История, оперенная рифмой

Тема этой главы — отношения между сионистами Эрец-Исраэль и Советским Союзом в период мандата и в первые годы независимости Израиля. Сталинский режим с открытой враждебностью относился к сионизму и его приверженцам внутри СССР. Почти сразу после установления советской власти большевики организовали широкую кампанию по физическому уничтожению богатейшей ивритской культуры, которая успела к тому времени пустить корни на российской земле (а по количеству издательств, школ и культурных учреждений на иврите Россия существенно превосходила тогда даже Эрец-Исраэль). Иврит был объявлен «языком раввинов и лавочников» — в противоположность «пролетарскому» идишу (впрочем, последнему это не помогло: после войны были истреблены и идишские писатели-соцреалисты). Большевики закрыли ивритские издательства, типографии, учебные заведения и спортивные общества, изгнали из страны знаменитый московский театр «Габима», бросили в застенки ЧК школьных учителей, запретили изучение иврита в любой его форме… Понятно, что и об алие советские евреи могли только мечтать — да и то не вслух. Такая ситуация сохранялась все годы советской власти — вплоть до ее крушения в начале 90-х годов XX века.

Но внешняя политика СССР в отношении сионизма и Израиля выглядела не столь однозначно. Преимущественно ориентированная на арабов, эта политика время от времени диаметрально меняла свою направленность (достаточно вспомнить голосование в пользу программы раздела Эрец-Исраэль на сессии ООН от 29 ноября 1947 года и последующую продажу сионистам трофейного чехословацкого оружия). Основываясь на этих периодических, вроде бы нелогичных, флуктуациях, некоторые современные авторы едва ли не приписывают Советам главную заслугу в образовании Израиля: «Если бы не Сталин — не было бы и вас!» Только вот такая точка зрения весьма далека от истины — подробно история «внезапного» (и весьма кратковременного) изменения проарабской позиции Кремля рассматривается в одном из очерков в приложении.

Отношение сионистов ишува к СССР и «солнцу народов» товарищу Сталину было также весьма неоднозначным и менялось с течением времени. Не только крайне левые, но и умеренные социалисты-сионисты долго видели в Советской России идеологический образец и пример для подражания, а на Сталина разве что не молились. Это безусловное обожание сменилось кратковременным периодом горестного недоумения после пакта Молотова-Риббентропа, превратившего СССР в фактического союзника нацистской Германии. Но нападение Гитлера на Советский Союз 22 июня 1941 года разом вернуло висящим в кибуцных столовых портретам Сталина прежнюю ауру великого вождя. В последующие годы войны поддержка СССР, на чью долю действительно выпала главная тяжесть борьбы с фашизмом, стала в Эрец-Исраэль всеобщей и безоговорочной.

Пик любви к Советской России пришелся на 1947–1948 годы — период, когда ишуву была оказана вышеупомянутая поддержка. Тем сильнее стало наступившее вскоре разочарование: убийство Михоэлса, расстрел членов Еврейского антифашистского комитета, антисемитские кампании в «странах народной демократии», «дело врачей» и проч. Приведенная здесь подборка переводов из «Седьмой колонки» Натана Альтермана во многом отражает эту непростую динамику.

Телеграмма Хабада

Этот перевод приводится здесь специально для того, чтобы продемонстрировать катастрофическую степень непонимания советской реальности — непонимания, царившего в те годы среди всей западной либеральной общественности, частью которой ощущали себя культурные круги Эрец-Исраэль. Альтерман — надо отдать должное его честности — не побоялся включить это стихотворение в книгу «Седьмая колонка», невзирая на то, что из ряда вон выходящая наивность этого текста стала ясна автору уже несколькими годами позже. В самом деле, нет ничего более далекого от советской действительности, чем изображенная здесь сусальная картина.

Интеллигентный военный цензор, благосклонно выслушивающий славословия в адрес религиозной еврейской организации, «гвардеец Шнеерсон», гордо оповещающий сотрудника НКВД о своей верности иудейским ценностям, и прочие несуразности заставляют современного читателя предположить, что перед ним едва ли не пародия. Но в том-то и дело, что Альтерман, демонстрирующий, как правило, завидную проницательность и тонкое понимание происходящего, в данном случае обнаруживает ту же куриную слепоту, которая, будем справедливы, поразила в то время всю либеральную западную интеллигенцию.

Поводом для написания колонки послужила телеграмма из российского города Куйбышева, полученная тель-авивским отделением Хабада. 17 августа газета «Давар» рассказала об этом в заметке под заголовком «Лулавы и этроги для СССР», где среди прочего говорилось: «Габаи[28] синагоги Хабада в Тель-Авиве получили телеграмму от главы еврейской общины г. Куйбышева М. Фейгина с просьбой срочно выслать авиапочтой из Эрец-Исраэль лулавы, этроги и адасы[29]».

Стихотворение «Телеграмма Хабада» (הטלגרמה של חב"ד) было опубликовано 20.08.1943 в газете «Давар». Хабад — аббревиатура ивритских слов хохма, бина, даат (соотв. мудрость, понимание, знание) — название мощного направления в хасидском варианте иудаизма. Хабадников называют еще Любавичскими хасидами. Движение было основано в начале 70-х годов XVIII века рабби Шнеуром-Залманом из местечка Ляды (Белоруссия). Его старший сын, Дов-Бер Шнеерсон, возглавивший Хабад после смерти отца (1813), поселился в белорусском городке Любавичи (отсюда и название хасидского двора).

Уволенный гимн

Поводом к написанию стихотворения стало известие о смене государственного гимна СССР (Натан Альтерман узнал об этом за два дня до выхода колонки из статьи в газете «Ѓа-Арец»). До этого гимном Советского Союза, с самых первых дней, был «Интернационал» — боевая песня соединяющихся пролетариев всех стран. Был — пока товарищ Сталин не пришел к выводу, что слова, написанные в 1871 году Эженом Потье и положенные на музыку Пьером Дегейтером (в 1888-м), уже не выражают всю гамму чувств советского народа и не отражают социалистический характер государства. Решением Политбюро ВКП(б) от 14 декабря 1943 года был утвержден новый гимн (музыка А. Александрова, слова С. Михалкова), избранный, по итогам всесоюзного конкурса, взамен отправленного в отставку «Интернационала». В отличие от абстрактного и потому расплывчатого интернационализма прежнего гимна, новый вариант обладал отрадной патриотической конкретикой: в нем упоминались и Великая Русь, и Отечество с Отчизной, и Ленин, и Сталин, и советское знамя, и необходимость победить захватчиков.

К тому времени Альтерман еще не избавился от восторженно-уважительного отношения к Советам (прозрение наступит позже, после казни членов Еврейского антифашистского комитета, расстрелянных по приказу Сталина), а потому не мог позволить себе прямую критику решения об отставке «Интернационала» и ограничился лишь намеками, косвенно выраженным неодобрением. Впрочем, даже такая критика представляла собой значительный шаг вперед по сравнению с лубочной картиной «Телеграммы Хабада» и некоторых других подобных текстов.

Стихотворение «Уволенный гимн» (השיר המפוטר) было опубликовано 24.12.1943 в газете «Давар».

Почему запрещено спрашивать о судьбе еврейских писателей в России?

Это стихотворение с длинным, не похожим на поэтический заголовок, названием было написано под впечатлением событий на Конференции ивритских писателей в декабре 1951 года. Кто-то из участников осмелился предложить резолюцию, которая выражала «боль и гнев в связи с исчезновением еврейских писателей в Советской России». Это предложение вызвало резкий отпор со стороны членов группы «Молодая гвардия», имеющих связи с просоветской партией МАПАМ. Один из «молодогвардейцев» в знак протеста покинул конференцию. Резолюция была принята большинством голосов, но, к сожалению, не помогла (как, впрочем, и остальные, гласные и негласные, протесты мирового еврейства): «исчезнувшие» писатели Перец Маркиш, Лев Квитко, Давид Бергельсон, Ицик Фефер и их товарищи по Еврейскому антифашистскому комитету были расстреляны сталинскими палачами спустя семь с половиной месяцев, 12 августа 1952 года.

Осторожно-примирительный тон стихотворения наряду с искренним недоумением и возмущением по поводу сути вопроса, вынесенного автором в заголовок, кажется сейчас странным: разве в Израиле не было построено демократическое общество западного типа, свободное от подобных страхов и опасений? В том-то и дело, что нет — не было. Существующий сегодня уровень свободы мнений и высказываний (сам по себе отнюдь не максимальный) является результатом долгой и сложной борьбы за свободный характер израильского общества. Это теперь, в начале XXI века, тоталитарные убеждения (в форме левых, коммунистических, анархистских и подобных им людоедских взглядов) свойственны лишь незначительному проценту избирателей, но в первые годы существования Израиля ситуация выглядела совершенно иначе. Сталинистские силы (партии «Ѓа-Шомер Ѓа-Цаир», «Ахдут Ѓа-Авода», ПАКАП, МАКИ, МАПАМ и другие группы и объединения), целиком или большей частью ориентированные на Советский Союз, пользовались тогда серьезным общественным влиянием.

Вот как характеризует тот период известный израильский литератор Хаим Гури (пальмахник, боевой офицер, сам разделявший взгляды левой партии «Ахдут Ѓа-Авода»):

«[Партия] МАПАМ тогда была силой! 20 депутатов кнессета первого созыва! Она включала в себя „Ѓа-Кибуц Ѓа-Арци“, относящийся к партии „Ѓа-Шомер Ѓа-Цаир“, большую часть другого кибуцного объединения „Ѓа-Кибуц Ѓа-Меухад“, многих рабочих из городов и сельскохозяйственных поселений (мошавов), лучших бойцов Войны за независимость, интеллектуалов, писателей и поэтов. Это был лагерь сионистов-социалистов в сердце молодой Страны Израиля — лагерь, который искал в те дни связь с коммунистическим движением, с революционным миром и всем сердцем желал стать частью этого мира. МАПАМ верила в сионизм, действующий совместно с Советским Союзом, а не против него».

По реакции израильских сталинистов на более чем невинную (учитывая обстоятельства) резолюцию писательской конференции хорошо заметно, что их целью было внедрение сугубо советских тоталитарных методов управления: умолчания, забвения, лживой пропаганды и постоянного «исправления» истории в требуемом духе. Протест Альтермана в тот период стал важной частью борьбы за умонастроения, за общественный облик новорожденного государства. Любопытен довод, которым поэт оправдывает свое право на «неудобный» вопрос: по мнению Альтермана, прояснение ситуации послужит лишь на пользу оплоту социализма — в то время как «умолчанье и взгляды косые», будучи «хуже самых тяжелых клевет и обид», выгодны лишь врагам Советской России (к которым сам автор никоим образом себя не причисляет).

Стихотворение «Почему запрещено спрашивать о судьбе еврейских писателей в России?» (?מדוע אסור לשאול על סופרים יהודים ברוסיה) было опубликовано 28.12.1951 в газете «Давар».

Параду невест

Перед нами — одно из стихотворений, написанных Альтерманом под впечатлением статьи Мордехая Бентова (бессменного депутата кнессета первых пяти созывов, министра и одного из ведущих идеологов партии МАПАМ) в газете «Аль Ѓа-Мишмар». В этой программной статье Бентов, в частности, писал: «Революция — это вам не парад невест. Она жестока, она подозрительна. Она требует жертв — в том числе и невинных, как бы тяжело ни было это слышать. Но при всем возмущении беззакониями, которые временами сопровождают ее, еще никому не удавалось изобрести революцию без сучка без задоринки».

Откровенный цинизм этой статьи настолько поразил Альтермана, что он не смог ограничиться одним стихотворением и впоследствии еще не раз возвращался к этой теме. Возможно, именно летом 1952 года кардинально поменялось общественное мировоззрение поэта.

Стихотворение «Параду невест» (למצעד הכלולות) было опубликовано 3.06.1952 в газете «Давар».

Чрезмерная осторожность

Проходит еще полгода, и позиция Альтермана явно меняется в сторону ужесточения. Осуждающая интонация крепнет, сатира становится более хлесткой. Это стихотворение написано в связи с категорическим отказом сталинистской партии МАПАМ и ее газетного органа «Аль Ѓа-Мишмар»[30] поддержать петицию в защиту венгерских евреев и их права на репатриацию в Израиль. Упоминаемый в стихотворении «юбилей Золя» — полувековая годовщина со дня смерти французского писателя и публициста, прославившегося, среди прочего, знаменитой статьей «Я обвиняю», которая сыграла немалую роль в «деле Дрейфуса». Газета «Аль Ѓа-Мишмар» посвятила этому юбилею много места, обойдя молчанием куда более важные, с точки зрения Альтермана, вещи (такие как «дело врачей» и другие антисемитские эксцессы в странах Восточного блока).

Общий смысл доводов Альтермана пока еще остается прежним; он призывает говорить о существующих проблемах именно с дружеских позиций: «…трусость друзей в эти дни / пропаганде злейших врагов сродни». Но в скором времени, как мы увидим, изменится и этот мотив.

Стихотворение «Чрезмерная осторожность» (זהירות מופרזת במקצת) было опубликовано 21.11.1952 в газете «Давар».

Из песен борцов за светлое будущее

Это второе стихотворение из цикла, посвященного «Пражскому процессу» 1952–1953 годов (первая колонка, озаглавленная «Буря» и опубликованная неделей раньше, была посвящена соглашательской реакции руководства партии МАПАМ на начало процесса). В рамках этой чехословацкой ветви сталинской кампании против «безродных космополитов» 14 руководителей местной компартии (из них 11 евреев) во главе с Рудольфом Сланским были обвинены в контрреволюционной деятельности (а точнее — в «троцкистско-титоистско-сионистском заговоре на службе американского империализма»). Судебные заседания начались 20 ноября, а уже 3 декабря одиннадцать подсудимых основного процесса взошли на эшафот (были казнены через повешение); остальных приговорили к пожизненному заключению.

Суд сопровождался шумной антисемитской и антиизраильской кампанией. Особую пикантность происходящему, с точки зрения Израиля, придавало то обстоятельство, что на скамью подсудимых попали два израильских гражданина: бывший дипломат, бизнесмен Шимон Оренштейн и его родственник, один из активных функционеров партии МАПАМ, Мордехай Орен, бывший в Праге проездом в качестве специального корреспондента газеты «Аль Ѓа-Мишмар» — главного рупора сталинистов в Израиле. Их также признали виновными (после пыток оба «сознались» во всех инкриминируемых им преступлениях) и приговорили к пожизненному заключению.

После смерти Сталина всех выживших «преступников» отпустили (а впоследствии и реабилитировали). Мордехай Орен был освобожден одним из последних, в 1956 году. Вернувшись в Израиль, он опубликовал книгу, в которой подробно описывал арест, процесс и пытки, через которые ему пришлось пройти, и заявлял, что случившееся никак не повлияло на его преданность идеалам социализма.

Во время процесса (и вообще в течение всего периода борьбы с «безродными космополитами») реакция израильских сталинистов выражалась в смущенном молчании. Единственной формой протеста — если можно назвать это протестом — стало выражение сожаления по поводу «неуместной привязки» преступных троцкистов и космополитов (насчет их злодеяний у израильских коммунистов сомнений не имелось) к сионизму (вернее, к его левой ветви).

Справедливости ради следует заметить, что в рядах партии МАПАМ были примеры и другого поведения. Так, вышеупомянутый певец «Пальмаха» Хаим Гури написал протестное стихотворение «Песнь об узниках Праги» и зачитал его на собрании студентов — членов партии МАПАМ, после чего вынужден был предстать перед партийным судом. Суд под председательством Виктора Шем-Това (впоследствии генсека партии МАПАМ, депутата кнессета и министра) вынес поэту строгий выговор с предупреждением. В ответ Гури послал крамольный текст в редакцию «Маса» — литературного приложения к газете «Аль Ѓа-Мишмар». Однако редакторы приложения Аарон Мегед и Моше Шамир (известнейшие в будущем прозаики, столпы современной израильской литературы) не решились напечатать стихотворение. Гури удалось опубликовать этот текст лишь спустя четверть века (!), в 1980 году (в газете «Давар»).

Понятно, что если уж «свои» подвергались подобным гонениям, то от «чужих» оборонялись еще яростней. Тем большее уважение вызывает гражданское мужество Альтермана, возвысившего голос в ситуации, когда многие предпочитали трусливо помалкивать. Стихотворения из цикла «Песни борцов за светлое будущее» написаны от имени этих борцов, благодаря чему сарказм автора становится еще более наглядным и разящим. Стрелы попали в цель и вызвали яростную реакцию сталинистов, которым пришлось пустить в ход тяжелую артиллерию — своих союзников из числа уважаемых представителей общественности. К примеру, легендарная пальмахница Рахель Сабурай, бывшая напарницей Меира Ѓар-Циона в их знаменитом походе на Петру[31], опубликовала в те дни «открытое письмо», в котором остро полемизировала с Альтерманом и его колонкой. Но Альтерман был не из пугливых — всеобщий хор осуждения лишь еще более ожесточил его позицию.

Стихотворение «Из песен борцов за светлое будущее» (משירי לוחמי המחר) было опубликовано 5.12.1952 в газете «Давар». Сокращенный перевод.

Удивительное удивление

Стихотворение из того же цикла «Песен борцов за светлое будущее» написано по следам «удивления», выраженного газетой «Аль Ѓа-Мишмар» в связи с тем, что сталинское «дело врачей» сопровождалось антисионистской кампанией. Не возражая ни словом против самого «дела», израильские сталинисты робко протестовали против «привязки» сионизма к «преступлениям врачей-отравите лей».

«Группа граждан Советского Союза, — писала „Аль Ѓа-Мишмар“, — обвиняется в действиях, которые квалифицируются советскими властями как контрреволюция и измена Родине. Вместе с тем нас снова удивляет попытка привязать эти тяжкие обвинения, хотя бы и косвенно, к сионизму».

Пародируя сталинистов из партии МАПАМ, Альтерман выражает от их имени покорнейшее верноподданное согласие со всеми советскими судебными процессами — прошлыми и нынешними; лишь один факт вызывает «удивительное удивление» израильских коммунистов: «ну при чем же тут „Джойнт“ и при чем тут „Сохнут“?» Нельзя ли, оставив все прочее, как-нибудь исключить нас из списка врагов… ну, если не исключить, то хотя бы не упоминать… ну, пожалуйста, ну что вам стоит — мы ведь «свои», пролетарские…

Стихотворение «Удивительное удивление» (התמיהה היחידה) было опубликовано 16.01.1953 в газете «Давар».

Ох, Нацерет…

Последнее стихотворение настоящей главы завершает эту нелегкую тему — а с ней и долгий процесс прозрения, эволюции от восторженного поклонения кумиру социализма к пониманию обманчивой природы этого мессианского, по сути, движения. Этот замечательный поэтический текст, написанный под впечатлением от скорбной процессии в Нацерете (Назарете) по случаю смерти Сталина, безусловно, выходит за рамки публицистической полемики, превращаясь в обвинительное заключение целому поколению «пустых мечтателей».

Газета «Ѓа-Арец» так описывала реакцию на финальный закат «солнца народов»: «Отголосок смерти Сталина до сих пор слышится в Нацерете. С получением известия о его кончине весь город, казалось, утонул в море красных флагов и черных траурных лент. Доски объявлений и стены были сплошь заклеены плакатами, оплакивающими спасителя человечества…»

Стихотворение «Ох, Нацерет…» (הה, נצרת) было опубликовано 20.03.1953 в газете «Давар». Необходимое примечание: «город» в иврите — существительное женского рода. Отсюда и Нацерет — она.