История, оперенная рифмой

Серебряное блюдо

Еще одно знаковое стихотворение Натана Альтермана, вошедшее в первую тройку его самых знаменитых газетных текстов (наряду со стихотворениями «Из всех народов» и «Ответ итальянскому капитану»). Оно было опубликовано через три недели после принятия решения ООН о разделе Эрец-Исраэль, а непосредственным поводом к его написанию послужили слова Хаима Вейцмана (председателя Всемирной сионистской организации). Выступая в Атлантик-сити на конгрессе, организованном для сбора средств на борьбу за независимость Эрец-Исраэль, Вейцман, в частности, сказал: «Государство не преподносят народу на серебряном блюде». Эти слова попались на глаза Альтерману в репортаже, напечатанном в газете «Ѓа-Арец» от 15 декабря 1947 года. Дальнейшее, как говорится, история.

Говоря о государстве, Хаим Вейцман, конечно же, заглядывал в будущее. До провозглашения независимости Израиля (14 мая 1948 года) оставалось еще целых пять месяцев. Пять месяцев — и непрерывные нападения арабских банд, интервенция армий сопредельных государств, многочисленные дипломатические, военные, политические препоны. Но поэт Альтерман, в отличие от политика Вейцмана, уже в середине декабря 1947 года говорил о создании Государства Израиль как о свершившемся факте.

Сегодня часто приходится слышать: «Без Давида Бен-Гуриона (Ицхака Саде, Игаля Алона, Моше Шарета, Голды Меир, Моше Даяна и проч.) не было бы Израиля». Другими словами, «серебряное блюдо», на котором история преподнесла народу Страну — это начальники высшего ранга. Но у Натана Альтермана было иное мнение на этот счет. Вожди вождями, но, при всем уважении к их конторским подвигам, Страну отвоевали, защитили и построили рядовые парни и девушки «из соседних дворов» — парни и девушки, оставшиеся по большей части безымянными[16].

Стихотворение «Серебряное блюдо» (מגש הכסף) было опубликовано 19.12.1947 в газете «Давар».

Ополченец

Это горькое стихотворение написано в память тех чудом уцелевших в Катастрофе молодых людей, которые, едва сойдя с борта корабля на землю надежды и Завета, были отправлены на фронт Войны за независимость и погибли, не успев ощутить вкуса новой долгожданной жизни.

По современным оценкам, в конце 1948 года недавние новобранцы, прибывшие непосредственно во время войны, составляли около трети личного состава Армии обороны Израиля. Их называли тогда гахальниками (от аббревиатуры ГАХАЛ — гиюс хуц ла-арец, «мобилизованные из-за границы»). Из примерно 3,5 тыс. погибших в рядах еврейских боевых частей в период Войны за независимость (еще 2,5 тыс. составили потери среди гражданского населения) более 900 были репатриантами 1945–1948 годов.

Профессор Еврейского университета Авнер Гольцман в своей книге рассказывает весьма типичную историю парня по имени Моше-Яаков Фаркаш, который родился 18 мая 1928 года в маленьком словацком городке. Когда мальчику исполнилось десять лет, этот район был оккупирован венграми, а шестью годами позже, весной 1944-го, в город пришли немцы. Находившееся до этого у власти профашистское правительство адмирала Хорти, хотя и придерживалось антисемитской риторики, на практике обеспечивало евреям Венгрии относительную безопасность, что позволило Моше успешно окончить школу и даже получить рабочую профессию сварщика. Возможно, профессия его и спасла — в отличие от семьи, депортированной в Аушвиц и там погибшей (уцелела только одна из сестер), парня отправили в трудовой лагерь Маутхаузен. Сразу после освобождения Фаркаш по поручению молодежной сионистской организации занялся еврейскими сиротами в детских домах Будапешта — это задержало его алию в Эрец-Исраэль на два с половиной года.

Путь в Страну лежал через Италию. Там парень провел еще несколько месяцев, вступив в левую сионистскую организацию «Ѓа-Шомер Ѓа-Цаир» и пройдя начальную военную подготовку в лагере Хаганы. И наконец, 15 мая — буквально в первое утро израильской независимости — Моше сошел с борта корабля на землю Страны Израиля и… был немедленно послан на фронт. Три дня спустя ему исполнилось двадцать, а еще через шесть дней, 24 мая 1948 года, Моше-Яаков Фаркаш пал смертью храбрых при штурме Латруна. Сестра, репатриировавшаяся позднее, узнала о гибели брата лишь после своего прибытия в Израиль…

Эта более чем характерная история печальна сама по себе, но отразившее ее (и сотни похожих судеб) стихотворение Альтермана любопытно еще и другой, менее героической стороной. В тексте заметно отчетливое разделение между новоприбывшими и «нами» — уроженцами и старожилами Страны. Альтерман усиленно подчеркивает эту обособленность, и не сказать, что ему это нравится. Напротив, горечь, звучащая в стихотворении, ощущается даже сильнее, чем чувство благодарности и восхищения самоотверженным поступком безымянного ополченца.

При всем уважении к сильным молодым сабрам[17], воинам и земледельцам, преподнесшим народу Страну на серебряном блюде, Альтерман не мог и не хотел мириться с отрицательными чертами этого нового образа, которые в полной мере проявились в отношении к новоприбывшим «обломкам Катастрофы», галутным евреям, в чьих глазах еще стояла тень пережитого ужаса. Это отношение, что греха таить, характеризовалось высокомерием, отчуждением, насмешливым неприятием «галутных страданий». Его можно было уподобить презрению здоровенного жлоба к зверски изнасилованной женщине: мол, была бы ты реально крутой, не далась бы. Неслучайно потом дети-сабры дразнили в школе своих сверстников с синими номерами на предплечьях, называя их «мылом». Что ж, возможно, родители этих сирот и впрямь превратились в куски немецкого хозяйственного мыла…

Анализируя с этой точки зрения произведения послевоенной еврейской литературы, профессор Гольцман упоминает популярнейшую в те дни военную пьесу Игаля Мосинзона «В пустыне Негева» (1949), где среди персонажей есть два парня из ГАХАЛа, и они — единственные в пьесе, кто вообще лишен имени, автор обозначает их номерами: «солдат № 1» и «солдат № 2». Известный поэт Хаим Гури, повествуя о своей службе в рядах бригады Негев, описывает, как «парни из ГАХАЛа» в беседе с ним горько жалуются, что чувствуют себя «иностранным легионом» и «пушечным мясом» и что в устах старожилов само слово ГАХАЛ звучит руганью. Те же мотивы можно найти в текстах Натана Шахама, Йеѓудит Гендель и других авторов.

Полупрезрительное патерналистское отношение к ГАХАЛу Гольцман обнаруживает даже в романной дилогии Аббы Ковнера, героя Виленского подполья и партизанской войны с фашизмом, который, по идее, должен был испытывать к «парням из ГАХАЛа» вполне родственные чувства. Должен был, но не испытывал, поскольку прибыл в Страну тремя годами раньше того же Моше Фаркаша, а потому к моменту написания романов (1953–1955) успел почувствовать себя «своим» и чрезвычайно дорожил этим чувством.

Такими — безымянными — приходили они в боевые части под командование загорелых насмешливых пальмахников, которые, скажем откровенно, не слишком дорожили «галутными» незнакомцами. Такими они умирали, такими выживали, такими оставались уже после войны, когда слава и карьера в армии и других учреждениях молодого государства опять-таки доставалась не им (и уж, конечно, не выходцам из Эцеля и Лехи), а все тем же «своим» из «Пальмаха», из «Хаганы», из правильных кибуцев, из идеологически чистых молодежных и партийных организаций…

На этом общем единодушном фоне остается лишь в очередной раз поразиться безошибочности морального чутья Натана Альтермана, который еще в конце 1948-го написал и опубликовал эти горькие строки.

Стихотворение «Ополченец» (אחד מין הגח"ל) было опубликовано 31.12.1948 в газете «Давар».

Ночь пророка Элияѓу

«Седьмая колонка» выходила по пятницам, в утреннем выпуске газеты «Давар», и в некоторые годы Песах — праздник свободы — приходился именно на этот день недели. Так у Натана Альтермана образовался специфический жанр «пасхальных» колонок. Это стихотворение — замечательный пример такого жанра (два других — еще впереди), опубликованный как раз в канун Песаха, 23 апреля 1948 года, — в разгар войны и буквально за три недели до первого в современной истории Дня независимости Израиля.

Как известно, во время пасхального седера принято оставлять место (стакан с вином, открытую дверь) для пророка Элияѓу в надежде на его визит. В стихотворении Альтермана пророк и в самом деле приходит в армейский барак, где солдаты сидят за своей более чем скромной пасхальной трапезой. Приходит, чтобы почитать вместе с солдатами Агаду[18] и благословить их.

Стихотворение «Ночь пророка Элияѓу» (לילו של אליהו הנביא) было опубликовано 23.04.1948 в газете «Давар».

Проложившим дорогу

Это стихотворение посвящено прокладке в конце мая 1948 года дороги в обход Латруна и ущелья Шаар-ѓа-Гай (Баб эль-Вад). Основное шоссе, ведущее с побережья в Иерусалим, в то время контролировалось Арабским легионом и, таким образом, было заблокировано.

Изначально угроза блокады древней (и современной) столицы Израиля возникла в результате крайне неудачных действий подразделения «Пальмаха», которому было поручено снабжение города (бригада «Ѓарэль» под командованием Ицхака Рабина). Командир «Пальмаха» Игаль Алон полагал иерусалимское направление второстепенным, сосредоточив основные силы в районах Галилеи и Негева. Этот взгляд отражал общий настрой пальмахников — молодых людей из левоориентированных кибуцев, считавших Иерусалим «грудой старых камней», частью чуждой им религиозной традиции. Давиду Бен-Гуриону, хорошо понимавшему значение города для будущего Страны, приходилось постоянно преодолевать инертное сопротивление командиров «Пальмаха» во всем, что касалось борьбы за Иерусалим.

Помимо прохладного отношения к городу со стороны самых боеспособных частей еврейского ишува, существовала и проблема партизанской тактики, на которую традиционно ориентировались «Пальмах» и «Хагана». Эта тактика предполагала ночные набеги с последующим отступлением (воевать днем пальмахники были не склонны) и охрану дорог посредством вооруженных конвоев. Командирам «Хаганы» было строжайшим образом запрещено захватывать арабские деревни. В то же время особенности иерусалимского шоссе на горном участке от Шаар-ѓа-Гай до Иерусалима требовали непременного захвата и удержания высот, господствующих над дорогой, то есть фактического разрушения расположенных вдоль шоссе враждебных арабских деревень и изгнания их населения. Иначе обеспечить надежный контроль над иерусалимской дорогой было решительно невозможно.

Кое-где это и было проделано (Кастель, Дейр-Ясин, Бейт-Сурик, Бейт-Икса и др.), но эти действия носили случайный, несистематический характер. В результате иерусалимские конвои, которые пытались доставить в город продукты и боеприпасы, обстреливались с удобных позиций относительно небольшими и неорганизованными арабскими отрядами. После гибели значительной части конвоя 20 апреля 1948 года и позорного поведения его командира Ицхака Рабина (который не только составил провальный план операции, но и бежал с поля боя, бросив бойцов умирать под обстрелом) прекратились попытки прорваться в город по основному шоссе. Комбриг «Ѓарэль» Рабин объявил блокаду Иерусалима свершившимся фактом еще до того, как она была действительно установлена. Ицхак Рабин командовал бригадой всего три недели (пока взбунтовавшиеся комбаты не добились его отстранения), но этого хватило: воспользовавшись бездействием «Пальмаха» и «Хаганы», регулярные части иорданского Арабского легиона заняли сильно укрепленные позиции в районе Латруна, наглухо перекрыв главное иерусалимское шоссе.

Цена просчетов была велика: все последующие отчаянные и кровопролитные попытки захватить Латрун закончились неудачей (там-то и погиб невезучий «гахальник» Моше Фаркаш, о котором рассказывалось выше), так что арабы удерживали этот участок шоссе вплоть до Шестидневной войны 1967 года. Но цена могла и вовсе стать катастрофической (то есть вылиться в полную потерю Иерусалима), если бы не обходная дорога длиной 10 км, не слишком удачно прозванная Бирманской (по аналогии с кружным путем, соединявшим Китай с внешним миром во время японо-китайской войны).

Этот обход открыл Арье Теппер — отважный солдат и герой Войны за независимость. Сработал принцип «не было бы счастья, да несчастье помогло». Незадолго до того погиб брат Теппера в бою за Наби-Самуэль, и Арье пришел к комбригу попросить отпуск, чтобы навестить мать в кибуце Ягур. Рабин разрешил, хотя и выразил уверенность, что Теппер либо погибнет, либо вернется с полпути: обе известные дороги простреливались, а по ночам патрулировались иорданскими броневиками; гористая местность в районе Латруна считалась непроходимой. Но так или иначе Теппер выбил себе отпуск и двух провожатых.

Утром, к изумлению командиров «Хаганы», Арье Теппер был уже на равнине, в кибуце Хульда — живой, невредимый и с картой, на которую был нанесен спасительный маршрут. По пути к матери в Ягур (расположенный на севере) он завернул в Тель-Авив и передал карту в штаб. И тем самым спас Иерусалим от голода и неминуемой капитуляции.

Поначалу дорога была непроезжей даже для джипов: двухкилометровый участок в середине приходилось преодолевать пешком, причем мешки и ящики таскали на плечах (горючее перекачивалось по шлангам). Но по прошествии двух недель дорогу приспособили для грузовиков на всем протяжении. Бирманская дорога использовалась до декабря 1948 года, после чего вступило в строй новое шоссе, проложенное через Ѓар-Тув.

Стихотворение «Проложившим дорогу» (דבר למבקיעי הדרך) было опубликовано 10.12.1948 в газете «Давар».

В стране Синай

Это стихотворение исполнено гражданского пафоса и посвящено операции «Хорев» (22.12.48 — 7.01.49), которую относят к завершающему этапу Войны за независимость. В ходе этой операции ЦАХАЛ, преследуя отступающие египетские части, впервые пересек границу Синая. Отсюда и название (Хорев — одно из имен горы Синай). Наступление ЦАХАЛа преследовало две стратегические цели: заставить египтян согласиться на официальное прекращение огня и воспрепятствовать угрозе воплощения в жизнь «доклада Бернадота[21]», по которому предполагалось, что весь район Негева отойдет к арабам.

Оперативная задача заключалась в захвате четырех населенных пунктов в Синае, включая Эль-Ариш, что привело бы к полному окружению египетских сил в секторе Газа. Израильскими войсками командовал Игаль Алон; наступление велось силами четырех бригад. Самая неблагодарная роль досталась бригаде «Голани» (как-то так получается, что бойцы «Голани» постоянно попадают в самые узкие места — и тогда, и в наши дни). Одному из батальонов «Голани» поручили самоубийственную отвлекающую атаку на хорошо укрепленные позиции египтян в Газе (к востоку от Хан-Юниса). Египетская армия купилась на уловку и срочно стянула к Хан-Юнису свои главные силы. Тут-то ЦАХАЛ и ударил по Восточному Синаю, без труда прорвал египетскую оборону и 28 декабря вышел к Эль-Аришу, полностью выполнив тем самым намеченную оперативную задачу.

Более того, перед армией открылась перспектива захвата всего полуострова: защищавшие Синай египетские войска были разгромлены, а которые не разгромлены — те окружены. Еще неделя-другая, и ЦАХАЛ вышел бы к Суэцкому каналу, завершив тем самым оккупацию полуострова. Но тут, само собой, началась знакомая история. Уже на следующий день, 29 декабря 1948 года, Совет Безопасности ООН в ультимативной форме потребовал от Израиля вывести войска с полуострова. Особенно неистовствовала Британия, угрожавшая немедленной военной интервенцией.

Бен-Гурион вынужден был пойти на попятный, невзирая на яростное сопротивление Игаля Алона, призывавшего не упускать плоды победы. 2 января ЦАХАЛ отступил с территории захваченного Синая. Бои вокруг Газы продолжались до 7 января, причем Британия посылала в район боев свои военные самолеты (пять из которых были сбиты зенитным огнем израильтян). В результате операции «Хорев» Израиль получил желаемое, а именно: официальные переговоры с Египтом о прекращении огня, демилитаризованную зону на Синае и подтверждение своего права на Негев.

В Израиле об операции сообщалось крайне скупо, дабы не дразнить и без того взбешенных британских гусей. Информация сводилось к коротким релизам пресс-службы ЦАХАЛа, в одном из которых без особых подробностей сообщалось о том, что пересечена граница с Синаем. По следам этого пресс-релиза Альтерман и написал свое стихотворение. Впрочем, не исключено, что благодаря близкой дружбе с командирами ЦАХАЛа поэту было известно значительно больше, чем рядовому читателю газет.

Стихотворение «В стране Синай» (בארץ סיני) было опубликовано 7.01.1949 в газете «Давар».

Вокруг костра

Альтерман написал это стихотворение в честь семилетней годовщины образования «Пальмаха» — ударной силы «Хаганы». Спустя неделю после более чем скромного празднования семилетия (оттенок обиды на это «невнимание» явственно слышится в тексте), 14 мая 1948 года, была провозглашена независимость Государства Израиль. А еще полгода спустя, 7 ноября, Бен-Гурион принял поразившее многих решение о расформировании «Пальмаха».

Стихотворение Альтермана во многом отражает противоречивость истории «Пальмаха», которая чрезвычайно типична для Израиля. Самоотверженный героизм рядовых (Альтерман особенно подчеркивает их «безымянность») — и низменное честолюбие, властолюбие, себялюбие командиров. Боевое братство — и протекционизм, беззастенчивое проталкивание «своих» на должности и звания, принесшее немало вреда в военном и государственном строительстве. Реальный вклад в оборону Страны — и безудержное мифотворчество, превратившее трусов в героев, неудачи в победы и поставившее под сомнение значительную часть послевоенной израильской историографии.

Говоря о «Пальмахе» как о главной военной силе ишува в начале Войны за независимость («Хагана», хоть и была многочисленна, представляла собой разношерстную, необученную и небоеспособную милицию), следует отметить несколько моментов, важных для понимания решений Бен-Гуриона в деле формирования армии.

Осознание неизбежности войны с арабами после ухода англичан требовало от ишува заблаговременной подготовки боеспособных воинских частей, оснащения их оружием, формирования единой системы командования и проч. Всему этому мешали объективные трудности: активное противодействие британских властей, невозможность легальной закупки оружия и, главное, отсутствие каких-либо законных оснований для мобилизации и обучения солдат (ведь подобные основания могут быть только у независимого государства).

Как следствие, «Хагана» строилась на сугубо добровольной основе, а структура ее командования была принципиально гражданской: штаб «Хаганы» состоял из представителей разных политических партий Эрец-Исраэль в заранее оговоренном количестве. И хотя перед лицом арабской угрозы споров и склок в этом «штабе» было меньше, чем можно было бы ожидать, трудно назвать подобную структуру полноценным военным командованием.

С началом Второй мировой войны руководство ишува неоднократно обращалось к английским властям с просьбой допустить еврейские воинские части к непосредственному участию в обороне Эрец-Исраэль. Британцы (несмотря на реальную угрозу со стороны немцев и итальянцев) относились к этим просьбам без энтузиазма, ибо прекрасно понимали подоплеку легитимации еврейских боевых частей, которые в дальнейшем могли стать орудием борьбы евреев за независимость. Ситуация изменилась с появлением у немцев и итальянцев нового союзника — вишистской Франции. По ряду соображений Британия не желала прямого столкновения с французами. В то же время она нуждалась в защите своих интересов в Сирии и Ираке, которые находились под французским протекторатом. На определенном этапе для проведения подобных операций (под командованием британских офицеров, но без участия британских армейских частей) потребовалась некая «третья сила», прямо не вовлеченная в большую войну. Тут-то англичане и согласились, скрепя сердце, на формирование двух еврейских рот, получивших название «Пальмах» — «Ударные роты».

Руководство «Пальмахом» осуществлял Ицхак Саде, командовать ротами поручили Моше Даяну и Игалю Алону. Впоследствии число рот возросло втрое. Солдаты (число которых доходило до полутора тысяч) прошли обучение под руководством британских офицеров, получили британское оружие и участвовали в нескольких британских операциях в Сирии и Ираке (там-то Даян и потерял глаз). В отличие от доморощенной «Хаганы» «Пальмах» представлял собой уже более-менее профессиональную армейскую структуру. И все бы хорошо, но в мае 1943 года, остановив немцев под Эль-Аламейном и сочтя свои задачи в Сирии, Ливане и Ираке выполненными, англичане потребовали немедленного расформирования еврейского подразделения с конфискацией оружия. «Пальмах» ушел в подполье. К началу Войны за независимость он насчитывал более 3 тыс. бойцов в составе трех бригад: «Ифтах» (в Галилее и на севере), «Ѓарэль» (в центре Страны) и «Негев» (на юге).

Еще на стадии формирования «Пальмаха» левые партии («Ахдут Ѓа-Авода» и «Ѓа-Шомер Ѓа-Цаир», объединившиеся впоследствии в сталинистскую партию МАПАМ) позаботились о «правильной» идеологической однородности состава «Ударных рот». Это сказалось впоследствии, когда между «Хаганой» и сторонниками Бен-Гуриона, с одной стороны, и ревизионистами (Эцелем и «Лехи») — с другой, возникли непримиримые разногласия по поводу дальнейшей стратегии борьбы за независимость. Во время позорного периода «Сезонов» (1944–1945 гг. и лето 1947 г.), когда люди «Пальмаха» вылавливали и сдавали британцам своих бывших (и будущих) собратьев по оружию, партийная принадлежность служила пальмахникам защитой от угрызений совести.

На конференции партии МАПАМ, спустя всего четыре дня после публикации в «Даваре» стихотворения Альтермана, Фейга Иланит заявила: «Мы обязаны беречь „Пальмах“, потому что он подобен матросам в России 1917 года, которые были первыми защитниками революции. Но вокруг „Пальмаха“ следует построить партийную армию».

Ей вторили другие лидеры партии.

Яаков Хазан: «Я полагаю, что „Пальмах“ не будет выполнять заданий, если их источником будет глава правительства по имени Менахем Бегин, и я не вижу в этом никакой беды для Государства Израиль. Напротив, это принесет успех».

Исраэль Галили: «„Пальмах“ — самая дисциплинированная часть „Хаганы“. Я хочу обеспечить существование „Пальмаха“ и в будущем. Я хочу иметь военную силу, на которую рабочее движение сможет опереться, не обращаясь к армии».

Иными словами, речь совершенно открыто шла о «партийной армии», о вооруженной милиции сталинистских сил внутри ишува. Сознавая себя главной, если не единственной военной силой в Эрец-Исраэль, «Пальмах» вел себя соответственно: его командиры открыто претендовали на ключевые позиции в руководстве ишувом. Понятно, что все это не могло понравиться Бен-Гуриону. С угрозой для демократии он бы еще как-то смирился, но рисковать руководимой им партией МАПАЙ (то есть своей личной властью) он был категорически не готов.

По этой причине Бен-Гурион при первой же возможности расформировал «Ударные роты», невзирая на отчаянное сопротивление лидеров партии МАПАМ и командиров «Пальмаха». Тем не менее «братство пальмахников» удержало за собой ведущие позиции не только в командовании Армии обороны Израиля (ЦАХАЛ), но и в руководстве страны и, что немаловажно, в ее историко-культурном истеблишменте. Как и предсказывал Альтерман в своем стихотворении, «парни из „Пальмаха“», ни в чем не полагаясь на других, сами написали историю Войны за независимость, осветив ее с определенной точки зрения, далеко не всегда совпадавшей с реальным положением дел. Нужно сказать, что это мифотворчество (прежде всего в части оценки личности Ицхака Рабина) привело позже к весьма неприятным для Израиля последствиям.

Альтерман был прирожденным горожанином. Возможно, этим и объясняется его восторженное отношение к молодым людям в шортах и рубашках с короткими рукавами: поэт восхищался обладателями рук, привычных к полевому труду и к винтовке. Вот и в этом стихотворении он прежде всего извиняется перед парнями из «Пальмаха» за недостаточно высокую оценку их самоотверженных усилий, а затем уже призывает пальмахников осознать серьезность текущего момента, служащую оправданием для неблагодарности новорожденной страны. Впоследствии Альтерман резко осудил решение Бен-Гуриона о расформировании «Пальмаха» и в течение нескольких лет призывал вернуть героям их позиции в руководстве армией и страной.

Несколько излишне самостоятельных командиров «Ударных рот» (например, комбат, а впоследствии командир бригады «Ѓарэль», Йоселе Табенкин, не считавший штабные приказы обязательными к исполнению) и в самом деле были отстранены Бен-Гурионом навсегда и вернулись в свои кибуцы. Но те пальмахники, которые вовремя и безоговорочно признали его лидерство (в первые годы существования Израиля Бен-Гурион обладал почти неограниченной диктаторской властью), были вознаграждены: Игаль Алон, Моше Даян и Ицхак Рабин остались на первых ролях, а для других пальмахное прошлое послужило надежным трамплином для карьеры в ЦАХАЛе, в высшем чиновничестве, в культурной и академической среде. Вот только совпадала ли подобная «пальмахизация» элиты с интересами страны?

Стихотворение «Вокруг костра» (מסביב למדורה) было опубликовано 7.05.1948 в газете «Давар».

Барак в Негеве

Долгое время считалось, что сюжет этого стихотворения — плод фантазии автора, который хотел отметить таким образом важное событие: операцию по одновременной закладке одиннадцати новых еврейских поселений в Негеве. Лишь много позже, уже после публикации в 2006 году книги, описывающей исторический фон альтермановских колонок, ее автор Мордехай Наор получил свидетельство женщины, которая волею случая стала очевидицей описываемых событий — как выяснилось, совершенно реальных.

В ту январскую ночь 1947 года четырнадцатилетняя Рама Зута участвовала в ознакомительном рейде по новым поселкам вместе со своим отцом, деятелем «Хаганы» и будущим генералом ЦАХАЛа Йосефом Авидаром. Альтерман, близкий друг Авидара, был также приглашен (друзья жили в Тель-Авиве по соседству, и поэт нередко присоединялся к Авидару во время поездок, которые обещали интересные впечатления). По словам очевидицы, одинокий барак с девушкой, читающей книгу, — реальная картина, которая предстала глазам Альтермана, Авидара и ее самой в Кфар-Дароме — одном из тех и новорожденных негевских поселений.

Дальнейшее — история. Едва успев отстроиться, кибуц Кфар-Даром был захвачен египетскими войсками во время Войны за независимость и остался под арабской оккупацией в составе тогда же образованной новой географической структуры — «сектора Газа». После Шестидневной войны поселение вновь поднялось из руин (древние упоминания об этом городке относятся еще ко II веку н. э. — в этом месте проживал танай[22] рабби Элиэзер бен Ицхак), чтобы затем превратиться в жемчужину Гуш-Катифа и Западного Негева.

В 2005 году Кфар-Даром был в очередной раз снесен с лица земли, а его еврейское население депортировано по приказу Ариэля Шарона. На тот момент там проживало более 400 человек. В настоящее время на месте некогда цветущего оазиса — домов, бассейнов, садов, теплиц и общественных зданий — безобразная груда строительного мусора…

Стихотворение «Барак в Негеве» (צריף בנגב) было опубликовано 10.01.1947 в газете «Давар».

Нун

Еще одно стихотворение «пасхального» жанра, опубликованное, впрочем, не в канун Песаха, а в первый день пасхальной недели. Возможно, поэтому в нем рассказывается не о выходе из Египта как таковом, а о связи чудесного спасения с последующими событиями. Упоминаемая в тексте стихотворения глава Танаха «И воспел Моше…» — это приведенная в пятнадцатой главе книги Шмот[24] песнь Моше, называемая еще «Песней моря» (Исх., 15:1-18), в которой Моше Рабейну и народ Израиля прославляют Господа, который разверз перед ними воды моря, перевел беглецов на другой берег, а затем, сомкнув волны, утопил фараона и его войско. Эта благодарственная песнь знаменует успех побега, завершение важного этапа Исхода: преследование закончено, теперь никто не гонится за народом Израиля, люди перестали быть беглецами, и отныне будущее зависит от них самих.

Что ж, исторический фон Песаха 1949 года как нельзя лучше подходил именно для такого взгляда на вещи. В предшествующие месяцы были подписаны соглашения о прекращении огня с враждебными арабскими соседями (Египтом, Иорданией и Ливаном). Звенящие острыми лезвиями колесницы фараона уже не неслись на народ Израиля, по крайней мере непосредственно в тот момент. Люди получили возможность передохнуть, осмотреться, начать строительство новой жизни. Первое воодушевление быстро сменилось первыми разочарованиями, текучкой будней, всеми «прелестями» новорожденной бюрократии, конкуренцией за должности и теплые места.

В этой повседневной рабочей суете легко было забыть о неимоверном чуде, только что свершившемся прямо на глазах народа, — чуде обретения независимости в своей собственной Стране. С учетом сопутствующих обстоятельств масштаб этого события был никак не меньше, чем великих чудес Исхода. Но такова уж человеческая натура: новоиспеченным израильтянам, подобно недавнему рабу Нуну из стихотворения Альтермана, почти сразу стало не до чудес и не до знамений. В конце концов, ведь даже манна, упавшая с неба, была всего лишь едой…

Но на то и существует в еврейской традиции праздник Песах, чтобы перед замыленными повседневностью глазами вновь открывалось чудо, чтобы люди могли заново вспомнить и осознать смысл великих знамений. Сквозь три тысячелетия Альтерман протягивает прямую и четко различимую нить между Нуном тогдашним и Нуном сегодняшним. Связь между ними обоими персонифицирована — прежде всего в Книге: это по ее страницам ступает герой повествования вместе со всем народом — не от холма к холму, а от буквы к букве, от главы к главе. И полный диск пасхальной луны, висящий над головами израильтян в 1949 году — тот же самый, что светился над ними тогда, на берегу моря, только что поглотившего смертоносные армии врага. Тот же самый — не потому, что луна — та же, а потому, что Книга — та же. Книга есть мир, и мир есть Книга.

Нун — подчеркнуто простой человек из народа, из тех, кого называют обычными. Зато его сыну Йеѓошуа суждено превратиться в одного из выдающихся вождей народа Израиля. Продолжая все ту же линию общности тогдашнего и нынешнего, Альтерман записывает Йеѓошуа Бин-Нуна (букв. «сына Нуна») — пока еще подростка — прямиком в ряды молодежной организации «Гадна». Так что стоит сказать о ней несколько слов.

«Гадна» («молодежные отряды») предназначалась для того, чтобы юноши и девушки занимались допризывной подготовкой. Первые отряды «Гадны» были созданы еще до образования Израиля, в конце 1930-х — начале 1940-х годов, в рамках «Хаганы» и «Пальмаха». Во время Войны за независимость добровольцы из этих отрядов сражались практически наравне со взрослыми. Известна история роты «Йонатан», личный состав которой был представлен по большей части юношами, едва вышедшими из подросткового возраста.

Рота особенно отличилась во время боев за Иерусалим, защитив и сохранив под еврейским контролем ряд важных районов Западного Иерусалима: кибуц Рамат-Рахель, район Байт-ва-Ган, монастырь Нотр-Дам (у стен Старого города, рядом с Русским подворьем) и плацдарм на горе Сион (благодаря которому удалось эвакуировать еврейский квартал Старого города после оккупации его частями Иорданского легиона). Кроме того, бойцам роты удалось захватить и нейтрализовать враждебные арабские деревни Малха, Эйн-Керем, Бейт-Мазмиль (нынешний Кирьят-Йовель) и Хирбет аль-Хамама (ныне на этом месте расположен мемориальный комплекс Яд ва-Шем). Именно ребята из роты «Йонатан», наряду с бойцами «Эцеля» и «Хаганы», внесли решающий вклад в оборону Иерусалима. К сожалению, за эти успехи была заплачена дорогая цена: потери оказались так велики, что уже в августе 1948-го подразделение пришлось расформировать.

Впоследствии в ЦАХАЛе был создан специальный отдел, под эгидой которого стало осуществляться обучение допризывников, так что по сути «Гадна» взяла на себя функцию подготовки подростков к воинской службе. Превратившись в официальную структуру, движение постепенно обросло бюрократией и утратило романтический флер, которым оно было окутано в годы подполья и Войны за независимость. Нередко армия использовала отряды «Гадны» для всевозможных работ, в том числе в рамках общенациональных проектов (лесопосадки, прокладка дорог, строительство военно-инженерных сооружений и проч.). Нельзя сказать, что это способствовало большой популярности движения среди молодежи. Тем не менее «Гадна» просуществовала до начала 1990-х годов, когда была распущена (в целях экономии средств) по решению начальника Генштаба Эхуда Барака.

Стихотворение «Нун» (נון) было опубликовано 15.04.1949 в газете «Давар».