История, оперенная рифмой

О «Седьмой колонке» и ее авторе

Знаменитая «Седьмая колонка» Натана Альтермана, выходившая в газете «Давар»[1] с 1943-го по 1967 год, была, без преувеличения, самым популярным ее материалом. По пятницам, в день выхода газеты, люди заранее собирались у ворот редакции на улице Шенкина, не дожидаясь появления газеты в киоске. Газетный лист печатался тогда в семь столбцов; Альтерману отвели место на второй полосе в крайней — седьмой — колонке. Отсюда и название.

Первые его опыты в этом жанре появились в вечернем приложении к «Давару» в июле 1934 года. Это были стихотворные зарисовки, носившие название «Тель-авивские этюды». В ноябре того же года поэт перешел в газету «Ѓа-Арец»[2] на должность переводчика телеграмм с устойчивым, хотя и весьма скромным, заработком — 6 лир в неделю. Время от времени он публиковал стихи на злобу дня, за которые газета и вовсе ничего не платила. Колонка называлась «Мгновения» и подписывалась псевдонимом Агав[3].

В конце 1942 года Альтерман посчитал, что восьмилетняя служба дает ему право претендовать на повышение заработной платы или хотя бы на гонорар за публикуемые тексты. К тому времени «переводчик телеграмм» давно уже вышел из статуса начинающего поэта, а его колонка регулярно привлекала всеобщее внимание (достаточно упомянуть потрясшее Страну стихотворение «Из всех народов», опубликованное в ноябре 1942-го). Тем не менее хозяин газеты Гершом Шокен высокомерно отверг претензии мелкого служащего (впоследствии он назвал это самой большой ошибкой в своей долгой издательской практике). Натан Альтерман вернулся в «Давар» — на сей раз в главный пятничный выпуск — в роли признанного публициста, колумниста и поэта.

Всего Альтерманом было написано более тысячи публицистических колонок, часть из них в прозе. Около семисот вышли в «Даваре», около трехсот — в газете «Ѓа-Арец», некоторые публиковались в других изданиях. Впоследствии отобранные самим поэтом стихи были изданы отдельным трехтомником. Именно этой «презренной» поэтической публицистике, а вовсе не монументальной «Поэме казней египетских» и не великолепным лирическим сборникам «Звезды вовне» и «Голубиный город», Натан Альтерман обязан своим званием «национального поэта», коим до него величали лишь Хаима-Нахмана Бялика. Впрочем, в отличие от Бялика, Альтерман своими лаврами тяготился и всякий раз возмущался, когда кто-либо заговаривал об этом в его присутствии.

Тем не менее нельзя не отметить значительного общественного резонанса во многих его колонках. Нередко они становились главной темой текущей политической дискуссии, причем не только за чашкой кофе на домашних верандах, но и в зале Кнессета, на страницах газет, на заседаниях правительства. Некоторые тексты (напомню — газетные!) были положены на музыку и превратились в популярные песни. Какой еще поэт мог бы похвастаться таким влиянием на умы, таким поистине всенародным признанием? Вольно или невольно Натан Альтерман представал совестью общества, современным пророком, артикулировал заповеди общественной морали новорожденного государства.

В качестве иллюстрации можно привести строки из дневника Моше Шарета, которому Давид Бен-Гурион на короткое время уступил в 1954 году пост главы правительства Израиля (чтобы отстранить его от власти менее чем через два года). О чем может думать политик в критический момент, на излете своей карьеры? Как выясняется, отправленного в отставку Шарета в первую очередь занимал вопрос, что скажет об этом Натан Альтерман:

«Событие — появление „Седьмой колонки“, посвященной моей отставке. В течение всей недели я пребывал в напряженном ожидании пятничного номера газеты „Давар“. Наберется ли Натан А. мужества откровенно и честно рассказать о главном событии этих дней или предпочтет обратиться к какой-нибудь второстепенной теме, а то и вовсе промолчит, как он поступает в моменты душевного смущения или безвыходных осложнений? Другими словами, рискнет ли он высказать правду в глаза вождю или спрячется в беспомощном молчании?»

Но вот Моше Шарет берет наконец в руки газету, читает колонку Альтермана и вздыхает с облегчением: «Я очень приободрился, распрямил спину, поднял голову… есть еще у нас настоящие художники, не иссякло гражданское мужество, не притупилась совесть…»

Напомню: речь здесь идет не о манифесте исторического значения, не о долгожданной проповеди властителя дум, не о судьбоносной речи могущественного политика, а «всего-навсего» о еженедельной газетной колонке. И вот поди ж ты: резонанс этой «всего-навсего» колонки был более чем ощутимым…

Нельзя сказать, что Альтерман был пионером жанра злободневной поэзии. Первопроходцами этого направления в еврейской периодической печати считаются видный деятель Ѓаскалы Йеѓуда-Лейб Гордон и, чуть позже, Моше-Лейб Хашкес (Данциг), выпускник Воложинской ешивы, уехавший за юридическим образованием в США, а затем, в конце 1870-х годов, получивший вид на жительство в Петербурге. Помимо пьес, юмористических скетчей и лирики на иврите, идише и русском, Хашкес писал рифмованные сатирические тексты на актуальные темы. Он публиковал их ежедневно — возможно, поэтому плодовитого сатирика хватило всего на полтора-два года. Но жанр запомнился, и в XX веке примеру Хашкеса последовали: один из основателей Тель-Авива Кадиш-Йеѓуда Сильман, скандально-богемный поэт Александр Пен, хорошо известный в Эрец-Исраэль литератор и журналист Йеѓуда Карни и даже сам Хаим-Нахман Бялик.

Итак, Альтерман не был первым, но его колонка отличалась и беспрецедентным долгожительством (24 года, если считать одну только «Седьмую колонку», и 33, если вести отсчет с «Тель-авивских этюдов»), и необычайно высоким для такого жанра литературным качеством. Как правило, авторы злободневных рифмованных текстов избегают излишнего пафоса, а потому частенько впадают в сатирический, а то и пародийный тон. Альтерман тоже не гнушался сатирой, но вместе с тем этот истинный мастер стихотворной баллады изменил бы себе, если бы остался на уровне пересмешника-пародиста. Альтерман никогда не боялся быть серьезным, гневным, горестным, трагическим, временами поднимаясь — в газетной-то колонке! — едва ли не до эпических высот. В итоге газета «Давар», чьи материалы, как и положено ежедневке, не предполагали долголетия, подарила еврейской культуре целый ряд блестящих — на долгие годы — образцов настоящей гражданской поэзии.

Возможно, причина тому — эпоха: рождение «Седьмой колонки» выпало на страшные годы Второй мировой войны и Катастрофы европейского еврейства. В те годы мало кому хотелось зубоскалить — в особенности тем, кто, подобно Натану Альтерману, родился в Варшаве (1910), провел детские годы в Москве и Киеве (1914–1920), а затем учился в Кишиневской еврейской гимназии (1920–1925). Так что у Альтермана были веские основания считать своей духовной родиной весь восточноевропейский идишкайт[4], уничтожавшийся Гитлером повсеместно — от Балтики до Балкан. Впрочем, не до смеха было и по окончании мировой бойни: в Эрец-Исраэль немедленно развернулась отчаянная борьба за право на свободную алию и на создание еврейского государства — борьба, которая вылилась в Войну за независимость 1947–1949 годов.

Этим темам и посвящены публикуемые здесь переводы. В книжных сборниках «Седьмой колонки» Альтерман не следовал хронологии газетных публикаций, предпочитая группировать стихи по тематическому принципу. Мы будем придерживаться того же правила.