать в ряды финских войск, а тем более о том, что войска эти не могут употребляться вне пределов Финляндии. Напротив, финляндские поэты и патриоты до сих пор восторгаются тем, что кровь их сынов, под знаменами Густава Адольфа и Карла XII, «текла по пескам Польши, по Лейпцигским долинам и по холмам Лютцена».

Общественное мнение России, выразителем которого являлся орган Краевского «Голос», вновь укорил финляндцев за стремление разделить военные силы империи. «Финляндцы, — писала газета, — не могут не понимать, что речь о самостоятельном финском войске, с финскими офицерами, с финскими командными словами, могла иметь смысл в том единственном случае, если б Россия составляла часть Финляндии, причем само собой разумеется, что и войска из русских местностей должны были обучаться тогда по финскому уставу. При обратной же зависимости от русского военного министерства будет зависеть, куда направить на службу местные контингенты: в центральную ли Россию, на берега ли Вислы, или на Кавказ. Неужели нужно объяснять, что в русском государстве может быть только одна армия, а не две, и все вооруженные силы страны должны руководствоваться одним уставом, одними положениями и быть руководимы одной волей? Мы попытались однажды создать особую армию для бывшего Царства Польского, но всем известно, каких потоков крови и скольких бедствий стоил государству опыт столь своеобразного и расходящегося с указаниями разума устройства вооруженных сил».

Мы не скупились на выписки из финляндских газет, желая этим путем наглядно обрисовать воззрения финляндской журналистики на наше общее с Финляндией дело.

Стокгольмская печать («Aftonbladet») чрезвычайно удивлялась тому, что Финляндия, по-видимому, готова была допустить своим сыновьям проливать свою кровь «за честь, выгоды и прихоти чужого народа». По этому поводу И. В. Снелльман написал. Если при существующем политическом положении Финляндии «солдат не может проливать свою кровь за свободу собственного края, то последствием сего было бы, что Финляндия вообще не должна выставлять ни одного солдата». Он напоминал о том, что Финляндия своим соединением с великой державой ограждена от опустошений войны, что походы России вместе с тем ведутся и для безопасности Финляндии, и что уже это обстоятельство налагает на финляндцев известные обязанности. «Разве Финляндия во время своего соединения со Швецией не несла без ропота свою долю тягостей?» Снелльман указал, наконец, что их собственные требования политической самостоятельности в известной степени обусловливают необходимость основания собственного войска по системе русской защиты.

Сейм 1877 — 1878 годов, в котором находились представители обоих указанных направлений, исходил из того положения, что финские войска не должны быть смешиваемы с русской армией, и, что, — согласно политическому положению края, — это войско может иметь одну только цель: защищать престол Финляндии и родину финнов. Для того, чтобы финское войско отличалось от русского, и чтобы оно служило одной только Финляндии, сейм создал нечто среднее между постоянной армией и милицией с кадрами. Прения по военному вопросу на сейме продолжались несколько дней. Те чувства, которые руководили сеймом, наиболее определенно были высказаны следующими депутатами: «Престол может быть в опасности, как в горах Кавказа, так и на равнинах Польши и у берегов Финляндии, но выводить армии из Финляндии ни под каким условием нельзя», — говорил Эклунд. — «Для финской военной организации не может быть другой цели, кроме защиты собственной страны», — добавил Шауман. «Когда меня спрашивают, желаю ли я принять воинскую повинность для защиты «государства» (Российского), для того, чтобы отстаивать родину другого народа (т. е. русского) и политические интересы других стран (не финляндских), я должен открыто заявить: нет! Мы можем защищать свой край и хотим остаться дома и не оставлять родины», — заявил Р. Гартман. «Всеобщая воинская повинность может быть вменена в обязанность только для защиты отечества и для охраны его интересов»; «собственная защита — в этом все»; «всеобщая повинность не может быть введена для иной цели, кроме защиты родины; под словом «трон» можно подразумевать только законное правительство Финляндии; когда говорится, что защищающее Финляндию финское войско содействует защите империи, то тем самым сказано, что никаким иным образом финское войско не обязано защищать империю», — пояснял проект устава в своих речах Л. Мехелин. «Войско, которое здесь на сейме предполагается, не может быть выводимо из края», — утверждал отставной полковник К. Антель. Такое сплошное отрицательное отношение большинства депутатов к интересам России побудило некоторых финляндцев открыто сделать несколько замечаний, кои, в свою очередь, еще более помогают уяснить истинные стремления представителей финского народа на сейме в 1877 году. «Мы, сыны Финляндии, отстраняем от себя возможность быть употребленными на любом театре войны», — говорил И. В. Снелльман. «В среде дворянского сословия края говорят о чужих интересах, когда дело касается войны за Россию, — не без некоторого сожаления и укора сказал своим соотечественникам граф Кронгельм. — Здесь господа объявляют себя свободными от всякой солидарности с тем государством (Россией), которое более полустолетия охраняло нас от всяких чужеземных нападений. Мать согрела и воспитала ребенка, а он после сего отворачивается, не желая делить её участи». «Исходя из той точки зрения, — сказал генерал Альфтан, — что достоинство и благо страны безусловно требуют, чтобы Финляндия как можно скорее выставила и содержала свое собственное хорошее войско, и в виду того, что случай, представляющийся ныне для получения такого войска на удобных условиях, быть может никогда, более не повторится, я полагаю, что земские чины поступили бы необдуманно, если б упустили этот случай, не приняв, в той или иной форме, основной принцип в правительственном предложении о введении общей воинской повинности... Всю внутреннюю гарнизонную службу, даже содержание караулов у наших тюрем и казначейств, приходилось поручать русским солдатам. Что в этом заключалось, и все еще заключается, некоторое глубокое унижение (djupt förödmjukande) для Финляндии, это, наверное, едва ли захочет отрицать кто-либо, кто чувствителен к значению своего отечества в своих и чужих глазах. Правительственное (русское) предложение о введении всеобщей воинской повинности в Финляндии при таких условиях должно быть всяким приветствуемо с живейшим удовольствием. Представляя стране этим предложением возможность получить свою хорошую военную силу тем самым признают, что подчиненное положение, в каком страна до сих пор находилась, представляется возможным прекратить. С того времени, когда закон будет принят сеймом Финляндии в существенной мере в состоянии будет защищать самое себя, и тем самым содействовать защите империи и её столицы. Я не думаю также, чтобы был в стране какой-либо мыслящий человек, который не считал бы необходимостью для Финляндии обладать хорошей армией». По мнению Монтгомери, один из депутатов (Сильверсван), предлагая свою особую систему организации финского войска, желал в самой организации найти непреодолимое препятствие к тому, чтобы финская армия не могла быть употреблена на что-либо другое, как только на защиту собственного края.

Итак, существовавшие политические воззрения и истекавшие из них новые домогательства были высказаны ораторами сейма 1878 года без всяких недомолвок. Чтобы в самом тексте закона указать сравнительно ограниченную задачу, которую должно иметь организованное на начале всеобщей воинской повинности финляндское войско, по самому существу политического положения края, земские чины дополнили проект устава следующим определением: «Военные силы Финляндии имеют целью защищать престол и отечество и тем содействовать также и защите империи».

Дебаты на первых заседаниях сейма были такого свойства, что дворянское сословие, например, постановило вовсе исключить их из своего протокола.

В систему организации финских войск сейм ввел много особенностей, придерживаясь не русских, а шведско-норвежских образцов и исходя также из ложного воззрения, что Финляндия есть особое государство, соединенное — т. е. состоящее в унии с Россией. Офицерский состав определено было комплектовать из «финляндских подданных». Новые войска подчинялись не командующему войсками округа, а гражданской власти — генерал-губернатору. Чины финских батальонов обязывались присягать «согласно § 18 формы правления 1772 года», т. е. «государству» (Финляндии) и «государственным чинам» (т. е. сейму), и в то же время земские чины отвергли русский проект, в котором говорилось, что воинская повинность вводится «для защиты престола и государства», так как здесь речь шла о России.

Сейм долго рассматривал вопрос, но его внимание более заняла политическая сторона дела и отношения будущих финских воинов к России, чем существо вводимой воинской повинности. Земские чины заметили, что жребий плохой сортировщик призывных; но те большие изъяны системы всеобщей воинской повинности, которые озабочивали тогда уже серьезных исследователей на западе и в России прошли для них незамеченными. Уже при самом зарождении своем идея воинской повинности встречала многих противников. Достаточно назвать Тюрго и Кондорсэ, которые считали эту систему варварской, дающей притом весьма плохих солдат, ибо не может быть хорошим воином тот, кто служит против воли. Принцип этот был единодушно осужден и французским национальным собранием 1789 года.

Правительство назвало новое военное дело «повинностью» и призывало граждан под знамена лишь временно. В этом крылись слабые стороны новой идеи. По убеждению древних, это вовсе не повинность только, а прежде всего — призвание, и только та армия хороша, которая хочет быть армией и остается ею навсегда. Какого вы хотите воинского духа, когда солдат знает, что он гость в полку, что вся его долгая жизнь будет посвящена какому хотите делу, только не военному? Воинский дух, как всякое увлечение, накапливается — и для этого нужно время. Лишь то делается священным в глазах наших, чему — как некоему богу — мы приносим самое великое жертвоприношение — свою жизнь. Всякое случайное дело есть чужое дело, — только постоянное занятие может быть своим. Кому же придет охота втягиваться на два, на три года в профессию, чтобы ее затем бросить?

Центр внимания военных техников сосредоточился тогда на количестве, а не на качестве боевых единиц.

Ко времени введения воинской повинности в европейской литературе накопился обильный материал, на который, однако, не было обращено достаточного внимания земскими чинами. Точно также и в русской литературе не было недостатка в серьезной критике этой идеи. «Современник» еще в 1861 году писал: «Кто из родителей будет благодарить Бога: те ли, у которых дети молодцы по росту и здоровью, или те, у которых дети имеют некоторые недостатки — кривошеи, кривоноги, золотушны? Мать во время набора благословляет судьбу свою за то, что у неё сын малоросл или кривошей. Странное положение общества, в котором родители радуются тому, что их дети уроды!» Киевский профессор финансовой науки Сидоренко в своей обширной диссертации о рекрутской повинности (напечатанной в 1869 г.) представил обстоятельную и всестороннюю критику воинской повинности, которая для финляндцев прошла совершенно незамеченной. «Призывая к военной службе таких людей, — писал профессор Сидоренко, — которые не имеют ни соответственных способностей, ни склонности к ней, и которые могли быть гораздо полезнее в других сферах деятельности, конскрипция нарушает нормальное распределение рабочих сил в обществе еще больше, нежели рекрутские наборы из одних низших классов, и тем гибельно отзываются на производительности страны». «Всеобщая воинская повинность, писал позднее «Вестник Европы», игнорирует различие качеств и способностей, употребляет дорогостоящие силы там, где нужны самые дешевые, и содействует растрате драгоценных достояний народа без видимой пользы для дела. Способ войны последних десятилетий заключался в том, чтобы подавляющим перевесом числа заменить недостаток внутренней прочности и выдержки войск, а чтобы иметь как можно больше войск, приходится сокращать срок службы и делать ее возможной для всех в ущерб боевому характеру армии. Уровень военных качеств понижается ради численности, и вместе с тем росла убыль в народном хозяйстве от ухода работников в солдаты».

Указанных сторон воинской повинности земские чины не заметили. Это показывает, что сейм не был достаточно подготовлен для этого дела и не стоял на выслуге своей задачи, как и вообще многолюдные коллегиальные учреждения не специального характера.

Устав о воинской повинности принят был сословиями большинством 2/3 всех поданных голосов. Ландмаршал барон И. А. фон-Борн телеграммой уведомил графа Адлерберга о принятии земскими чинами устава о воинской повинности. Граф Адлерберг в свою очередь приказал телеграфировать об этом Шернваль-Валлену. Довольный таким исходом дела на сейме, граф Адлерберг представил к орденам депутатов Мехелина и Монтгомери за то, что они «значительно содействовали к решению вопроса о введении в Финляндии всеобщей воинской повинности». Норденстам, поясняя устав о воинской повинности графу Адлербергу, указал, что проект сейма не вполне согласуется с предложением, но утешал графа тем, что земские чины просят Государя по прошествии десяти лет или ранее предложить пересмотреть закон.

Когда представление земских чинов сейма о воинской повинности поступило в статс-секретариат, министр статс-секретарь барон Шернваль-Валлен просил Государя позволить передать его на рассмотрение сената, а затем на заключение военного министра (14 — 26 марта 1878 г.). Государь разрешил» Проект сейма и заключение сената были затем направлены в Петербург, в комитет по финляндским делам, который для рассмотрения этого дела переехал в Гельсингфорс, где и открыл свои экстренные заседания.

Статс-секретариат, препровождая затем на заключение военного министра сеймовый проект устава с мнением сената, ничего не сообщил графу Милютину о ходатайстве сейма и сената придать некоторым положениям устава значение основных законов края. Факт этот установлен теперь вполне определенно и признан даже чрезвычайным сеймом 1899 года. Следовательно, не все дело по уставу о воинской повинности было сполна препровождено на заключение генерал-адъютанту Милютину: главнейший из возникших на сейме, и поддержанных сенатом, вопросов не был вовсе доведен до его сведения. Вследствие этого, очень важное обстоятельство — о конституционном свойстве одной части будущего военного закона — осталось совершенно неосвещенным с русской государственной точки зрения. Генерал-адъютант Милютин смотрел на устав, как на временное законоположение, вводимое лишь на десять лет, которое может легко быть изменено по указаниям практики. Превращение же одной части устава о вотской повинности в основной закон, т. е. включение его в конституцию Финляндии, совершенно пересоздавало это условие, так как для изменения основного закона правительство должно было получить «согласие» всех четырех сословий сейма. Знай все это граф Милютин, он не мог бы остаться при том убеждении, что нужные перемены легко будут внесены в устав, когда в том явится необходимость. Надо помнит, что уже в 1877 году газета «Helsingfors Dagblad», руководившая общественным мнением, находила, что нельзя установить вопроса о воинской повинности, не укрепив одновременно финляндского конституционального положения.

В сокрытии от военного министра столь важного ходатайства нельзя не видеть поэтому известной преднамеренности, особенно, если припомнить, что Милютин высказывался против передачи устава на обсуждение земских чинов. Нет также сомнения в том, что Милютин всем своим авторитетом восстал бы против такого домогательства сейма, как он сам высказался о том впоследствии генералу Куропаткину, во время бытности его в Ливадии 6 декабря 1899 года, Сокрытием же от него ходатайства сейма, министру статс-секретарю легче удалось добиться его согласия на утверждение устава.

Из частного письма графа Д. А. Милютина гофмейстеру и историку К. Ф. Ордину (от 13 марта 1890 г.) мы узнаем немаловажное признание бывшего военного министра Императора Александра II: «Помню только, — пишет граф, — что я действительно представил покойному Государю Императору многие и существенные возражения на составленный финляндской комиссией проект означенного положения (т. е. о воин. повин.), и что Его Величество изъявил согласие на большую часть моих мнений. Не смотря на то, в окончательно утвержденном положении большая часть указанных мной неудобных статей осталась без перемены».

Из писем, коими обменялись Шернваль-Валлен с бароном фон Кетеном, видно, что дело устава находилось в опытных руках Пальмрота. 9/20 июня 1878 года барон Шернваль-Валлен писал фон Котену: «Мне предстоит только доложить для Высочайшей санкции воинскую повинность, и я надеюсь, что она не встретит препятствия в военном министре, которому надлежит предварительно дать свое заключение». В ноябре (18/30) и декабре 1878 года барон сообщал из Флоренции: «Мне надлежало бы немедленно ехать туда (в Петербург) для доклада военного вопроса (о воин. повин.); но Пальмрот знает это дело так же хорошо, как и я, и я предоставляю ему эту заботу» и потому Шернваль спрашивал Государя, соизволит ли Его Величество повелеть ему вернуться на свой пост, или разрешит остаться на юге, так как «дела под руководством Пальмрота идут так же хорошо, как и под моим». Дело о воинской повинности К. Пальмрот послал в Ливадию, прося позволение или лично доложить, или отложить дело, в виду финансовых и законодательных вопросов, связанных с уставом о воинской повинности. Государь надписал: «Отложить до моего возвращения» (9/21 сентября 1878 г.).

Утверждение устава о воинской повинности состоялось 6 декабря 1878 года, но в силу он должен был войти с 1881 года. Между тем на Балканском полуострове разгорелась уже война, и опасались, что тайная союзница Турции Англия произведет диверсии в Балтийском море, а потому Свеаборг усиленно укрепляли. Нужно было подумать и о вооружении финнов. Оружие предполагалось взять «из запасов артиллерийского ведомства». В 1878 году сделано было представление о сформировании в Финляндии 4-х вербованных стрелковых батальонов. Государь положил резолюции: «Быть по сему». «О времени же формирования дам особое приказание» (10/22 мая и 9 июня 1878 г.). Еще раньше представлены были соображения о постройке финских казарм (9/21 марта 1877 г.). Государь повелел: «Дело это отложить до окончательного разрешения вопроса о новой воинской повинности в Финляндии».

В июле 1879 года в морском министерстве возбужден был вопрос о привлечении финляндцев к военно-морской службе. При этом Его Императорскому Высочеству, генерал-адмиралу, стоявшему во главе морского ведомства, — «угодно было выразить мнение, чтобы финляндскому сенату было поручено сообразить, не представляется ли удобнейшим из числа лиц, поступающих в военную службу на основании закона о всеобщей воинской повинности, отчислить определенное количество, преимущественно из людей берегового населения, для морской службы, с образованием из них флотского экипажа в действующем и резервном составе, а затем относительно приготовления для экипажа офицеров из финляндских уроженцев, учредить при финляндском кадетском корпусе особый курс, из которого воспитанники поступали бы в соответственные высшие классы морского училища в С.-Петербурге». Дело кончилось неожиданно упразднением финского кадрового экипажа, без всякой его замены другим экипажем.

В 1881 году сформированы были первые финские батальоны по уставу о воинской повинности 1878 года. Общая численность всех 8 финских батальонов достигала 5.000 человек. Это дало одному сеймовому депутату (Хеккерту) повод сказать, что войска вводились не для пользы, а для вида. Форма для стрелковых финских батальонов была такая же, как у соответствующих войск империи, но погоны и выпушки — голубого цвета[17].

Ссылаясь на короткий срок службы, на запас и особенно на созыв запаса в военное время, когда некогда будет обучать людей, и на незнание языка, сенат просил разрешения произносить команды в войсках на финском языке. Государь надписал: «Требую, чтобы все команды делались, как это и доселе было, на русском языке» (29 января — 10 февраля 1881 г.). Командующий же войсками граф Адлерберг до такой степени во всем следовал в фарватере сената, что даже в данном случае не возразил против явно несообразного домогательства.

Устав был утвержден. Финляндия много выиграла в политическом отношении, так как ожидалось усиление и возвышение патриотизма среди призванных под знамена. Но предстояло еще установить много новых порядков. На страже местных военно-политических интересов продолжала стоять редакция «Helsingfors Dagblad», руководимая бывшим офицером Лагерборгом. Она неустанно взывала к «конституционному образу мыслей» и внушала работникам милиционной экспедиции сената вести реформы «в финском патриотическом духе, не уступающем ни малейшего места для посторонних (русских) влияний». Газета доказывала, что докладчиком по делам финских войск мог быть только финляндец и ни в каком случае не русский начальник штаба финляндского военного округа. Газета допускала только одно исключение в пользу русской власти над финскими войсками, это подчинение их военному министру Швеции. Далее настаивалось на том, чтобы финские войска были расположены внутри страны. Нюландский батальон предлагалось расположить в Гельсингфорсе, так как в этом городе находится большая часть «государственных учреждений», которые нуждаются в охране военной стражей. До тех пор эта обязанность лежала на русских войсках, занимавших в городе караулы. От этой-то «чужой для них службы» и надлежало освободить их. По мнению газеты, русские войска должны убраться, куда им угодно, а финский экипаж, как вербованный, — расформирован. Иначе говоря, финские войска всеми способами обособлялись и выделялись из состава русской армии, и потому-то в печати столь громко велась речь об особом патриотизме финских военных начальников, а один из ораторов сейма сказал, что новая воинская повинность даст массу инструкторов для народа.

Русские, отдававшие себе отчет о происходившем вокруг их военно-организационном движении, обеспокоились настойчивым стремлением финляндцев к новой цели, понимая, что при благодушном отношении наших правящих сфер к Финляндии и полной беспечности и непонимании дела генерал-губернатором, обособленность финских войск могла повести к таким неудобствам, которые со временем в состоянии были создать для России политические затруднения и, во всяком случае, тяжело отозваться на отношениях финляндских войск к русской армии. «И теперь уже, — писал весьма сдержанный корреспондент «С.-Петербургских Ведомостей» (1879, 11 янв., № 11), — при существовании всего только двух военных финских частей в городе, — финского стрелкового батальона и кадрового экипажа, — незаметно никакого общего товарищеского духа, не говорю уже между солдатами, но и между офицерами русских войск и финских. А эти качества в военном деле не последняя вещь. Военные финны держат себя совершенно особняком и свысока относятся к русским военным».

Побуждаемые желанием создать для себя отдельную армию, финляндцы (в июле 1880 г.) хлопотали о созыве комиссии, с целью обсуждения вопроса по сформированию особой финской артиллерии. Однако на означенное ходатайство Высочайшего разрешения не последовало, и «самое возбуждение вопроса о формировании артиллерии для помянутых войск было отклонено». В артиллерии финляндцам отказали, но вскоре русское правительство, никогда не отличавшееся последовательностью в финляндской политике, предложило им сформировать свой кавалерийский полк.

Когда Финляндия, в силу манифеста 4 апреля (н. ст.) 1860 года, получила право на собственную монетную единицу, то историк этого периода пояснял достигнутый успех, не только как признание финляндской обособленности по отношению к России, но так же, как первый шаг, сделанный в том предположении, чтобы при будущих удобных обстоятельствах произведены были остальные шаги в том же направлении. Последовательные финляндцы этого не забыли и при новом подходящем случае двинулись далее по пути финансового обособления.

До 1870 года серебряная денежная единица не вызывала в Финляндии никаких возражений. Но вслед засим, особенно в 1874 и 1875 годах, обнаружилось падение ценности серебра на денежном мировом рынке и многие из тех государств, с которыми Финляндия вела торговлю, перешли к золотой валюте. Быстрые и значительные колебания курса, а также увеличение платежей по займам причинили финляндскому банку и финляндской казне значительные убытки. Сеймовые уполномоченные банка, опираясь на это обстоятельство, возбудили (в начале 1876 г.) ходатайство о том, чтобы впредь в Финляндии основой монетной системы служило золото, а не серебро. Министр статс-секретарь Шернваль-Валлен при первом же докладе поверг дело на Высочайшее благовоззрение. Государь ответил, что такая мера по отношению к Финляндии может быть принята только тогда, когда остальная Россия перейдет к золоту. Сенат оставил поэтому представление уполномоченных банка без рассмотрения.

Финляндцы сознали, что поторопились и потому стали обдумывать, как исправить оплошность. При статс-секретариате Пальмрот и Форсман подосадовали на Шернваля и решено было просить об учреждении особой комиссии для предварительного рассмотрения дела. Не в тон политическим дельцам попал также исправлявший должность генерал-губернатора Индрениус. Сообщая министру статс-секретарю о том, что ответ Государя передан сенату и там заслушан, генерал добавил, что «вопрос о введении в Финляндии золота монетным основанием не возбуждает в крае особенного общего интереса; только в газетах появлялись по временам о том рассуждения, равно и в торговом сословии, которые по-видимому начинают утихать». Ответ Индрениуса был доложен Его Величеству Шернваль-Валленом и, тем не менее, «Государю Императору благоугодно было разрешить сенату назначить особую комиссию для рассмотрения изложенного вопроса, а затем войти по оному с представлением обыкновенным порядком».

Дело было поднято с откоса и поставлено на рельсы и далее оно покатилось уже беспрепятственно. Несмотря на летнее время, вопрос рассмотрели в комиссии и стали просить о передаче его земским чинам. Комиссия остановилась на необходимости перехода от серебра к золоту, как единственному мерилу ценностей и единственному средству изменения тяжелого положения края. Вместе с этим предложено было приравнять «главную монету страны» к одной из иностранных монет, дабы не вводить на всемирный рынок неизвестной единицы. Выбор пал на французский франк. Очевидно, что члены комиссии смотрели на Финляндию, как на отдельное государство, которому предстояло вести торговлю «с иноземными странами». Сенат, невзирая на то, что постановлением 8 ноября 1865 года металлический рубль оставлен законной монетой, дополнил проект комиссии ходатайством об исключении этого рубля из обращения в Финляндии. Это положение особенно развивал сенатор Моландер.

Вопрос направили в министерство финансов. Рейтерн (14 августа) признал, что золото упрочит экономическое положение Финляндии, но в то же время, открыто и определенно не решился высказаться за изгнание русского рубля, т. е. за отнятие у него значения законного платежного знака, в виду Высочайшего постановления (8 ноября 1865 г.), которым этот рубль установлен законодействительной монетой и общей монетой государства, так как серебряная марка составляла лишь подразделение его и соответствовала одной четверти рубля. Тогда к Рейтерну отправился сенатор Моландер и между ними произошел такой примерно разговор: «Вед вы желаете иметь золотую монету»? — спросил министр. — «Да», — ответил сенатор. — «В таком случае оставьте пока серебряный рубль, а впоследствии, когда будет у вас золотая монета, можете представить о неудобствах серебряного рубля и отменить его в результате форс-мажорных обстоятельств». Финляндцы, конечно, поступили так, как научил их русский министр, почему в журнале комитета финляндских дел значилось: «Что касается вопроса об исключении из обращения серебряного рубля, то комитет решил, в виду отзыва министра финансов, об означенной мере впредь до времени совершенно не представлять».

Генерал-губернатор граф Адлерберг подтвердил наличность обстоятельств, приведенных сенатом в пользу необходимости введения в крае золотой единицы и находил желательным, — в виде дополнения к прежним положениям о чеканке в Финляндии особенной серебряной монеты и выпуске особых кредитных билетов, — разрешение чеканки и золота, так как наличные запасы этого металла вполне обеспечивают осуществление такого предположения, «Быть по сему, — гласила царская резолюция, начертанная 1 — 13 сентября 1876 года в Ливадии, — но с тем, чтобы проект о введении в Финляндии золотой монетной единицы был, предварительно Моего утверждения, рассмотрен в Комитете Финансов».

В резолюции Государя не упоминается о передаче дела сейму, но так как в представлении сената и в журнале комитета финляндских дел говорится о передаче вопроса земским чинам, то утверждение Государем сего журнала было понято, как одобрение всего в нем изложенного, а в том числе и Его согласие на передачу проекта земским чинам. На таком шатком основании вопрос о монетной системе впервые был направлен в сейм, между тем как вся прежняя монетная реформа проведена была без выслушания голоса о ней земских чинов. Сами финляндцы не знали, необходимо ли и полезно ли участие в сем деле сеймовых депутатов. В газетах по этим вопросам высказывались разные мнения. Передача сейму вопроса о монетной системе состоялась в силу §§ 40 и 44 формы правления 1772 года. Несколько раньше в газетах возникла полемика, в которой принял участие еще Лангеншёльд, о праве правительства производить заем без участия земских чинов. Все это свидетельствует о той неопределенности, которая господствовала в умах финляндских деятелей по столь существенному делу, каким являются законы о финансах края.

В комитете финансов вопрос был решен очень просто и быстро. В записке, при которой дело вносилось в этот комитет, министр Рейтерн не коснулся даже вопроса о том, не разрывается ли проектом финляндцев о золотой валюте последняя связь с русской монетной системой, основанной на серебре. Представитель России об этом не заботился. Его более занимали интересы Финляндии. Чтобы охранить их, он вновь предостерегал упорных финляндцев до поры до времени не упоминать вовсе о совершенной отмене обращения серебряного рубля. Со слов одного из участников заседания комитета финансов — товарища министра статс-секретаря Пальмрота — известно, что после оглашения доклада и чтения соображений министра финансов только государственный контролер Грейг заметил: «Если Финляндия желает иметь золотую монету, то пусть вместо серебряного рубля примет русский полуимпериал». На это Даманский возразил, что полуимпериал есть монета неудобная и неприменимая в международных отношениях. Другие члены — Абаза, Заблонский и Моландер — а также председатель комитета — Вел. Кн. Константин Николаевич согласились с Вентерном и дело было окончено».

Император Александр II оставался последовательным: ни одной важной реформы в Финляндии он не хотел производить без заключения соответствующих министров империи. Так действовал Он и в финансовых делах. Когда проектировалось учреждение в Петербурге конторы финляндского банка, Государь повелел запросить министра финансов (29 июля — 10 августа 1858 г.). Когда поднят был вопрос (уже в 1874 г.) об изменении правил выпуска билетов финляндского банка, Государь настаивал: «Спросить предварительно мнение министра финансов» (23 февраля — 7 марта 1874 г.). К сожалению, министр финансов не проявил никакого старания согласовать требования империи с интересами её окраин и заботы Государя не встретили отзвука в сердце лифляндца Михаила Христофоровича Рейтерна, который, принадлежа к либеральному лагерю, сообразно с этим относился к политическим вопросам: польскому, прибалтийскому и финляндскому.

5 апреля 1877 года министр финансов уведомил генерал-губернатора, графа Адлерберга, о том, что, согласно Высочайше утвержденному журналу комитета финансов, можно дать дальнейший ход предложениям сейму, но с тем, чтобы в них не упоминалось о совершенном прекращении обязательного хождения в Финляндии русской серебряной полнопробной монеты.

Чинам сейма были представлены правительственные предложения:

1) о введении в Финляндии золотой монетной единицы и

2) о ценности русского серебра в Финляндии.

Первое предложение заключает в себе следующие главнейшие пункты: в Финляндии вводится золотая монетная единица, вместо существующей серебряной. В Финляндии серебро будет служить разменной монетой. Все обязательства по контрактам должны быть уплачиваемы золотом, исключая суммы менее десяти марок. При уплатах же в казну и размене в финляндском банке, серебро будет приниматься в неограниченном количестве. С 1 января 1878 года, все счеты должны вестись на золото. Русский рубль, а равно русское серебро 84-й пробы, будут служить наравне с финляндским серебром, разменной монетой. Эти высочайшие предложения были приняты на сейме (1877 — 1878 г.) без возражений и изменений.

Государь в это время находился на театре военных действий. Доклады Ему посылались, в главную квартиру армии — в Зимницу на Дунае и затем в Белую. Туда же отправлен был отзыв земских чинов о введении в Финляндии золотой монеты. Государь поставил на общем докладе знак (читал?). Итак, в далекой Болгарии, на биваке в Белой 11 — 23 июля 1877 года Государь утвердил закон о золотой монете Финляндии. Одновременно было издано постановление о том, что казенные кассы обязаны брать при платежах не более 2 р, 50 к. русской серебряной монетой!

«Так заканчивалась, — писал К. Ф. Ордин, — одна из печальных страниц нашей истории», и Финляндия добилась полного обособления своей денежной системы от имперской.

В свое время Рокасовский напоминал о необходимости сохранения тесной финансовой связи Финляндии с Россией. Даже Снелльман признавал справедливость требований единства монетной системы в пределах империи. Но все это забылось или оставалось неизвестным нерадивому к русским интересам генерал-губернатору графу Адлербергу: марку приравняли к франку, и монетное единство в пределах империи было совершенно уничтожено. «Замечательно то, — как передает Снелльман, — что щекотливый вопрос о монетной реформе более поддерживали русские власти, чем те лица, которые стояли ближе к Финляндии». Из русских руку помощи охотно протянули финляндцам председатель государственного совета и комитета финансов Великий Князь Константин Николаевич, финляндский генерал-губернатор, министр финансов статс-секретарь Рейтерн и статс-секретарь Валуев, коим финляндцы и выражали свою признательность[18].

Земские чины 1878 года, по предложению проф. Монтгомери, возбудили ходатайство о сокращении межсеймовых периодов. Когда по этому вопросу запросили мнение сената, голоса разделились: меньшинство полагало поддержать сейм, большинство же основательно усмотрело, что новый сеймовый устав применялся столь непродолжительное время, что опыт не дает для ходатайства никаких серьезных оснований. При этом приняли во внимание, что крестьянское сословие высказалось против частых созывов дорого стоящих сеймов. Генерал-губернатор также не был склонен к удовлетворению ходатайства и просил «отказать в изложенной петиции». Комитет финляндских дел (2 марта 1879 г.) присоединился к большинству сената, подкрепленному начальником края.

Но этим роль комитета в данном случае не окончилась. С Высочайшего разрешения, председатель комитета, барон Шернваль-Валлен, предложил членам его рассмотреть вопрос о том, не окажется ли возможным иным образом достигнуть упрощение производства дел на сейме. Комитет испросил, тем не менее, Высочайшее разрешение представить на благоусмотрение Его Величества свои соображения по столь важному вопросу. Соизволение Государя последовало 22 марта — 3 апреля 1879 года. Сам ли Государь возбудил вопрос об этом поручении, или барон Шернваль сделал это ловкое предложение — неизвестно, но комитет признал необходимым себя оградить Высочайшим повелением. Так возникло крайне -серьезное дело о даровании сейму законодательной инициативы.

При обсуждении в комитете вопроса о праве моций единогласия не было достигнуто. Но заседания велись тайно, без протокола, в виду секретности дела, и потому особое мнение одного члена комитета не было отмечено и барону Шернвалю не представляло труда скрыть это обстоятельство от Монарха. Впоследствии же, когда (в 1884 г.) вопрос перестал быть секретным, все прежние бумаги были подшиты к делу, кроме особого письменного мнения члена комитета, которое исчезло бесследно.

Это особое мнение сводилось к следующему: причину сложности сеймового производства надо искать, во 1-х, в четырехкамерной системе сейма и, во 2-х, в тех двух языках, которые употребляются в его делах. Право законодательной инициативы очень мало способно упростить и ускорить делопроизводство, а между тем, судя по деятельности сейма, можно ожидать представления таких проектов, которые до сих пор отклонялись правительством, например, о рассмотрении бюджета, о высшем суде, о судебном контроле сейма, о свободе печати, о кодификации основных законов, о контроле таможенных сборов, о консульском представительстве, о национальном флаге и о разных политических вопросах. По сим соображениям член комитета охотнее склонялся к более частым созывам сейма, чем к предоставлению земским чинам права моций.

От имени комитета последовала докладная записка на французском языке, в которой испрашивалось для сейма право инициативы. «О разногласии в комитете ни слова не упомянуто и особого мнения будто не существовало», — читаем в записках современника. Государь надписал: «Я желал бы знать мнение князя Урусова об этом».

Второе отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии, начальником которого состоял князь С. Н. Урусов, не замедлило (22 января 1880 г., № 53), конечно, ответом, который сводился к согласию с мнением комитета. Здесь необходима маленькая подробность. Финляндец Брун (будущий министр статс-секретарь) состоял в это время товарищем князя Урусова и, после соглашения с Пальмротом (товарищем Шернваля), вероятно составил ответ второго отделения.

Одновременно статс-секретариат вел конфиденциальную переписку по тому же делу с генерал-губернатором. Граф Адлерберг (9 февраля 1880 г.), отношения которого к барону Шернвалю тогда испортились, заявил: «Несмотря на то, что я знаю все достойные уважения стороны финского народа и сочувствую исполнению всех его желаний, и в то же время, не касаясь впечатления, которое могут произвести в империи нововведения, дающие великому княжеству право моций, я осмеливаюсь однако заметить, что утверждение этого права за Финляндией может отозваться неблагоприятно в России, особенно в данный момент, когда некоторые умы возбуждены и могут в нем обрести повод к ропоту, глядя на Финляндию, которая получает новое и значительное право сейма, тогда как Россия никаким представительным правлением не пользуется». Далее в письме графа Адлерберга идет ссылка на барона Норденстама и барона Шультена (бывшего вице-председателя сената), а также профессора Пальмена, из которых первые двое «совершенно отказались от мысли предоставления права моций сейму», а третий, — на вопрос генерал-губернатора, почему сейм так настойчиво добивается права моций, не приобретая в сущности никаких преимуществ, — ответил: «это более вопрос самолюбия, чем правительственного значения; это ставит их страну в положение других представительных правлений и человек, предлагающий закон, хвастается потом получением на него согласия Императора и сейма»... После сего последовала Высочайшая резолюция: «Отложить до более удобного времени» (февраль 1880 г.).

Не прошло и трех полных месяцев, как барон Шернваль-Валлен вновь пишет (3 мая 1880 г.) графу Адлербергу: «Вашему Сиятельству во всякое время в точности известны те обстоятельства, по которым со стороны финляндского управления может оказаться целесообразным вновь повергнуть изложенный вопрос на Высочайшее Его Величества заключение». Министр статс-секретарь убедился, что на сейме существует партия, «стремящаяся к расширению прав земских чинов»; но в то же время он держится воззрения, что почин в дополнении или изменении законов должен принадлежать Монарху. «Применяя это соображение к вопросу о даровании сейму права предложений (motionsrätt), продолжал Шернваль, я полагаю, что своевременное предоставление сейму помянутого права, по личному соизволению нашего возлюбленного Монарха, произвело бы во всем крае в высшей степени благоприятное впечатление, как новое доказательство доверия Его Императорского Величества к Его верноподданному и преданному финскому народу. Нельзя также упустить из вида, что таковая новая милость именно в то время, когда правительство требует от сеймовых сословий новых крайне ощутительных жертв на содержание войска, без сомнения, побудило бы их со своей стороны с готовностью принять на себя требуемые жертвы».

Граф Адлерберг ответил уклончиво: против дарования сейму права моций он ничего не имел, но взять на себя почин представления вопроса Его Величеству отказался (13 — 21 мая 1880 г.). На этом остановилось движение вопроса в царствование Императора Александра II.

XII. Политическая жизнь края

На первых сеймах партий в политическом смысле не было вследствие того, что самостоятельная политическая жизнь, с созывами земских чинов, едва зачиналась в пределах Финляндии. Но вскоре же стали сказываться обстоятельства, которые должны были разграничить группы общественных деятелей. Одни проявили нетерпеливость в проведении реформ, другие недоверчиво встречали всякое нововведение; первые крепко держались скандинавской культуры и шведского языка, вторые находили несправедливым пренебрежение к языку главной массы края. Во время прений по вопросу о периодичности сеймов (в 1863 г.) одни депутаты усомнились в самом праве сейма петиционировать по такому предмету. Это обстоятельство также содействовало образованию двух противоположных партий. Таким образом во взглядах одних депутатов стало выдвигаться консервативное направление, а в других, особенно среди дворянского сословия, возобладали либеральные стремления. Наконец, вопрос о языках, «сводившийся к предоставлению финскому языку в общественной жизни места, соответствующего племенному составу населения», послужил главнейшим поводом и основанием к созданию двух партий. «Спор о языках — говорит г. Немо — есть нечто большее, нежели простая борьба национальностей: это есть классовый спор двух различных слоев общества. Обстоятельства, влиявшие на развитие нашей национальности, сложились у нас так, что работа в пользу финского населения и его прав была вместе с тем работой в пользу народа. Фенноманские стремления направлялись не против говорящего по-шведски простонародья, а против говорящего по-шведски образованного сословия. Наоборот: ревнители шведского языка и шведской культуры имели, прежде всего, в виду защиту старинных прав именно этого образованного класса».

Первое зерно фенноманской партии было посажено в начале тридцатых годов, когда Элиас Лённрот. положил основание «Финскому литературному обществу», из которого впоследствии вышли главные вожди фенноманов — И. В. Снелльман и Ирье-Коскинен. Около того же времени (1839) приват-доцент Арвидссон высказал ту основную мысль, которая до сих пор считается первой заповедью фенноманского политического катехизиса: «Если финны желают когда-либо выступить, как самостоятельная нация, то они должны, прежде всего, отделиться от материнской земли (moderslandet), т. е. Швеции, с которой они чересчур близко связаны любовью и мыслями, чтобы получить возможность думать на свой лад». Новый толчок финскому делу был дан общим национальным движением сороковых годов. Когда закипела политическая жизнь в Финляндии, фенноманы вскоре встретились уже лицом к лицу со своими будущими противниками — шведо(-свеко)манами и викингами, — и под их постоянным натиском фенноманская партия продолжает расти и крепнуть вплоть до наших дней. Местный сенат, руководимый викингами, притеснял все финское; издано было, например, постановление, в силу которого на финском языке разрешено было печатать только книги религиозного характера и по земледелию, причем к первой категории отнесены были исключительно Библия, Катехизис и Псалтирь. Тогда же сенат подумал закрыть финский нормальный лицей в Гельсингфорсе. Стоявший в то время во главе школьного управления барон Котен, говорил, что считает финские классические гимназии совершенно лишними, — довольно с финнов и реальных школ. Профессор Форсман (Ирье-Коскинен) по суду подвергся ответственности за резкую статью (в «Suometar» 1865, № 186) о введении финского языка в суде и администрации. Подобные притеснения чиновно-барской партии вызывали протесты. И вообще требование справедливости побудило многих вступить в лагерь фенноманов, сильный и привлекательный идейной стороной своего движения.

Под воздействием немецкой литературы либерализм стал осуждаться фенноманами, как «преодолеваемое направление времени». Ясно вырисовалась партия, ставившая себе целью победу финского языка, право включение его в законодательство, администрацию, преподавания, общество и во все социальные и гражданские отношения края. Организовавшаяся политическая партия называла себя «национальной», но стала она общеизвестной под кличкой «фенноманов» или фенноманов, которую ей дали противники.

Во главе фенноманского движения стал Иоганн Вильгельм Снелльман. Он явился не только руководителем партии, по одним из виднейших деятелей целой эпохи, обнимающей шести- и семидесятые годы. Жизнь таких людей, как Снелльман, во многих отношениях есть история современного им общества. Без учения Снелльмана многое останется непонятным в программе финской партии. Он поражает своей разносторонностью и кипучей деятельностью. Это типичный свободолюбивый и решительный эстерботниец, которого не смогли сломить никакие неблагоприятные обстоятельства. Он родился на корабле, начал учиться в народной школе, окончил курс наук в германском университете, сидел за прилавком торговой конторы и достиг звания сенатора. «Сам он сделал свою голову», сам он проложил себе путь в высшие административные сферы. Он родился 12 мая 1806 года. Был ректором лицея (гимназия) в Куопио. Став во главе фенноманской партии, он сделал (в 1844 г.) её органом свой журнал «Сайма», задача которой сводилась к возрождению финской национальности. Успех «Саймы», уделявшей много места вопросам народного благосостояния, превзошел ожидания. Воспитательное значение статей Снелльмана было громадно, они будили общественную мысль, вносили жизнь в сонную атмосферу финской журналистики, высмеивали чиновно-буржуазное самодовольство тогдашних финляндцев. Статьи Снелльмана с определенным направлением, с живым разнообразным содержанием, талантливо составленные, не в пример статьям «семи спящих братьев», как Снелльман, в насмешку, называл семь издававшихся тогда в Финляндии газет. Публицистическая деятельность Снелльмана оставила глубокий след в финской жизни.

В 1846 году Снелльман основал, вместе с Лённротом, другой журнал «Litteraturbladet», в котором проводил те же идеи. В 1855 году, он занял кафедру философии в Гельсингфорсском университете. Назначенный вскоре после того сенатором, он явился жарким защитником многих реформ.

Слово его имело громадное значение и до самой кончины своей он оставался предводителем фенноманской партии, выработавшей, под его руководством, либеральную программу, которая отчасти уже осуществлена. Снелльман — это громкий призыв к истинному патриотизму, так как он не упускал случая напомнить образованному классу его обязанности перед родиной. Главнейшие мысли, которые разновременно были высказаны Снелльманом, устанавливали, что шведская культура коснулась лишь так называемого образованного класса, состоящего из чиновников, пасторов, немногочисленного дворянства и, наконец, торгового и промышленного класса; главная же масса населения — «земледельцы» — оставалась почти вне шведского культурного влияния. Образованное сословие не только по языку, но и по вкусам, привычкам, по всем своим симпатиям было в значительной степени шведским. На Финляндию оно смотрело, как на часть Швеции, насильственно от неё оторванную. «Вековая зависимость — писал Снелльман — привела к тому, что в Финляндии нет патриотизма; между образованным классом и народом лежит пропасть: первый не сознает потребности поднять народ до себя, а в народе нет сознания своего достоинства... Правда, со шведских времен у пас образовалось нечто в роде умственной аристократии, но эта аристократия чисто бюрократическая... Мы финны многочисленны; нам необходимо восполнить нашу численную слабость широким распространением просвещения»... В этих словах заключалась программа будущей деятельности Снелльмана и его единомышленников: они призывали интеллигенцию к сближению с народом и к культурному на него воздействию.

В 1863 г. появилась статья Снелльмана «О гражданской и политической свободе», в которой он возвращался к мысли Арвидссона о необходимости порвать тесную связь с Швецией (moderslandet). По мысли Снелльмана, до 1809 г. не могло быть и речи о специальных финских интересах. Лишь после присоединения к России создались в крае сельское хозяйство, промышленность, наука, литература и искусство со своей особой финской окраской, т. е. началось развитие финского народного самосознания.

В капитальном философском сочинении «Учение о государстве» Снелльмана проводится мысль, что человек получает наивысшее нравственное удовлетворение в общественной деятельности. Субъективной нормой этой деятельности служит патриотизм, а объективной — дух национальности; работая для своей национальности, человек работает и для всего человечества. Нет сомнения, что, говоря так, Снелльман имел в виду родину.

«Моя миссия — писал он, — будить от смертного сна финский народ, положенный уже в гроб». И он будил его, «как колокол на башне вечевой». В Финляндии «политика находилась в зимней спячке, цензура положила свою тяжелую руку на литературу, а национальный дух едва проявлял себя». Вообще на страну «троглодитов» (как он называл тогда Финляндию) Снелльман смотрел не без пессимизма.

Финский язык был слишком еще мало обработан и распространен среди образованного класса, почему Снелльман вынужден был писать по-шведски. В финском литературном обществе прения велись до 1850 года также на шведском языке. Одно духовенство в силу практической необходимости, обращалось к народу на понятном ему языке. Не без основания, поэтому, Снелльман говорил, что «нельзя воспитать народ политически, пока в школах и судах господствует чуждый ему язык». Отсюда ясно, что боевым конем Снелльмана сделался вопрос о финском языке и национальном образовании. И то, и другое им отстаивалось с большой эрудицией, энергией и теплотой. Он утверждал, между прочим, что в Финляндии мало читают, потому что пишут не на родном языке. «Образованный класс, благодаря своему шведскому языку, являлся чужим в стране», а это в свою очередь вело к тому, что вся образованность стояла не на национальной основе. Литература — вытверженный урок; образование — произведенный заем. Далее, он настаивал на том, что необходимо финский язык ввести в школу и сделать его официальным, так как он «есть отражение духа финского народа». По мнению умеренных, политическое положение страны требовало, чтобы шведский язык сохранил свое место рядом с финским. Снелльман не сдавался и указывал, что, при господстве шведского языка, в Финляндии нет возможности провести образование вглубь и вширь народа, почему политическому существованию и значению этого народа неизбежно грозит опасность.

Сильную поддержку в борьбе за финские начала Снелльман встретил в генерал-губернаторе графе Берге, который говорил, пародируя известное изречение Вольтера: «Если бы фенномании не было, ее надо было бы выдумать[19]».

Обыкновенно шведоманы козыряли тем доводом, что финны обязаны скандинавам и своей азбукой, и своим евангелием. Снелльман, в свою очередь, заявлял, что «шведы любят в финнах только свою славу» и финнам, чтобы не быть бледной тенью шведов, следует эмансипироваться от скандинавизма.

Если свести к кратким положениям все то главнейшее, что разновременно было высказано представителями фенноманов, то получится следующее: они желают приобщить народную массу к европейской культуре, чтобы таким образом увеличить производительные силы края, как в материальном, так и в духовном отношении. Для этого они хотят сделать язык народа языком литературы, образования и администрации. Народ — по их воззрениям — должен быть движим одним чувством, почему нужен один язык, доступный всем. Фенноманы стремятся создать образованный класс, который бы говорил по-фински. Образование не должно быть монополией высшего класса, и для того, чтобы оно проникло в низшие классы, необходимо признание того языка, на котором говорит народ. Господство одного языка и притом еще языка меньшей части населения Финляндии, т. е. шведского, вопиющая несправедливость и тормоз в деле развития народа. Такая несправедливость по отношению к языку главного населения края опасна также и для политического существования Финляндии: если народ не участвует в устроении общества, он делается равнодушным к будущей судьбе своей родины. Финский народ до тех пор не в состоянии будет выполнить своей исторической задачи, пока язык большинства не станет языком образованного класса; до тех же пор не будет также сознания общности интересов. В малых странах надо поставить дело так, чтобы кандидаты на высшие посты могли вербоваться отовсюду. В Финляндии же большинство служилого сословия — шведы, администрация направляется шведами, законодательные работы заготовляются по-шведски, правосудие отправляется преимущественно судьями из шведов — и все администраторы, законодатели и судьи остаются чуждыми массе народа, почему сильно страдает сознание финляндского единства. Извне могут нахлынуть разные бедствия, тогда, при явной розни, отпор будет оказан недостаточно дружный и сильный. Будущность Финляндии требует единой народной культуры. Следовательно, шведский язык необходимо отодвинуть на второй план. Фенноманы свято чтут завет Арвидссона, который сказал: «Мы не шведы, русскими мы не желаем быть, а потому будем финнами». К этому впоследствии добавили народную поговорку: в Финляндии должен быть один язык — одна душа.

Фенноманы не отвергают благодетельности шведского культурного влияния, но находят, что шведское влияние неизбежно. будет уменьшаться, так как политическое положение страны изменилось, а отдаленность Финляндии от культурных центров не имеет в наше время такого значения, как в XVIII веке. Фенноманы понимают, что им нельзя пока еще обойтись без шведского языка. На шведском языке писали лучшие поэты Финляндии; до сих пор еще местная шведская литература относительно богаче финской.

Главные деятели и ораторы первых сеймов, которые составили затем ядро шведской партии, как-то К. Г. фон Эссен, его двоюродный брат Иоганн Август фон Эссен — публицист, земледелец, а в последствии губернатор, профессор, а потом епископ Ф. Л. Шауман, настоятель прихода в Педерсёре Генрих Гейкель (Heikel), Генрих Боргстрём младший, Эрнст Линдер, Роберт Монтгомери, Г. Бьёркенгейм, гвардейский офицер Роберт Лагерборг и кроме того многие чиновники, помещики, университетские преподаватели, а главным образом дворяне и горожане — все они являлись первоначально горячими защитниками либерализма. Но в строгом смысле эта либеральная фракция не составляла какой-либо партии. У неё не было ни руководителя, ни определенной программы, и выступление её на тогдашних сеймах не характеризуется никаким систематическим поведением. Их объединила лишь общая либеральная тенденция. Их воззрения часто появлялись заранее в газете Августа Шаумана «Helsingfors Tidningar», но собственным их органом был «Helsingfors Dagblad», ответственным редактором которого сначала состоял издатель-финансист О. Г. Френкель, а деятельными сотрудниками: юрист Эдв. Берг, доцент эстетики К. Г. Эстландер, магистр А. X. Чюдениус — национал-эконом, Т. Сёдергольм и Г. Лагерборг, который вскоре принял на себя редакторство.

Многие воззрения Снелльмана, в сущности, были близки к воззрениям «либералов».

В области периодической печати на защиту шведских культурных интересов «от нападений односторонней расовой политики и политики языка», первой в конце семидесятых годов выступила газета «Vikingen». Эта публицистическая затея получила некоторое историческое значение, потому что она представляла из себя знамя, вокруг которого борцы за интересы шведского языка стали группироваться в политическую партию «партию викингов» («Vikingapartiet»). Подробно ей впоследствии либеральная партия по своему публицистическому органу стала называться «партией Дагблада» (Dagbladspartiet). Газеты «Uusi Suometar» и «Morgonbladet» спорили со шведской бюрократией, которая неприязненно относилась к правам финского языка. «Vikingen» сражался против преобладающей силы «чудской расы» («tjudiska» rasen), которая угрожала свергнуть в море поселившихся в Финляндии «шведских колонистов». «Dagbladet» более или менее принимала участие в упомянутых вопросах, но самого опасного врага она усматривала в ультра-русской партии, стремившейся, по её определению, к ассимиляции и правительственным основам абсолютистского характера, а потому ненавидела «петербургские пути» и обходы.

Из «слияния либералов» с крайними представителями шведского элемента «викингами» образовалась политическая партия шведоманов, партия бюрократическая. Шведоманы неохотно признают, что их дело есть классовое дело; они любят надевать доспехи «рыцарей духа». На шведоманской стороне стоит дворянство, более зажиточная буржуазия и чиновничество. Главнейшие отличие либералов от «викингов» заключались в том, что первые были вообще уступчивее в вопросе о языках и не думали об агитации среди шведского населения. Викинги вздумали, — по выражению одного из своих ораторов, — бороться с финским национализмом — национализмом же, но только шведским. Для этого им необходимо было привлечь на свою сторону шведскую часть населения страны. Политические убеждения либералов страдали некоторой неопределенностью. Партия эта состояла, главным образом, из либерально настроенных людей, преклонявшихся пред блеском шведской культуры, но готовых уступить и «справедливым» требованиям фенноманов.

Либеральная партия, собственно, никогда не имела какой-либо организации. С самого начала она была оппозиционной группой. Только 5 декабря (н. ст.) 1880 г. разослана была при газете «Helsingfors Dagblad» программа шведской партии следующего содержания: Финляндия в течение 500 лет была соучастницей правового порядка, основами которого исстари являлись законная свобода, ограниченная королевская власть, народная воля в законодательстве и в деле обложения податей. Правовой порядок временами колебался революциями и приостанавливался реакциями, но все-таки до наших дней сохранился, как лучшая сила в современном общественном строе. Таковую основу не следует бросать. «Мы желаем крепче и основательнее провести конституционную систему в нашей стране. Такое желание, без сомнения, питает каждый, кто сознает глубокое жизненное значение политической свободы. Но государственный строй, который обозначается указанным общим выражением, обнимает целую серию правовых форм и учреждений.

Главнейшие меры для достижения своих целей шведоманы усматривали в следующем:

1) созыв сейма через два, самое большое через три года и право моций для сейма.

2) Законодательство о свободе печати.

3) Расширение власти сейма в области государственного хозяйства в такой мере, чтоб вся изменяющаяся часть расходного бюджета стала в зависимости от решения земских чинов, и чтобы никакое обложение податями не могло быть устанавливаемо одним правительством.

4) Точнейшее определение и ограничение так называемой административной законодательной власти.

5) Преобразование правительственных учреждений в таком направлении, чтоб возможно было достигнуть более целесообразной организации для законодательства и правительственной деятельности в высшей инстанции. Вместе с тем упрощение и децентрализация в механизме управления.

6) Более ясное установление униального положения Финляндии относительно России.

Две первые реформы могут быть установлены посредством специальных законов. Остальные едва ли иначе, как путем пересмотра формы правления и акта соединения и безопасности.

Либеральная партия сознает, — писала она в своем воззвании — программе, — что справедливость и государственная мудрость подсказывают необходимость учредить и субсидировать требуемое число лицеев с финским языком преподавания. Оба языка должны быть равноправны в стране не только в школах, но и в государственной жизни. Шведский язык, понимаемый в скандинавских землях, способствует взаимной связи с жизнью Запада, а также тому, что Финляндия непосредственно в состоянии следить и пользоваться приобретениями культурной жизни упомянутых стран. Отечество и финский народ составляют одно нераздельное целое, не смотря на два языка. В политической или в литературной деятельности можно пользоваться тем или другим способом выражения; но предмет, цель этой деятельности, все-таки благо и преуспеяние всей страны, всего народа. Шведский и финский языки должны параллельно употребляться в стране, и каждый, желающий посвятить себя общественной деятельности, обязан изучить, кроме родного языка, и другой туземный язык. Поэтому в программу (шведоманов) само собой входит установление употребления финского языка в суде и учреждениях, согласно справедливым желаниям и нуждам населения, говорящего по-фински.

Так как шведоманы и фенноманы всегда одинаково дорожили политическими правами Финляндии, то на практике между ними в этом отношении существенной разницы не было. Силой обстоятельств таким образом на первом месте шведоманской программы стала защита шведского языка и шведской национальности. Шведоманы говорили, что их язык, их национальность столь же дороги им, как фенноманам финский язык и финская национальность, и что они не хотят поступиться своей национальностью во имя отвлеченного принципа, выдуманного фенноманами: «один народ, один язык» (yksi mieli, yksi kieli).

Шведская партия потому еще сильно стояла за свой язык, что исходила из положения: шведская «культура» в Финляндии может быть поддержана и сохранена только при господстве шведского языка. Шведская же культура, в свою очередь, необходима для сохранения свободной Финляндии и для противодействия её обрусению. Миссия шведоманов заключается, следовательно, в том, чтобы, при посредстве скандинавской культуры, оберечь край от славянской волны, грозившей если не поглощением его, то разливом по нему. Шведоманы считали себя представителями европейского либерализма. И действительно, они придерживались либеральных взглядов в европейском смысле, отличались веротерпимостью, сочувствовали расширению прав, горячо отстаивали свободу печати и пр.

В высших правительственных сферах положения шведоманской программы найдены были слишком дерзкими. Говорят, что Император Александр II обратил внимание на то, каким образом цензурные власти могли пропустить подобную программу. Полемика, начатая в местных газетах, по поводу программы, в силу распоряжения цензурного управления, держалась в известных пределах. Из нападающих Снелльман занимал первое место. В одной из своих статей он писал: «Быть или не быть Финляндии зависит от того, займут ли финны то место, которое веками занимал шведский образованный класс, потому что речь идет ни о чем другом, как о старинной пословице: «ôtez vous en que je m’y mette»[20].

Снелльман, критикуя в 1880 году программу шведоманов и сводя с ними счеты о заслугах, оказанных обеими партиями финляндскому отечеству, составил перечень деяний своей партии. Финской партии, — по его словам, — край обязан тем, что уже в сороковых годах вспомнили об «основных законах», что тронная речь при открытии сейма 1863 года оказалась полна конституционных обещаний, что Финляндия получила свою монету и т. д. Следовательно, мы в праве вывести, что в работе по отчуждению края от России финны отнюдь не желали предоставить первенства шведоманам.

В возникшей полемике, партии часто не щадили друг друга. Фенноманы называли своих противников притеснителями, чиновно-барской партией, чужеземцами, которых следует без церемонии выгнать в Швецию. Бывали со стороны фенноманов и грубые выходки, свидетельствующие о крайней национальной нетерпимости. Шведоманы в свою очередь называли финских деятелей хитрыми и честолюбивыми «демагогами», преследующими корыстные цели. Борьба партий неоднократно принимала весьма острый характер. Злоба, обвинения, клевета — все пускалось в ход. Друзья родины с горестью спрашивали себя, к чему приведет эта ожесточенная борьба партий? Имелась даже причина опасаться, что само общество погибнет, разделившись на две, спорящих о власти, национальности.

По мнению финской партии, граф Адлерберг, бесчисленными невидимыми нитями общественной жизни совершенно был опутан шведской бюрократией, которая давала тон в главном городе Финляндии. И. В. Снелльман в графе Адлерберге усматривал недруга, как финского языка, так и своего личного врага. Разлад с графом Адлербергом побудил Снелльмана (1868 года) выйти в отставку. Видя общественные верхи занятыми своими противниками, финская партия усилила свою работу в остальных общественных слоях. Партийная организация укрепилась, и дисциплина доведена была до совершенства. Образовалось множество союзов и обществ частью для содержания финских частных школ, театров и других учреждений, частью для того, чтобы в социальном отношении сделать финский язык господствующим и вообще способствовать целям партии. Образовались, — разоблачает своих политических врагов шведоманский писатель, — также тайные общества, которые трудились над такими целями, которые неудобно было обнаруживать, употребляя способы действия, о которых предоставлено судить будущему. Прибегали к различным приемам, чтобы в Петербурге повлиять на решение по финляндским делам. Прибегали к так называемым «петербургским обходам», пока старания партии посадить в сенат кого-нибудь из своих не увенчались успехом. Вожаки партии достаточно испытали, что бюрократия составляла главнейшую государственную власть в общественном положении страны. Поэтому одним из главнейших пунктов финской программы, имевшей в виду социальный переворот, было замещение влиятельнейших мест в чиновничьей иерархии своими сторонниками. С другой стороны и шведская партия не бездействовала. В высшем сословии шведские начала пустили слишком глубокие корни, чтоб их можно было сразу вырвать силой. Шведский язык имел большие преимущества, как в интеллектуальном, так и в деловом отношениях со скандинавским западом.

Юридическая литература о политическом положении Финляндии в первые годы царствования Императора Александра II была крайне немногочисленной. Она почти ограничивалась книгой Б. Лундаля «Руководство к законам B. К. Финляндского», напечатанной в Гельсингфорсе в 1857 году, учебником профессора Пальмена «Juridisk handbok för medborgerlig bildning» (Юридический справочник по гражданскому праву), также изданным в Гельсингфорсе в 1857 году, и исследованием проф. И. В. Росенборга «Om Riksdagar» (О парламенте) (H-fors, 1857). И Лундаль, и Пальмен одинаково признавали Финляндию «провинцией», присоединенной к России по Фридрихсгамскому мирному договору. Росенборг находил, что «Финляндия и Россия состоят отнюдь не только в личной унии, но что существует действительное реальное соединение». «Я формулирую, — писал он, — соединение России с Финляндией следующим образом: Великое Княжество Финляндское составляет часть Российского государства, неразрывно соединено с Российской империей, но управляется по собственным основным законам». Учебник Пальмена являлся наиболее распространенным, ибо «Финское литературное общество» перевело его на финский язык, как «драгоценное пособие для уяснения финским народным массам правового их положения». За этими книгами следовали столь же немногочисленные политические статьи в периодической печати и, наконец, незначительная полемика между Авг. Шауманом и Снелльманом по вопросу о положении Финляндии. Снелльман несколько путался и колебался в своих выводах. Из статей о бюджете, займах, сеймах и т. п. можно наблюсти стремление местных писателей к установлению финляндской государственности, но к цели они пробирались робко и с большой оглядкой. Когда, например, Пальмен заявил, что Финляндия была уступлена России, как провинция, Снелльман опровергал это мнение, но в заключение нашел нужным прибавить: «Не будем хулить и жаловаться; будем прославлять чудесную милость, которая даровала нам хоть какие-нибудь права; будем благодарить Провидение за то, что нам дано, и воспользуемся фактическим положением для всего доброго, к которому оно нас приводит, будем помнить, что наше состояние есть дело наших собственных рук, а поэтому станем лишь — молчать и ждать».

В 1862 году редакция «Русского Инвалида» издала «Обзор современных конституций», составленный известным тогда профессором А. Лохвицким. Ему же принадлежит в этой книге глава о «Политическом, административном и судебном устройстве Финляндии» (ч. I, стр. 228 — 248). Составитель её, очевидно, пользовался только финляндскими источниками и потому приписал Финляндии несколько более прав, нежели она действительно имела. Так, он находил, что «Финляндия сохранила свою конституцию, свои гражданские и уголовные законы, особое войско, финансы и даже имеет особое консульское представительство в русских портах. Она не имеет с империей ни одного общего учреждения, даже Государственный Совет не распространяет своего действия на Великое Княжество». Главное же положение было формулировано Лохвицким так: «Финляндия не есть страна, находящаяся в личном соединении с Россией, на основании европейских трактатов, как Польша. Она по праву есть провинция, принадлежность России, стоящая вне международного права. Но, тем не менее, автономия её очень велика, более, нежели многих государств, присоединенных на личном начале». Попытка Лохвицкого рассмотреть политическое положение Финляндии в научном освещении является едва ли не единственной с русской стороны за описываемое время. Все остальные статьи, касавшиеся того же вопроса, носили публицистический характер. К книге был приложен перевод статьи Снелльмана, основная мысль которой сводилась к тому, что в Финляндии нельзя устанавливать новых налогов без участия сейма.

На заседаниях первого сейма депутатам пришлось коснуться таких вопросов, которые побудили их обнаружить свое политическое credo. Либералы заговорили в таком тоне, что московский патриот и публицист М. Катков вынужден был дать им урок некоторого почтения к России. Но теперь финляндцы имели уже народное представительство, они выслушали речь Монарха, полную конституционных обещаний, и потому держались в вопросе о финляндской государственности столь определенного направления, какого долго после того не видно было в их печати. Взгляды Лохвицкого успели устареть и политическим деятелям после сейма 1863 года они казались уже крупной ересью.

Особой резкостью тона и категоричностью своих положений отличались статьи «Helsingfors Dagblad». «Финляндия, — читаем в ней, — имеет все права, составляющие самостоятельное государство: отдельную конституцию, которая может быть изменена только собственной законодательной властью, состоящей из Монарха и земских чинов. Финляндия есть государство самостоятельное, но вместе с тем соединенное с Россией. Это соединение не есть однако ж инкорпорированное соединение, какое, например, существует между Англией, Шотландией и Ирландией; это не есть также личное соединение, каким было временное соединение Вановера с Англией, ибо соединение Финляндии с Россией не может прекратиться вследствие перемены в престолонаследии, потому что Финляндия соединена с Российской империей, а не с владениями дома Романовых. Это есть реальное соединение, которое основывается, однако же, только на общем престолонаследии. Со дня присоединения всегда существовало различие между русской и финской коронами, между финскими и русскими подданными; с тех же пор Финляндия имела свои собственные, отдельные от русских, таможенные законы, а с 1859 года существует даже между обоими государствами торговый трактат. Со дня соединения финский сейм имел право считаться не «местным сеймом», а «парламентом самостоятельного государства».

«Есть, однако ж, люди, которые напоминая, что мирным трактатом, заключенным 17-го сентября (н. ст.) 1809 года в Фридрихсгаме, Швеция уступила Финляндию России в «полное обладание», полагают, что Финляндия должна находиться при России просто в положении провинции. Но они совершенно забывают, что упомянутым трактатом определяются только отношения Швеции к России, по поводу Финляндии и что этот трактат не имеет ничего общего с теми отношениями, которые установились вследствие добровольного соглашения между чинами Финляндии и Монархом русским. Что такие отношения, если они продолжатся, могут нанести нам ощутительный вред, доказано последней войной в Крыму, которая была единственной европейской войной после 1815 года; то же самое доказывается сверх того и теперешним тревожным положением Европы, а потому мы заметили, что для нас было бы в высшей степени желательно, если возможно, точнее определит я так устроить вышеупомянутые отношения, чтобы подобные случайности были отвращены. А они будут отвращены, если исполнится высказанное нами желание, чтобы нам было предоставлено нейтральное положение, подобное положению Швейцарии или Бельгии, чтобы вместе с тем наши войска были отделены от русских и было нам дозволено иметь свой собственный флаг. У нас нет с Россией общих интересов».

К финляндской окраине русские, начиная с 1809 года, выказали редкое равнодушие. Никто в России, кроме Каткова, не проявил самостоятельного взгляда на финляндские дела, и потому все почти редакции повторяли положения, заимствованные из финляндской печати, которые сводились к следующему трафарету. «Финляндия соединяется с Россией только в личности своего Великого Князя Императора Всероссийского. Эти отношения её к своему Князю были регулированы сеймом в Борго. Она имеет затем свои законы, свое войско, у нее свои таможни, консулы заграницей и в России, свои финансы и т. д. Русские указы для неё необязательны, Государственный Совет империи для неё не имеет значения».

Но после открытия сейма, отношение Финляндии к России силой обстоятельств стало выдвигаться настолько вперед, что волей-неволей русским пришлось обернуться к северной окраине и прислушаться к тому, что там говорилось. Чаще и чаще приходилось учреждениям России иметь дело с финляндскими канцеляриями. И так как не существовало ни одного общепринятого печатного труда, разъясняющего особенности строя и положения. Финляндии, то граф Адлерберг поручил одному из чинов статс-секретариата (B.И. Степанову) составить «очерк устройства правления Великого Княжества Финляндского», испросив на это Высочайшее соизволение. «Очерк» был составлен и отпечатан в 1872 году. Но предварительно он прошел цензуру финляндских сенаторов (Брунёра, Фуругельма и Кнорринга), которые дали графу Армфельту мысль изменить редакцию некоторых положений.

Указание, например, на проект учреждения в 1808 году высшего управления Финляндии они вычеркнули из «Очерка» на том основании, что проект не был опубликован в крае.

«Относительно должности прокурора, — сообщалось в особой записке графу Армфельту, — включено в новый проект, между прочим, предоставленное ему по инструкции право доносить Его Императорскому Величеству о противозаконных распоряжениях сената и генерал-губернатора в случаях, если они, на сделанные им о том замечания, не обратят внимания. На первый взгляд, это может показаться излишним в настоящем «Очерке», но при ближайшем рассмотрении предмета, кажется это упоминание у места, ибо если «Очерк» будет сообщен российским министрам, то это представляет ту особенную пользу, что они убедятся, в какой мере финляндский сенат и генерал-губернатор, хотя и представляющие высшую местную власть, обязаны и подлежат надзору в отправлении местного управления, и что таким образом всякое, хотя бы и случайное вмешательство со стороны российского управления в финляндские дела, всегда безосновательно и противозаконно.

В вопросе о таможенной линии между империей и Финляндией) признано нужным исключить все, касающееся незначительных доходов Финляндии сравнительно с значительными на то расходами, вследствие её автономии, ибо русское управление скажет, что оно признает ограниченные доходы Финляндии, суровый климат, неблагодарную почву, еще более тягостное для страны бремя часто повторяющихся неурожаев и пр., и что, дабы освободить Финляндию от этого, в экономическом отношении, угнетенного положения, оно находит, что в интересах края, для Финляндии было бы всего выгоднее пожертвовать своей автономией и совершенно соединиться с империей, на которой тогда лежала бы обязанность заботиться о благосостоянии Финляндии и из государственного казначейства покрывать её потребности. Равным образом желательно было избежать в «Очерке» цифровых данных в общих и таможенных доходах Финляндии, дабы эти цифры при случае не могли послужить поводом российскому управлению вмешаться в дела управления в Финляндии».

Приняты, следовательно, меры к тому, чтобы ни русские власти, ни, конечно, русское общество не знали: выгодна или убыточна для России финляндская автономия. В «Очерке» был заключительный вывод, имевший целью убедить, что финляндцы не уклоняются от строгой легальности. Из трех его пунктов, последний составитель изложил так: «Никакого нововведения вне установленного порядка и без Высочайшего повеления в Финляндии производимо не было». Редакторы же сенаторы нашли нужным выкинуть слова: и без Высочайшего повеления. «В последнем пункте, — докладывали они, — вычеркнуты слова «без Высочайшего повеления», ибо как слышно, русские министры заявляют, что финляндское управление естественно не дозволит себе самовольно никакого распоряжения без законного основания или Высочайшего повеления; но что многие из тех преимуществ и Высочайших соизволений, коими с течением времени Финляндия умела оградить себя, не принадлежат краю по закону и постановлениям», то есть, другими словами, могут быть также отменены, как были утверждены, единоличной Монаршей волей. Чтобы не дать напоминания об этом праве и об этой возможности, гг. сенаторы пояснили: «По этой причине считается удобнейшим, чтобы помянутый 3-й пункт получил ту редакцию, какая ему дана в новом проекте», то есть без упоминания о Высочайших повелениях. В таком виде «Очерк» и был напечатан.

По отпечатанию его последовал новый всеподданнейший доклад генерал-губернатора, в котором говорилось:

«После присоединения Финляндии к российской империи, некоторые из Высочайших постановлений, обнародованные законным порядком в крае, не быв по-видимому опубликованы в империи, остались в России неизвестными, вследствие чего нередко возникают недоразумения и даже возбуждаются, не только в периодической печати, но и в высшей административной сфере против правительственных в Финляндии распоряжений нарекания в присвоении будто бы себе неосвященных законной силой прав, образовавших течением времени произвольный строй административного механизма в крае. Между тем все распоряжения финляндского правительства, все мероприятия, все действия местной администрации основаны на указанных законами и Высочайшими постановлениями началах. Поэтому я признал необходимым составление полного, хотя и в возможно сжатом объеме, очерка строя правления действующего, на законных началах, в Великом Княжестве».

Граф Адлерберг находил полезным раздать «Очерк» для сведения и руководства: 1) государственному совету, 2) комитету министров, 3) правительствующему сенату, 4) наместникам Его Императорского Величества, 5) министрам, 6) главноуправляющим и 7) генерал-губернаторам. Министр же статс-секретарь желал дать «Очерку» более широкое распространение, но Государь решил «ограничиться распределением очерка только тем лицам, о коих упомянуто в записке графа Адлерберга и только для их личного сведения» (1 — 13 ноября 1872 г.). Причины подобной таинственности и ограниченного распространения «Очерка» остаются неизвестными. Экземпляр в императорскую публичную библиотеку дан, после её ходатайства, доложенного Государю (26 января — 7 февраля 1873 г.).

В толкованиях самих финляндцев политического положения Великого Княжества происходили частые и весьма заметные колебания. Их разъяснения нередко сообразовались с окружающими обстоятельствами и с теми лицами, для которых они предназначались. В этом отношении характерен случай с изданием альбома студентов. Барон Норденстам исправлял должность генерал-губернатора. В конце 1872 года он уведомил министра статс-секретаря, что Нюландское землячество намеревается, по примеру прежних лет, издать брошюру под заглавием «Album», в коей, между прочим, помещена статья «о государственном праве Финляндии». Главное управление по делам печати полагало, что нет законного основания запретить статью. Брошюру напечатали, но выпуск её задержали. «Принимая с своей стороны в соображение, — писал Норденстам, — что эта статья присваивает Великому Княжеству Финляндскому самостоятельность и политическое значение, коим оно в сущности не пользуется, придавая при том некоторым государственным актам смысл, которого они в официальном понимании не имеют, чем направление этой статьи явно противоречит благим намерениям Государя Императора касательно отношений Финляндии к империи, я считаю печатание таковой статьи не только неуместным, но даже вредным». В виду этого Норденстам просил исходатайствовать Высочайшее повеление о воспрещении статьи, которую, кажется, приписывали молодому барону Шультену.

Осторожный граф Армфельт поручил члену финляндского комитета, барону Индрениусу, отправиться в Гельсингфорс для личных объяснений о брошюре. Индрениус (в письме от 4 декабря 1872 г.) сообщил, что барон Норденстам и прокурор Пальмен положительно высказались за запрещение брошюры. К письму барон Индрениус приложил еще промеморию профессора Пальмена, в которой говорилось: «помянутая статья начинается с совершенно ложных данных касательно цели и образа действий Императора Александра I в 1808 и 1809 годах и приходит на основании этих вымышленных и противных истории оснований к таким же ложным результатам. Затем следует ссылка на акт созвания сейма 20 января — 1 февраля 1809 года, начинающийся словами: «по неисповедимым судьбам Провидения и счастливых успехов Нашего оружия Великое Княжество Финляндское навсегда присоединено к Нашей империи». Эти слова по здравому смыслу нельзя соединить с мыслью, что тот же самый Монарх после того заключил с земскими чинами в 1809 году так называемый «unionstraktat», т. е. союзный договор, о самостоятельности уже завоеванной и уже нераздельно слитой страны, а тем более, что трактаты заключаются между Монархами или правительствами, а не между Монархом с одной стороны и собранием народных представителей с другой». После того Пальмен переходит к осуждению воззрения юного автора на кабинетную теорию о Финляндии, как «Suveränstat» — государство самостоятельное — с фантазиями касательно «нашей дипломатии, флага и войска».

Статью запретили. И так, мы видим, что в речах депутатов выборной январской комиссии, ораторов сейма, в газетных статьях говорилось о договоре в Борго, о нейтралитете, своем войске и пр., но когда нужно было по тем же вопросам представить официальное заключение, то все названные мысли и домогательства осуждались, как нелепые. Та же история повторилась с «Очерком устройства правления в Финляндии», в котором выражено, что автономия не имеет ни малейшего характера политической внешней самостоятельности, ибо хотя Великое Княжество управляется особыми законами и учреждениями, оно в отношении внешнего положения «составляет северо-западную окраину российских владений».

Политическое брожение, которое вызвано было новыми воззрениями на права Финляндии и которое небольшой рябью прошло по поверхности общества до открытия сейма 1863 года, не было вполне забыто в правительственных сферах. Барон Рокасовский за время своего генерал-губернаторства не раз докладывал Монарху о лояльности финляндцев, но иностранная печать мешала принять его слова с полным доверием. Только графу Адлербергу удалось представить такие отзывы об общем настроении в крае, что Государь наконец совершенно успокоился. Брожения действительно не было. Но сепаратистские стремления проявлялись весьма заметно, как в периодической печати, так и в деятельности местных администраторов и политиков. В этом отношении особенно выделился 1877 год. Россия занята была Турецкой войной, и едва ли возможно приписать одной только простой случайности, что именно в это время Финляндия вновь издала сборник своих основных законов, её сейм работал над обособлением финских войск от русской армии и приобретением новых прав, её сенат и статс-секретариат спешили с реформой по переходу к золотой валюте, изменена была форма служебной присяги и пр. Финляндский патриотизм и развивавшееся самосознание усиленно работали над возведением своей родины в ранг государства. Для осуществления заветной мечты многого недоставало. В своей исповеди «Helsingfors Dagblad» высказала это открыто. Политические нити сходились тогда в её редакции, составленной из энергичных и смелых либеральных деятелей. В первом же номере за 187 7 год газета созналась, что среди великих мировых событий, когда состоялось присоединение Финляндии к России «униональное» отношение завоеванного края к империи было лишь слегка намечено в тех обещаниях, которыми «обменялись финляндские сословия и Русский Монарх». Отсюда истекали также неточности в торговых и морских трактатах с иностранными державами и в постановке вопроса о консулах. Тоже приходилось сказать о военном деле, о финансовом контроле, о действующих постановлениях по определению налогов (skattbevillningen). Газета находила, поэтому, необходимым новой кодификацией заменить «часто колеблющиеся и сомнительные» положения формы правления 1772 года. Наибольшее же внимание редакция обратила на устав о воинской повинности, проект которого подлежал рассмотрению сейма. На новое положение о военном деле газета смотрела, как на «поворотный пункт» в истории Финляндии и советовала земским чинам воспользоваться случаем для расширения своих прав и исправления замеченных недочетов в политическом положении края.

Если иметь в виду, что указания редакции в главнейших чертах были осуществлены сеймом, то надо признать эту статью «программой», а 1877 год — действительно поворотным пунктом в политической жизни края, так как результаты его посева оказались особенно обильными.

Работа велась дружно и последовательно. Не прошло и двух недель, как та же газета (1877, № 13) приветствовала новое издание Финляндских основных законов («Storftirstendömet Finlands grundlagar jämte Bihang», H-fors 1877), вышедшее с предисловием Л. Мехелина. «Прошло более 50 лет с тех пор, как Финляндия сделалась особым государством, — писала газета, — и никто не подумал о том, чтоб собрать и в виде одного целого издать те акты, на которых основывается наше правовое положение и которые составляют законную норму нашего государственного положения. В таком положении находилось дело в долгий период затишья в нашей конституционной жизни, в период, последовавший за политическими переменами 1809 года. Даже сомнительно, могло ли подобное собрание при тогдашних обстоятельствах получить дозволение появиться на свет».

Современник, — записками которого мы нередко пользовались при обзоре последних сорока лет финляндских событий, — отозвался горячими строками на выход сборника основных законов, понимая их значение и истинное намерение издателя. «Вот вам и цветы сеймового устава! Пройдет еще несколько времени, и вы увидите плоды. Время для этого избрано с намерением перед открытием сейма, ибо если бы генерал-губернатор своей властью и запретил выход этой книги, или начал бы обвинение против редакции в ложном толковании постановлений и введение публики в заблуждение, то это могло б наделать шума и подать повод к толкам и запросам на сейме... Впрочем, в течении нескольких лет газета «Helsingfors Dagblad» и другие проводили в публику те же самые мысли, и генерал-губернатор ничего не предпринимал. Спрашивается после этого, к чему же была издана Высочайше одобренная брошюра об автономии и роздана как бы для вразумления, для просвещения Членов Императорского Дома и высших русских сановников? Теперь оказывается, что она их обманывала, когда публикуются постановления Финляндии с противоположным и толкованием, не согласным со взглядами правительства. О Боже, как больно все это видеть сыну, любящему свое отечество! Те, стоящие на страже н имеющие власть и силу, кто должны бы были охранять, защищать интересы России, не видят, не слышат и не действуют. А тот, кто видит и слышит все совершающееся против России, снедаемый скорбью в бессилии своем, осужден на безмолвие!»

Петербургская печать заметила, наконец, политические ходы финляндцев, сделанные в области реформ и законодательства, и ответила сильным опровержением; но русские администраторы не были обязаны читать газеты, а еще менее считаться с их указаниями. Приводим главное содержание передовой статьи «С.-Петербургских Ведомостей» (17 — 29 апреля 1879 г. № 104), так как в ней выпукло представлена та русская точка зрения на финляндский вопрос, которой придерживались, вплоть до начала XX столетия, те ученые и публицисты, которым было дорого сохранение единой России нерасчлененной, и кроме того, в этой статье подводятся итоги финляндским домогательствам, с точным указанием на соответствующую литературу:

«Финляндская печать успела уже поселить в умах финляндцев и продолжает поддерживать мысль о Финляндии, как о каком-то отдельном союзном с Россией государстве, находящемся в личном или династическом соединении с Россией, последовавшем на основании договора, заключенного между Императором Александром I и финляндскими представителями на Боргоском сейме. Такой образ мыслей обнаружился даже на минувшем сейме при обсуждении вопроса об общей воинской повинности. Все помыслы и стремления финляндцев направлены к тому, чтобы стать в отношении к России в такое же положение, в каком находится Венгрия к Австрии и Норвегия к Швеции, т. е. на равную ногу, как государство. Поэтому какой бы внутренний вопрос в сношениях с Россией ни рассматривался, финляндцы стараются поставить его на международную почву. Говорится ли о какой-либо комиссии, составленной из финляндцев и русских членов, например, о разграничении с русскими губерниями, или по лоцманской части, или о торговых и почтовых сношениях, комиссии эти называются международными (интернациональными) и вырабатываемые ими проекты называются конвенциями. На международных выставках и ученых съездах финляндцы домогаются занимать особое от русских представителей место. В конце пятидесятых годов, на основании сведений, доставленных из Финляндии, она в «Готском Альманахе» явилась даже под особой рубрикой государств. Тогда же в министерстве иностранных дел финляндцы добивались назначения особых консулов из финляндцев в Англии и Франции, необходимых будто бы по торговым сношениям Финляндии и по незнанию финляндцами русского языка, а консулами — шведского или финского языков, а собственно имелось в виду достигнуть особого заграницей как бы дипломатического представительства, хотя бы только по торговым делам, тогда как русские подданные других национальностей обращаются же без затруднений к русским консулам. Наконец эта гельсингфорсская газета завела даже у себя особую рубрику «соседних стран» или государств, т. е. России и Швеции.

Между тем все это совершенно противно историческим фактам и актам. Политическое положение Финляндии определяется: декларацией европейских держав 16 марта 1808 года (Поли. Собр. Зак. № 22.899) манифестом о присоединении Шведской Финляндии к России 20 марта 1808 года (Поли. Собр. Зак. № 22.911); манифестом 5 июня 1808 года (Прибавл. к Улож. Швеции, издан. по Выс. повелению 1827 г. стр. 230 — 232); Фридрихсгамским трактатом 5 — 17 сентября 1809 года (Поли. Собр. Зак. № 23.883). Кроме сего стоит только просмотреть в архиве министерства иностранных дел современную переписку, чтобы убедиться, что Финляндия завоевана, присоединена к России не как государство, а как провинция, область, и находится в соединении не с лицом или династией русского Императора, а с Россией, при том в связи реальной, т. е. она вошла в состав Империи in corpore, неразрывно соединена с ней и должна в политической своей жизни следовать за всеми судьбами России. Никогда и ни в одном акте русское правительство не признавало Финляндии государством. Но Император Александр I, как Самодержец России, даровал Финляндии по милости своей, а не по какому-то небывалому договору, — отдельную от общей администрацию или административную автономию, и то, не по всем частям, принадлежащую к области общей внутренней, а не международной политики. Манифестом 15 марта 1809 года, данным на Боргоском сейме, он не дал Финляндии нового политического положения, а утвердил только в общих выражениях коренные законы княжества, не определяя какие именно. Финляндия была шведской провинцией и ни собственной конституции, ни собственных особых учреждений и постановлений не имела. Поэтому, по здравому смыслу, если и были оставлены ей прежние шведские законы, то, собственно, только такие, которые не противоречат сущности вещей и не противоречат государственным интересам России, завоевавшей Финляндию у Швеции для себя, ради своих интересов, а не для Финляндии, ие для того, чтобы создать из неё особое государство. Следовательно, прежние шведские законы, оставленные финляндцам, должны были потерять свой прежний государственный характер и сделаться провинциальными, местными.

Таким образом, источник всех прав коими пользуется Финляндия, есть самодержавная власть Русского Императора, а не небывалый договор с ним, будто бы выразившийся в акте созвания земских чинов и открытии Боргоского сейма. Император есть Великий Князь Финляндский не по провозглашению на этом сейме, а по факту завоевания и обладания краем, и этот титул, так же, как и прочие великокняжеские титулы, входит в общий титул русского Императора. Император объявляет войну и заключает мир и договор от лица России, а отнюдь не от лица Финляндии, и если бы, например, пришлось уступить другому государству часть Финляндии, то он не стал бы спрашивать по этому случаю мнения финляндцев и их сейма, а поступил бы как повелевают интересы России.

Надо, впрочем, заметить, что сама Россия отчасти виновата в сепаратистских стремлениях финляндцев. Финляндия ныне гораздо более отделилась от России, чем было при Александре I. Учреждение таможенной границы и введение особой монеты (чего финляндцы прежде тщетно добивались и ныне достигли только благодаря содействию русских министров финансов), новый сеймовый устав и учреждение особого войска еще более дают повод финляндцам к сепаратизму и к домогательствам получить особый национальный флаг и дипломатическое представительство, и тогда они достигнут совершенного политического отделения от России.

Все это отчасти происходило оттого, что финляндские дела подобной государственной важности, прошли мимо нашего Государственного Совета».

В «Helsingfors Dagblad» (1879, № 119) появился ответ, в котором говорилось, что декларация 16 марта 1808 года не имеет никакого влияния на политическое положение Финляндии, ибо война только что начиналась; манифест 20 марта 1808 года был лишь средством побудить финляндцев к добровольному отпадению от законного правительства; манифест 5 июня 1808 года являлся уклонением от международных правил. Первую присягу уполномоченных народа нельзя считать действительной. Фридрихсгамский трактат не касался внутреннего порядка вещей в Финляндии. Этот последний был установлен «соглашением» в Борго. Финляндия не должна в политической жизни следовать за судьбами России, Финляндия идет своим путем. Александр I говорил о «конституции», Александр II — о «принципах конституционной монархии». Никакие финляндские дела не принадлежат к кругу ведомства министров империи; Финляндия имеет своего министра статс-секретаря, находящегося в непосредственном отношении к лицу монарха. У Финляндии есть свой трон и т. п. В заключение возражавший писал, что «с того времени, как Катков в 1863 году начал свой поход против окраин, в русской печати от времени до времени производились нападки на Финляндию... Но более всего мы полагаемся на слово великодушного Монарха, гарантировавшего нам наше государственное устройство, — слово, которое не может быть нарушено тем, что какие-нибудь болтуны стараются произвести эффект, проповедуя насилие и недоброжелательство вместо справедливости и гуманности». Под статьей стояли инициалы Л. (Лео) М. (Мехелин).

Приведенные образчики полемики чрезвычайно типичны. Общий характер не прекращавшихся затем словесных схваток отразился в них полностью. В том же духе и направлении они ведутся до наших дней, и это понятно, так как не все еще главные бойцы, начавшие полемику, сошли со сцены.

Общее настроение печати отражалось, конечно, в практической жизни финляндцев, которые все прочнее усваивали воззрение о своей особой государственности. Вдали от глаз начальства, в печати Запада, они коснулись даже вопроса о международном положении Финляндии. В 1880 году в Париже появилась брошюра «Независимая и нейтральная Финляндия» полковника Беккера. Этот финляндский уроженец разжигал разные опасения в своих соотечественниках. «Конституция Финляндии, — писал он, — имеет единственным основанием слово Александра I. Обещание, правда, возобновлялось его преемниками; но если новый монарх откажется подтвердить это обещание, или просто пропустить его, то на основании чего финский народ будет искать своих привилегий?» Затем Беккер пугал финнов политикой панславизма, программа которой сводится к русификации всех окраин империи. Примененная специально к Финляндии, программа русификации выразится в том, что сейм перестанут созывать, а финских депутатов начнут посылать в общий русский парламент, русские станут занимать гражданские должности в Финляндии так же, как финляндцы занимают их в России: Финляндия не будет иметь никакой военной — ни сухопутной, ни морской — силы, а её сыны станут отбывать обязательную службу в русской армии и русском флоте; таможня снимется; бумажный русский рубль вернется в Финляндию; сенат будет распущен или слит с русским... Полное административное и судебное слияние Финляндии с империей явится, затем, лишь вопросом времени.

«Какими же средствами Финляндия в состоянии противиться этому политическому и материальному разорению? — спрашивает автор. — Конечно, финляндцы будут защищаться. За это говорит их прошлое. Весь народ подымется, зная, что в наше время нельзя утопить в крови целую национальность. Но было бы лучше, если бы Австрия, Англия и Германия заступились за Финляндию и создали из неё независимое и нейтральное государство, наподобие Бельгии и Швейцарии. Таким образом, получилась бы гарантия против панславизма на севере».

Надо полагать, что Беккер переусердствовал; «National Zeitung» злорадствовал, и потому гельсингфорсская газета («Morgonbladet») поспешила загладить получившееся впечатление статьей, в которой назвала писание Беккера вредным для финляндских интересов. «Мы в Финляндии не так глупы и хорошо понимаем, что великие державы не пожелают истратить ни единой полушки, ни одного померанского гренадера ради финляндской незначительной страны; мы не пойдем искать себе опоры ни у какой другой державы, кроме России». Более дипломатический орган Лагерборга («Helsingfors Dagblad») уличал Беккера в невежестве, но сделал это так, что попутно старался обосновать государственное положение Финляндии, указывая на то, что Император Александр I воспользовался стремлениями финляндцев конца XVIII века к отдельной политической жизни и потому в городе Борго заключил с их представителями «особый мир», приняв от них присягу, а со своей стороны подписал (15 — 27 марта 1809 г.) конституцию края.