История, оперенная рифмой

I. Красная скала (баллада о разведчиках)

Они перешли границу в сумерках, беспрепятственно пересекли долину и двинулись дальше на восток по вади Абу-Хушайба. У них не было карты — приходилось ориентироваться по направлению сухого русла и по звездам, уже выступившим на темнеющем небе. Когда вскарабкались по крутому каменистому склону, Рахель оглянулась назад, следуя своему прочно вошедшему в привычку обыкновению гида и проводника — запомнить дорогу.

— Что такое? — обернулся Меир.

— Да вот, запоминаю.

— Зачем? Мы же вернемся другим путем, через вади Муса.

Рахель подняла брови:

— Как это «зачем»? Расскажем другим, тем, кто пойдет после нас…

— Глупости, — фыркнул Меир Ѓар-Цион. — Других таких сумасшедших нет и не будет.

Он ошибался. Спустя всего лишь три месяца, в начале августа 1953 года, тем же самым маршрутом двинулись еще пятеро: ближайшая подруга Рахели Сабурай рыжая Гила Бен-Акива из Кфар-Йеѓошуа, Арик Мегер из мошава Эйн-Ирон, Мирьям Мундерер из Хайфы, Эйтан Минц из поселка Маас, что возле Петах-Тиквы, и Янкеле Клифельд из кибуца Ифтах. Арик был помешан на этой теме уже несколько лет, прочитал все, что мог достать в университетской библиотеке, и перед выходом даже проконсультировался со знаменитым археологом Зеэвом Вильнаи — ну и, конечно, с Рахелью. Вот только добрались ли они до Петры, так и осталось неизвестным. Спустя несколько недель обезображенные тела всех пятерых были возвращены в Израиль при посредстве Красного Креста. Скорее всего, их линчевали в попутной арабской деревне, куда ребята зашли, ища помощи от змеиного укуса.

Эти пятеро стали первыми жертвами «синдрома Красной скалы» — первыми, но не последними. Все новые и новые израильтяне — группами, парами и в одиночку — выходили в смертельно опасное путешествие к стенам запретной Петры. Как правило, гибли все. Успешный четырехдневный поход Рахели Сабурай и Меира Ѓар-Циона оказался исключением — возможно, ввиду исключительных личных качеств проводника. В 1953 году Меиру было всего 19 лет. Уже два года спустя он станет самым молодым капитаном ЦАХАЛа, участником легендарных рейдов «отряда 101» и командиром роты спецназа десантной бригады. Сам Моше Даян даст ему погоны в обход обязательного офицерского курса, а впоследствии напишет в книге воспоминаний: «В моих глазах Меир Ѓар-Цион был и остается лучшим солдатом Армии обороны Израиля за все времена…»

Похоже, для того чтобы вернуться целым и невредимым, нужно было быть именно Меиром Ѓар-Ционом, никак не меньше. Двадцатилетние спецназовцы из его роты, Дрор Леви и Дмитрий Берман, отправившиеся в Петру тремя годами позже, в 1956-м, попались гостеприимным арабам уже на обратном пути. Дрор погиб, а Дима, репатриировавшийся в Страну из России шестью годами раньше, был ранен, но сумел спастись. Еще одна удачная попытка была совершена в 1959 году десантниками Виктором Фридманом и Шимоном Римоном по прозвищу Куши (Негр).

Впрочем, эти двое взяли хитростью, доехав до Петры с ветерком на краденом ооновском джипе. Кроме того, они воспользовались американским паспортом Виктора, что делает их достижение и вовсе сомнительным. Куши, кстати говоря, открыл потом на 101-м километре эйлатского шоссе нечто вроде придорожной харчевни, которая впоследствии разрослась в развесистый куст всевозможных мелких заведений. Будете проезжать мимо — непременно остановитесь там передохнуть и вспомнить о мучениках Петры: заведение Куши находится примерно напротив нее, в нескольких десятках километров по прямой, если смотреть на восток.

На этом хеппи-энды, увы, заканчиваются. Рекордным по количеству жертв стал 1957 год: две попытки, шестеро погибших, причем нет никакой уверенности, что в прессу попали все: с определенного момента в Израиле стали воздерживаться от публикации этих данных. Когда в том же году Арик Лави записал песню Йоханана Зарая на слова Хаима Хефера «Красная скала», ее немедленно запретили транслировать по радио, дабы не провоцировать юные бесшабашные головы. Что влекло этих сильных и смелых молодых людей к развалинам набатейского города, некогда стоявшего на древнем «Пути благовоний», который вел из Газы через аравийские пески к великим месопотамским рекам?

Сейчас, по прошествии века со времен Второй алии, это явление уже трудно понять во всех тонкостях, но можно попробовать — хотя бы в общих чертах. Представьте себе одержимых сионистской идеей двадцатилетних уроженцев Одессы, Полтавы, Минска, Кременчуга, Вильны, только что сошедших на берег Яффы. Они ступают не просто на замусоренный по щиколотку лодочный причал, где кипит гортанный восточный базар, кричат ослы, жуют жвачку надменные верблюды. Нет, они ступают на Землю Израиля, о которой много читали, о которой много спорили и мечтали. Они не слышат арабской, греческой, русской речи — в их головах звенят немногие известные им слова иврита. Слова и имена — имена библейских героев, пророков, царей, названия мест, городов, долин и ущелий.

Они уже давно живут в Стране — в своем воображении; теперь им предстоит совместить этот умозрительный образ с реальной почвой полей, реальными склонами реальных вади, реальным зноем реальных пустынь. Можно сказать, что они ощущают себя немножко разведчиками, посланными Моисеем на разведку Земли обетованной, — но не теми десятью трусами и слабаками, которые вернулись к вождю с глазами, круглыми от страха и разочарования, а двумя другими — Калебом и Бин-Нуном, принесшими назад виноградную гроздь и благовестие любви. Благовестие любви к этой странной, трудной, мало кому потребной, но всем необходимой стране; благовестие любви, протянувшееся сквозь три тысячелетия от библейских шатров к грязному яффскому причалу.

Они поселяются вместе с уже обосновавшимися здесь друзьями — в Реховоте и Хайфе, в новостройках Тель-Авива, в сельскохозяйственных мошавах[47] Изреэльской долины (Эмек Изреэль), в первых кибуцах у Кинерета и на Шфеле[48]. Довольно мечтаний, теперь они жаждут физического контакта с землей — чем ощутимей, грубей, тем лучше. Именно в этой потребности — а не только и не столько в толстовстве — следует искать причину их повального увлечения земледельческим трудом. Они познают землю всем телом — потом, болью, мозолями, в кровь стертыми руками. А кроме того, они сразу же начинают ходить в походы — обязательно пешие, чтобы почувствовать Страну еще и ступнями ног, гудящими коленями, восторженными глазами.

Они рожают детей — первых сабр, свободных, не знающих страха уроженцев своей собственной земли — и сразу берут их с собой на прогулку. В десятые и двадцатые годы они обшаривают все уголки вокруг своих городов, мошавов и кибуцев. Это небезопасно — на дорогах орудуют арабские грабители, в пустынных местах можно наткнуться на разбойника-бедуина, поэтому приходится остерегаться, не заходить далеко. Кровавые погромы, устроенные арабами в 1928–1929 годах, еще больше ограничивают жажду слияния со Страной — ограничивают, но не остужают.

Напротив, в тридцатые-сороковые она разгорается с новой силой, потому что их дети, первые сабры, вступают в самостоятельный возраст. Эти юные существа, повторюсь, не ведают страха. Родители сказали им: «Это наша земля», и земля подтверждает этот факт каждой складкой своего тела, кормя, даря, отдаваясь. Их руки с детства привычны к мотыге, к лопате, к ружью. Они ходят по земле босиком, и она заботливо убирает с их пути колючки чертополоха.

После Войны за независимость и провозглашения Израиля эти молодые люди не готовы ограничить свои походы тесными пределами еврейского государства. Для них река Литани[49] и Заиорданье[50] — такая же неотъемлемая часть Земли Израиля, как река Яркой и пустыня Негев. С какой же стати отказываться от прогулок?

Вот обычная для того времени история. За два года до путешествия в Петру семнадцатилетний Меир Ѓар-Цион подбивает свою четырнадцатилетнюю сестру Шошану совершить обход Кинерета. Напомню: речь идет о 1951 годе, восточный берег оккупирован сирийцами. Они хватают подростков, сажают в тюрьму Кунейтры и в течение месяца допрашивают, сопровождая допрос пытками. «Били палками по ступням ног, — с характерной краткостью сообщит потом Гар-Цион. — Было больно». Затем, так ничего и не добившись, сирийцы вернули ребят в Израиль. По ступням ног… — в этой детали можно усмотреть немалую символику: тогдашние сабры любили Страну прежде всего ногами — ноги и понесли наказание.

Шошана погибнет через четыре года, в январе 1955-го. Вы уже догадались как? Да-да, во время похода, точнее даже прогулки. Убита вместе со своим парнем в окрестностях Эйн-Геди бедуинами племени рашайда. Да, они забрели на территорию, контролируемую тогда Иорданией, ну так что? Они ходили по своей земле, Земле Израиля.

Пешие походы по Стране носили тогда характер культа, никак не меньше. Ими хвастались, они составляли предмет гордости, восхищения, зависти. Об этом говорили в кибуцной столовой, на отдыхе, у костра во время тех же походов:

— Ты был там? Неужели нет? А я вот была…

— Ну и как?

— Потрясающе красиво. Но, говорят, даже это не идет ни в какое сравнение с…

С чем именно, можно было не произносить вслух — все и так знали: с Петрой, с Красной скалой. О Петре ходили легенды: ведь ее успели воочию посмотреть очень немногие израильтяне, в основном археологи — такие, как профессор Вильнаи. Со временем Красная скала превратилась в навязчивую идею всего поколения. Элита тогдашней молодежи, офицеры спецназа бригады парашютистов, лелеяли две мечты, составлявшие «Большой шлем» беспримерной доблести: Знак отличия за отвагу в бою и… пеший поход в Петру, к Красной скале.

Меир Ѓар-Цион стал единственным в истории обладателем этого «Большого шлема». Однажды, вернувшись в отпуск из армии, он встретил в кибуцной столовой Рахель Сабурай, известную походницу еще со времен «Пальмаха».

— Я слышала, ты ходил из Иерусалима в Эйн-Геди через пустыню? — спросила она довольно насмешливо. — Зачем? Мне приходилось бывать там. Ничего интересного.

Меир пожал плечами:

— Зачем? Ну, допустим, мне придется вести там своих солдат. Всегда полезно заранее выбрать маршрут.

Рахель покачала головой. Она была старше Меира на восемь лет и оттого чувствовала себя вправе давать советы чересчур прыткому юнцу.

— Знаешь, если уж подвергать себя опасности, то только из-за чего-то действительно стоящего.

— Например?

— Например, из-за Петры, — выпалила она заветное слово.

Выпалила, не имея в виду ничего конкретного, именно что в качестве примера. Ѓар-Цион усмехнулся и проговорил с деланым равнодушием:

— Годится. Петра так Петра. Когда пойдем?

От неожиданности она растерялась и не успела обратить все в шутку. Потому что Меир ответил за нее сам:

— Вот приду в следующий отпуск, и тогда… ты пока готовься.

Рахель не успела подготовиться по-настоящему — так, как готовился Арик Мегер, о чьей мечте отправиться в Петру знал примерно весь Израиль. Первенство Арика в этом деле подразумевалось само собой, поэтому Рахель не посмела обратиться к нему за помощью. Все делалось в тайне, события развивались самостоятельно, независимо от нее. Одна неосторожная фраза, и — раз! — все как будто покатилось под откос. Она не успела договориться заранее о дежурствах в коровнике: Меир вернулся раньше предполагаемого времени. Но отступать было поздно: на кону стояла честь, а впереди, заслоняя собой все прочие соображения, маячила громада Красной скалы. Они наспех собрались и выехали на юг, к лагерю Дорожного управления в районе Беэр-Менуха. Дальнейшее — история.

Кто-то скажет: глупость. Кто-то: безрассудство. Но сейчас мы смотрим на них глазами той трусливой десятки благоразумных советчиков, вернувшихся к Моше Рабейну ни с чем. А Меир, Рахель, Арик, Шошана и тысячи других, таких же отчаянно смелых девушек и парней, были настоящими разведчиками, из породы Йеѓошуа и Калева. Туристы? Ну-ну… Ивритское слово таяр («турист») происходит от глагола, означающего, в числе прочего, еще и «разведывать», «шпионить».

Охотившиеся на ребят бедуины, крестьяне и полицейские точно знали, чего боялись. Их реакция была проявлением страха, еще одним косвенным доказательством непререкаемого права евреев на эту землю, Землю Израиля.

Сейчас другие времена. Я не говорю, что среди израильтян вовсе не стало «разведчиков», но подавляющее большинство предпочитает любить Землю Израиля колесами автомобилей, а не ступнями ног. Ступнями — больно. А половина народа проявляет свои чувства и вовсе издалека, из-за океана. Счастливей ли они от этого? Не знаю. Безопасней ли их повседневное бытие? Тоже не знаю. Как сказал Дмитрий Берман, один из вернувшихся: «Опасность не была нашим главным препятствием. Каждый знал, что есть пятидесятипроцентный шанс не вернуться. Всего пятьдесят — кто же умирает от каких-то пятидесяти процентов?»

II. Два мира — два Даяна

Много ли значит имя? Обозначение, идентификатор, не более того. Правда, традиция утверждает, что имена даются нам на небесах, что они внушены нашим родителям при участи верховной воли, а потому так или иначе отражают будущую судьбу их конкретных носителей. Может быть. Но уж фамилии-то точно дело случайное, более относящееся к топонимике места исхода или профессиональной принадлежности предков, то есть не к личному будущему человека, а к прошлому его дедов и прадедов. Взять хотя бы имя одного из героев этой истории — Элияѓу Китайгородский…

Экое, если вдуматься, нелепое сочетание! Первое слово гремит громом танахических пророчеств, звенит россыпью талмудических историй; ему даже отведено особое место за пасхальным столом. И рядом с ним — второе: монголо-славянский гибрид, московский базар, чужой и к тому же не больно-то доступный евреям из-за черты оседлости. В частности — жителям местечка Жашков Уманского уезда, где выпало родиться братьям Китайгородским.

Китайгородские, Гальперины, Фельдманы, Толедано, Берлины, Бердичевские, Суаресы, Блюмы, Вильнаи, Ширази, Абу-Хацира… — по сей день евреи носят эти фамилии на своих паспортах — как горб, как горькую примету изгнания, как клеймо отверженных, лишенных собственной страны и собственного языка. Что мешает им, вернувшимся, срезать с себя эти чуждые клейма? Лень? Инерция? Память об оставшихся на чужбине надгробьях? Что касается Элияѓу из Жашкова, его не остановили ни эти, ни какие-либо иные причины: взойдя в 1908 году в Эрец-Исраэль во главе большой семьи Китайгородских, он первым делом отбросил свою галутную фамилию. Элияѓу Даян[51] — звучало уже вполне адекватно месту, времени и душевной сути.

А суть во всем соответствовала главному принципу Второй алии: стремлению возродить Страну трудом рук своих, потом чела своего. Работа предполагалась прежде всего на земле — ведь именно она, земля, должна была ощутить, что вернулись ее истинные хозяева, ее некогда похищенные, угнанные в рабство блудные дети. «Религия труда» Адэ Гордона[52] напоминала толстовство лишь внешне: ее основным содержанием был не резонерский бубнеж опростившегося яснополянского графа, а чистейшей воды сионизм. Именно такие люди, как Элияѓу Даян, вернули нам эту землю. Именно о них написала Лея Гольдберг[53], и эти слова высечены в камне у Вечного огня перед зданием кнессета: «На их крови восходит наш рассвет…»

А потому при взгляде на этот памятник вспоминается именно Элияѓу, а не его младший братец Шмуэль, который депутатствовал в кнессете целое десятилетие, а какое-то время даже сиживал в председательском кресле — правда, лишь в качестве заместителя. Он вообще любил заседать, этот Шмуэль — заседать, а не трудиться. Что ж, никакого преступления в этом нет. Кто-то скажет: каждому свое. Одному — пахать, сеять, отстреливаться от бедуинов, заново отстраивать разоренное арабскими бандитами хозяйство, ежедневно рисковать жизнью. Другому — строчить статейки в газету, порхать по заграницам, гоняться за голосами, заискивать перед лидерами и их же подсиживать и вести бесконечные, но «жизненно важные» споры о, простите за выражение, структуре управляющих органов партии.

Так-то оно так, но вот вопрос: неужели мозоли, кровь, пот и слезы первого не значили ровным счетом ничего по сравнению с бюрократическим энтузиазмом и самозабвенной хлестаковщиной второго? Ведь в реальности первый в Стране кибуц, Дганию, и первый сельскохозяйственный мошав, Наалаль, построил именно Элияѓу и такие, как он. Он строил, а братец Шмуэль лишь время от времени помогал, поскольку большая часть его неуемной энергии уходила на заседания, где будущие слуги народа рассуждали о необходимости строительства. Рассуждали красиво, убедительно, но все же — лишь рассуждали. А Элияѓу и его товарищи, повторю, строили. Отчего же тогда о Шмуэле Даяне написаны книги — да и сам он расстарался на мемуары (впрочем, наверное, подрядил какого-нибудь безвестного «литературного негра») — а об Элияѓу Даяне не помнит никто кроме внуков?

Известно, что Шмуэль постоянно подозревал товарищей в желании увильнуть от работы, сбежать от трудностей непосильного физического труда, от изнурительной жары, комаров, малярии, бандитов… И у этой чрезмерной подозрительности была веская причина: Шмуэль сам мечтал о побеге. У него элементарно не укладывалось в голове, что кто-то может любить эту тяжелейшую жизнь на земле — так, как любил ее старший брат.

Говорят, что история обычно пишется победителями. В принципе это утверждение верно, но нуждается в уточнении: история пишется ловкачами-шмуэлями — теми, кто выбился в начальники над истинными победителями. Пишется мерзавцами-генералами, сыто-пьяно пыхтевшими в блиндажах над своими военно-полевыми женами, в то время как другие, голодные и безоружные, поднимались в атаку на вражеские пулеметы. Пишется членами и секретарями всевозможных комиссий и комитетов, вождями, президентами, премьерами, их биографами, их подхалимами, их цепными псами, их комнатными собачками.

А потому можно быть уверенным, что сохраненные историей рассказы о Шмуэле Даяне не содержат самых вопиющих примеров его ловкачества. Хотя и того, что осталось, достаточно, чтобы составить вполне определенное представление о человеке.

Вот в Дганию приезжает из России Двойра Затуловская — интеллектуалка, сионистка и просто красавица. Приезжает — чтобы остаться. Нет в кибуце парня, который бы не влюбился, и Шмуэль не стал исключением. Кому же достанется Двойра? По-видимому, события развиваются в нежелательном для Даяна направлении, потому что он устраивает собрание, где ставит вопрос о несоответствии товарища Затуловской задачам текущего момента. Мол, при таком субтильном телосложении трудно работать мотыгой. Кроме того, товарищ Двойра не знает ни слова на иврите. И вообще больно умная. И девушку изгоняют из Дгании. Как говорил малосимпатичный герой пьесы Островского: «Так не доставайся ж ты никому!»

Затем Шмуэль уезжает в Европу. До этого он занимал непримиримую позицию по отношению к любым попыткам покинуть кибуц. К примеру, Шмуэль буквально затравил Рахель Блувштейн, решившую посвятить два года изучению агрономии в университете Тулузы. Агрономы нужны Стране, как воздух, но Шмуэль уверил всех, что истинным мотивом Рахели — музы Кинерета и будущего поэта цветаевского масштаба — является желание сбежать от работы на земле. А кто покидает Дганию — тот дезертир!

Однако проходит всего несколько месяцев, и в Европу устремляется уже сам непримиримый борец с дезертирством! На то есть причина, понятное дело. Причина, честно говоря, анекдотическая: в ухо Шмуэля Даяна залетел комар, коего пытались вывести народным способом — каплей разогретого масла. Комар пал смертью храбрых, но боль лишь усилилась. Все это, конечно, вызывает сочувствие, но почему лечиться от комара в ухе нужно было непременно в Австрии, на расстоянии нескольких дней пути от Кинерета? Неужели подобный мотив отъезда выглядит более уважительным, чем желание Рахели выучиться на агронома?

Спустя еще несколько месяцев Шмуэль возвращается в кибуц. Сюрприз! Он не один! На обратном пути ловкач заехал в Россию. Как известно, Россия — крошечная страна, а потому никого не должна удивлять его абсолютно случайная встреча с… Двойрой Затуловской! А уж где случайная встреча, там и запланированное обручение. Понятно, что о категорической непригодности красавицы-интеллектуалки к кибуцному труду теперь уже вспоминают только злопыхатели, да и то вполголоса: Шмуэль обид не забывает. Да и вообще, прежнее решение принималось по поводу Двойры Затуловской, а тут — Двора Даян, совершенно другой человек.

Вернувшись, Шмуэль видит, что в его отсутствие товарищи несколько распустились. В частности, затеяли рожать детей. Что нельзя расценить иначе как попытку увильнуть от физического труда! И Шмуэль созывает собрание, где по его инициативе принимается категорический пятилетний запрет на беременность. Вот ужо построим светлое будущее, тогда и нарожаем. Проходит всего несколько месяцев, и… как вы думаете, чей живот первым нарушил строжайший запрет? Верно, живот Дворы Даян.

Да-да, будущий легендарный одноглазый вояка, начальник Генштаба и министр обороны Моше Даян появился на свет вопреки мораторию на младенцев, принятому по настоянию его собственного папаши. Стоит ли удивляться тому, что впоследствии старший отпрыск Шмуэля клал с прибором на какие угодно запреты? Любопытно, что он был назван в честь Моше Барского — восемнадцатилетнего паренька, погибшего от рук бедуинских грабителей по дороге из Менахемии в Дганию. Бедуинам не нужна была жизнь юноши — они вполне удовольствовались бы его мулом и поклажей. Будь на месте Барского кто-нибудь поопытней и постарше, он пожертвовал бы добром, чтобы вернуться в кибуц целым и невредимым. Но мальчику было всего восемнадцать, а во вьючной сумке лежали лекарства для больного товарища. Поэтому Моше стегнул мула, чтобы тот бежал домой в одиночку, а сам остался сражаться с грабителями. Парня убили, мул благополучно добрался до кибуца. Лекарства, кстати говоря, предназначались Шмуэлю Даяну (для борьбы с проклятым комаром) — по сути, Моше Барский погиб за него.

Скорее всего, уже тогда Элияѓу Даян прямо высказывал младшему брату все, что думал о его поведении. Ведь главная ценность, Земля Израиля, лежала тогда прямо под ногами. Заброшенная, заболоченная, забытая, ничья — она взывала к рабочим рукам, к плугу, к строительству новых поселений. Главная битва за Страну разворачивалась там, на почве, а не в прокуренных кабинетах Яффы и Тель-Авива. Но Шмуэля тянуло как раз в кабинеты. Вероятно, он и оставался-то в Дгании лишь потому, что этот кибуц как магнитом притягивал в то время не только работяг, подобных Элияѓу, но и ловкачей. Кто только не прошел через кинеретское хозяйство по дороге к высоким партийным должностям! Тут вам и один из основателей Ѓистадрута Берл Каценельсон, и будущий президент Израиля Залман Шазар, и даже Давид Бен-Гурион собственной персоной.

Последний, кстати, прежде чем окончательно ввинтиться в партийную бюрократическую возню, за два года сменил пять сельскохозяйственных поселений, что само по себе говорит о многом. Но будущий официальный отец-основатель не унывал и уже в 1907-м (приехав в Страну лишь за год до того!) пристроился-таки к любимому делу: Второй съезд «Поалей Цион»[54] избрал его в комиссию по реорганизации партии. Еще одним членом комиссии был, кстати, небезызвестный Исраэль Шохат, будущий муж зубатовской провокаторши Мани Вильбушевич, тоже тот еще ловкач…

Я так и вижу презрительную усмешку, с которой Элияѓу и его товарищи взирали на эту человеческую мелочевку. Ловкачи не получали пинка под зад лишь потому, что были необходимы. Да-да, воину и строителю, как ни крути, позарез нужен обоз во всем крикливом разнообразии его вороватых снабженцев, лоснящихся поваров, гладкорылых штабистов, лживых священников и вульгарных проституток. Уважающий себя человек никогда не выберет обоза, но мало ли на земле слабых, заблудших, а то и просто нехороших людей? Они-то и замещают вышеперечисленные обозные вакансии. И они же называются потом главными героями похода, что, вообще говоря, неудивительно ввиду их интимной близости к обозным писарям, поставляющим «документы» для официальных историков.

Вот только впрок ли это все? В начале этого очерка уже говорилось о сомнительном значении, которое придается именам. Имена — не более чем слова, как и ложь «истории», написанной отважными обозными ловкачами. Индивидуальное дело, как и память о каждой конкретной личности, имеет смысл лишь как часть глобального мирового процесса; сам по себе человек — ничто, молекула глины, рисунок на воде. Людская память об ушедших — ложь, нагромождение небылиц. Даже в воспоминаниях близких остается крайне искаженный образ — что уж говорить об «исторических» хрониках: между ними и реальной личностью нет, как правило, ничего общего.

Кого же тогда помнят? Чье имя написано на уличном указателе? Того конкретного Шмуэля Даяна, младшего брата? Нет, тот ловкач давно уже сгнил в могиле наалальского[55] кладбища. Помнят то, чего не было, воображаемый образ, муляж, мираж, иллюзию. В этом отношении его судьба ничем не отличается от судьбы «безвестного» Элияѓу, как и судьба его легендарного первенца Моше — от судьбы первенца старшего брата, носившего, по иронии судьбы, то же имя, но в «историю» не попавшего. Реальны лишь дела, а имена — пшик, обозная ложь, сотрясение воздуха.

И тут уже позиции Элияѓу Даяна несравненно сильнее. Вот она, обработанная его руками земля, — та самая, которая, говоря словами Танаха, «навсегда стоит» (леолам омедет). Безымянная, как и сам Элияѓу, она зовется просто «землей». И в этой «просто земле» — его, Элияѓу, рабочий пот, и боль, и счастье, и горечь утрат, и радость обретений. В ней — его суть. В ней — память о нем, о настоящем, живом, реальном человеке, — память вечная, как и сама эта «просто земля». Вот так, без каких-либо имен, табличек, памятников и невечных «Вечных огней».

Два брата, два Даяна, два мира, два человеческих типа.

Конечно, Шмуэль чувствовал нарастающее презрение старшего брата еще в Дгании, но после переезда в мошав Наалаль, когда он стал посвящать политической карьере бо́льшую часть времени, отношения и вовсе испортились. Впрочем, ему было уже наплевать: ловкачей не волнуют подобные мелочи. Он и отомстил брату подло, в стиле партийного функционера: настроил против него мошав и в конечном счете изгнал из его же собственного хозяйства. Грязная история, что и говорить. Потом Элияѓу пришлось долго отсуживать свою землю, свою главную ценность… — искушенный в бюрократических играх братец хорошо знал, как и где прищучить. Он попортил Элияѓу немало крови, этот Шмуэль Даян. Что ж, от подлости не убережешься.

Нынешний кнессет заседает уже не в том здании, где председательствовал Шмуэль Даян, но он по-прежнему полон ловкачей и их отпрысков, местных «принцев крови». Сейчас, глядя на них, мало кто не оттопырит презрительно губу, но в будущем едва ли не каждому тут уготован статус знаменитостей, а то и титанов — примерно как Шмуэлю. Ну так что? В конце концов, это всего лишь обоз: стоит ли обращать внимание на тамошние ежедневные драки за ломоть хлеба с маслом? Суть ведь не в этом. Суть в том, кто идет впереди — в безымянных воинах и строителях, таких, как Элияѓу. Ведь, как совершенно верно написала в своем сонете Лея Гольдберг, «на их крови восходит наш рассвет…»

III. Слезть с коня

Эта история — про освоение сионистами Второй алии плодородных земель Изреэльской долины. Теперь, конечно, Эмек полнится процветающими еврейскими мошавами и кибуцами и поставляет сельскохозяйственную продукцию на прилавки всего мира. А тогда, в начале 1910-х годов, еврейская нога не смела ступить в долину на всем ее протяжении — от Кармельского хребта до Бейт-Шеана.

Долина была сильно заболочена и потому пустовала, если не считать нескольких нищих арабских деревень и бедуинских шатров, прилепившихся к отрогам окружающих долину горных хребтов. По-над болотами шло полотно Хиджазской железной дороги — ответвление, соединявшее Хайфу с линией Дамаск-Медина. То ли турецкие власти опасались, что неверные хлынут в святые города Хиджаза[56], то ли по другим каким причинам, но иностранным подданным строго-настрого запрещалось селиться вдоль заветного рельсового пути. Этот закон позволял местным арабским чиновникам успешно блокировать проникновение сюда сионистов, которые в большинстве своем оставались подданными Российской империи, то есть как раз подпадали под запрет.

В то же время (весьма распространенный тогда парадокс) евреям формально принадлежали довольно большие участки долины. В частности, Йеѓошуа Ханкин купил порядка 10 тыс. дунамов у бейрутского рода Сурсок, который владел в те годы почти всей Изреэльской долиной. Но владеть на бумаге мало — надо еще утвердить свое право. А поди-ка утверди, когда окрестные арабы и бедуины с ружьями на плечах и с пеной у рта отказываются признавать твою собственность. Этот процесс — отвоевывание того, что, в сущности, принадлежит тебе по праву — назывался в начале прошлого века словом кибуш («захват»). Постсионисты наших дней оплевали и опозорили это слово, придав ему смысловой оттенок, близкий понятию «оккупация», — тогда, при жизни Ханкина и его товарищей, кибушем именовался отнюдь не отъем чужого, а выгрызание своего, кровного (часто ценой жизни).

Итак, в начале зимы 1911 года в арабскую деревню Пола на купленные Ханкиным земли прибыли трое ребят из сионистской молодежной организации «Ѓа-Шомер», дабы известить тамошних арабов (формально пребывавших в статусе батраков, но де-факто считавших себя хозяевами), что владелец участка более не нуждается в их услугах, а потому они должны немедленно уехать. Тут же началась драка, но «ѓашомеры» выстояли. Вскоре вслед за первыми разведчиками высадился основной еврейский десант — 20 человек с фермы Кинерет с лошадьми, инструментами и оружием. Арабы обратились за помощью в Нацерет, к арабскому районному начальнику-каймакаму, и тот прислал в Полу (которая отныне стала именоваться Мерхавией) полицейских. При проверке документов выяснилось, что турецким подданством обладают лишь трое еврейских поселенцев. Им разрешили остаться, остальным же было приказано выметаться в течение двухнедельного срока.

Ханкин отправился в Бейрут — столицу вилайета (провинции). Взятками и удачным лоббированием он сумел добиться смещения нацеретского каймакама. Как это удалось? Дело в том, что каймакам оставил в Мерхавии нескольких полицейских, дабы предотвратить возвращение незаконных поселенцев. Воспользовавшись этим, три оставшихся «ѓашомера» спровоцировали полицейских на драку и были серьезно избиты. Избиение представляло собой часть заранее разработанного плана: «ѓашомеры» специально заработали побольше шишек и синяков, чтобы Ханкину в Бейруте было на что пожаловаться. Эту жалобу, обставленную самыми душераздирающими подробностями, отослали в Акко, Бейрут и Стамбул. Каймакам слетел со своего поста, а его заместитель оказался не в пример сговорчивей. За это время успели оформить турецкие паспорта и другие еврейские поселенцы.

Но это было лишь начало. Потерпев поражение в легальной борьбе, арабы перешли к действиям иного рода. Особенную активность проявляли жители соседней деревни Сулам. Стычки за землю, кражи, грабежи, потрава посевов, увод скота стали повседневным явлением. При этом обе стороны тщательно следили за тем, чтобы избежать смертельного кровопролития, которое могло породить опаснейший порочный круг «кровной мести». Орудовавшая в округе шайка грабителей под предводительством некого Саида Аз-Зуабе тоже состояла из жителей Сулама.

Как-то ночью, во время сбора урожая, «ѓашомера» Мордехая Игаля окружили девять всадников из шайки Саида. Речь шла о грабеже: бандиты намеревались отобрать у Игаля не жизнь, а лишь коня и оружие. Однако «ѓашомер» решил избежать бесчестия; спасаясь от преследователей, он сделал несколько выстрелов из револьвера. Игаль целился в лошадей, но попал в бандитов, убив одного и смертельно ранив другого.

Час спустя Мерхавия была окружена сотнями вооруженных арабов со всей округи. К счастью, поселенцы успели послать в Нацерет гонца — известить полицию. Прибытие представителей турецких властей во главе с новым каймакамом спасло обитателей Мерхавии от неминуемой гибели. Арестовав скопом всех евреев, власти вынуждены были отдать их имущество на разграбление, ибо не могли совладать с несколькими сотнями разъяренных погромщиков. Грабеж и разрушение были остановлены лишь присланным из Хайфы турецким армейским подкреплением.

В результате этих событий двенадцать поселенцев оказались в нацеретской тюрьме; трое из них провели там год с лишним. Судебное разбирательство тянулось очень медленно, турецкими темпами, пока Ханкин не собрал достаточную сумму, чтобы откупиться от «кровной мести». При этом непременным условием арабов стала бессрочная высылка Мордехая Игаля за пределы долины. «Ѓа-Шомер» не без основания усмотрел в этом удар по чести организации, но Ханкин настоял на своем. Как писал впоследствии один из руководителей «Ѓа-Шомера» Исраэль Гилади, «доводы Ханкина заключались в том, что вопрос удержания земли важнее вопроса чести, и мы согласились с этим».

И Мерхавия действительно устояла. Арабские нападения хоть и не прекратились совсем, но их количество снизилось до приемлемого уровня. На прежде запретной земле Эмек-Изреэль встал первый еврейский форпост, положивший начало многим другим. Нет уже ни Османской империи, ни турок в Эрец-Исраэль, ни каймакама в Нацерете, а Мерхавия и поныне там — в двух-трех километрах к востоку от Афулы, еврейской столицы Изреэльской долины.

Любопытная история, не правда ли?

Во-первых, она демонстрирует многоплановость борьбы, которая ведется здесь вот уже второе столетие (если рассматривать лишь ее новейший, сионистский раунд). Примечательно, что схватка разворачивается не только на земле Мерхавии как таковой, но и в судебных коридорах вилайета, а то и самого Стамбула.

Во-вторых, здесь, в турецкой Эрец-Исраэль, нельзя было опираться на стереотипы, выработанные на Западе. В самом деле, неужели «преступление» Мордехая Игаля было таким уж страшным? На него ведь напали, причем вдевятером на одного. Нападавшие были известными в округе разбойниками, которые угрожали оружием и стреляли. Да, их выстрелы не нанесли ущерба, но и Игаль, ведя ответный огонь, целился только в лошадей и лишь случайно попал в двоих преследователей. Имел ли он на это право? По понятиям западной цивилизации — да, имел. Одна загвоздка: дело происходило не на Западе… Здесь, в Изреэльской долине, ошибка Игаля могла стоить жизни всему предприятию.

Так что же — отдать коня и оружие? Позволить себя унизить и избить, как несколько месяцев назад (как вы помните, враждебный каймакам был смещен именно благодаря этому спровоцированному избиению)? Ответ содержится в простых и точных словах Йеѓошуа Ханкина, и я не откажу себе в удовольствии повторить их еще раз: «Вопрос удержания земли важнее вопроса чести».

Значит, ответ таков: да. Если надо — лучше слезть с коня. Позволить себя избить. Дать себя унизить. Все это — когда надо. А если приходится отстреливаться до последнего патрона (как отстреливались поселенцы Мерхавии всю ночь до прихода полиции) — надо стрелять. Потому что речь идет об удержании земли, Земли, Страны. И ради этого нужно хоть в грязи на пупу извертеться, но удержать. Удержать! А кто брезгует испачкать свой рыцарский плюмаж, тот всегда может поискать себе другой турнир, по вкусу.

IV. Мы и дядя Сэмуил

К началу Первой мировой войны в Эрец-Исраэль насчитывалось примерно 85 тыс. евреев. Две трети из них принадлежали к так называемому Старому ишуву — миру колелей и ешив[57], чьи представители видели себя местным продолжением галута и о национальном самоопределении даже не помышляли. Они проживали в четырех святых городах (Иерусалиме, Хевроне, Тверии и Цфате) и существовали преимущественно на деньги халуки — пожертвований, собираемых с евреев Европы. Остальные 27–28 тыс. (сионистский Новый ишув) большей частью концентрировались в Яффе (включая новорожденный Тель-Авив) и в сельскохозяйственных мошавах Иудеи, Самарии и Галилеи. К 1914 году эти хозяйства уже получали кое-какую прибыль за счет экспорта фруктов, фисташек и вина, но говорить о полной экономической самостоятельности было еще рано. Мошавы получали помощь (в том числе безвозвратные ссуды) от компаний барона Ротшильда[58] и от разных сионистских организаций.

Ситуация резко изменилась с началом войны, которая одним махом оборвала связи Страны с Европой. Были закрыты местные филиалы европейских банков, прервалось морское судоходство. Халука фактически прекратилась, что сразу поставило Старый ишув в крайне тяжелое положение. Вдобавок, как назло, зимой 1914–1915 года Страну атаковала саранча. Ее огромные стаи волнами накатывались на Эрец-Исраэль в течение нескольких месяцев, уничтожая посевы. Другой вид саранчи — двуногой — являла собой турецкая армия. Турки вознамерились атаковать Суэцкий канал и с этой целью разместили в Стране большой армейский корпус, забота о пропитании которого была возложена на местное население. Начались массовые реквизиции продовольствия, лошадей, скота и инвентаря, были введены новые удушающие налоги.

В результате начался голод, сопровождаемый, как водится, эпидемией тифа. Сильнее всего беда ударила по Старому ишуву: евреи Иерусалима и Цфата вымирали целыми семьями. Не было ни работы, ни пропитания. Положение казалось безнадежным.

Но главная проблема заключалась в резком изменении политической ситуации. Вступив в войну, Турция отменила режим так называемых «капитуляций». В соответствии с этой системой проживавшие в Османской империи иностранные подданные не подлежали местной юрисдикции — их легальный статус полностью регулировался консулами соответствующих держав. Это было предметом постоянной зависти турецких подданных — арабов и бедуинов, которых чиновники гоняли в хвост и в гриву. Неудивительно, что арабы встретили с ликованием отмену столь важной привилегии «неверных». По Стране прокатились демонстрации, грозящие перерасти в погромы. В Иерусалиме устроили показательное уличное представление: привязали на голову собаке европейский цилиндр (цилиндры и шляпы были для арабов неотъемлемым признаком европейца) и под радостные вопли толпы побили несчастную животину камнями.

Однако турки не дали беспорядкам разрастись: готовящееся наступление на Суэц требовало полного спокойствия в тылу. Вместе с тем они не могли оставить без внимания и сионистов, чьи цели были хорошо известны не только в Яффе, Одессе и Лондоне, но и в Стамбуле. Если в мирное время турецкие власти еще смотрели сквозь пальцы на такие открытые проявления сепаратизма, как собственные еврейские деньги (в виде марок Еврейского национального фонда), флаг, гимн, банк и военизированная милиция («Ѓа-Шомер»), то воюющая держава решительно не могла мириться с подобными вольностями.

Последовали довольно жесткие меры против Нового ишува. Было объявлено, что подданные враждебных держав (то есть подавляющее большинство евреев Первой и Второй алии, сохранивших российские паспорта) будут интернированы и помещены в лагеря в глубине Анатолии. По Яффе, Тель-Авиву и крупным мошавам (Ришон-ле-Цион, Петах-Тиква, Зихрон-Яаков, Реховот, Хадера) прокатились обыски: искали оружие и свидетельства шпионажа. В разговоре с лидерами ишува военный комендант Яффы Хасан Бек (тот самый, чьим именем зовется сегодня мечеть напротив тель-авивского дельфинария) многозначительно кивал на северо-восток, в сторону Армении: вот, мол, как поступают в военное время с кафирами-сепаратистами.

На местах арабам предлагалось вступать во владение землей, «неправедно выманенной неверными у коренных жителей империи». Произошли первые аресты, и почти сразу начался массовый исход евреев из Страны. За один только месяц, с конца декабря 1914 года, из Яффы в Александрию к англичанам сбежали семь тысяч человек. Семь тысяч — четверть Нового ишува! Всего за один месяц! Ясно, что под угрозой оказалось все сионистское движение, начатое тридцать лет тому назад. Все шло прахом, разваливалось на глазах. Все, за что было заплачено жизнями первых поселенцев, деньгами, мечтами. Новый ишув стоял на грани полного уничтожения.

Но помощь пришла — и пришла она из Америки.

С началом войны американские евреи создали временный сионистский комитет, во главе которого встал знаменитый судья Луи Брэндайс[59]. Начался интенсивный сбор средств в помощь голодающей Стране. Но это, конечно, не могло решить всего комплекса проблем. Требовалось вмешательство на государственном уровне, и оно не заставило себя ждать. Наибольшую активность развернул Генри Моргенто, американский посол в Турции. Во-первых, ему удалось заставить турок отменить решение об интернировании и депортации евреев в Анатолию. Во-вторых, он добился упрощения сложной процедуры получения османского подданства. В-третьих, он и другие американские сионисты убедили свое правительство задействовать самый убедительный вид дипломатии: дипломатию канонерок.

Уже в октябре 1914 года у берегов Яффы впервые появился военный корабль под звездно-полосатым флагом — фрегат «Северная Каролина». Он привез первые 50 тыс. долларов от американского еврейства. В то время США еще придерживались нейтралитета (в войну Америка вступила лишь весной 1917 года) и могли позволить себе игнорировать британскую морскую блокаду турецкого побережья. Вслед за «Каролиной» начали приходить и другие суда, а с ними — деньги и продовольствие. Всего за годы войны в Страну были переправлены тонны продовольствия и огромная по тем временам сумма — миллион с четвертью долларов (золотыми монетами, дабы не зависеть от инфляции бумажных денег).

Но главным, как уже сказано, был сам факт поддержки. Прежде всего евреи Страны поняли, что они не одни — за ними стоят мощные силы, готовые прийти на помощь в трудную минуту. Поняли это и турецкие власти: не желая портить отношений с хозяевами пока еще нейтрального флота, они вынуждены были отменить планы «армянского решения» сионистского вопроса. Наконец, поняли это и арабы Эрец-Исраэль, называвшие один из американских кораблей («Теннеси»), который особенно часто появлялся на яффском рейде, — фрегат эль-яхуд («еврейский фрегат»). Вот оно как: у этих евреев теперь появились даже такие страшные стальные махины… — поневоле задумаешься, стоит ли отправляться в очередной набег на поля Хадеры и Мерхавии, на плантации Петах-Тиквы и Реховота, на дома Тель-Авива и Тверии…

Так евреи и выжили, в очередной раз устояв на самом пороге небытия. К чести сионистов Нового ишува, следует сказать, что, хотя американская помощь была адресована именно им, однако средства распределялись более или менее справедливо (47 % шло в Иерусалим, то есть в кассу колелей и ешив). Увы, это не помогло Старому ишуву пережить голод без потерь: в самые тяжелые периоды в Иерусалиме умирало от истощения до 300 человек в месяц, и к 1918 году в городе насчитывалось более 4 тыс. сирот.

В Яффе и Тель-Авиве подобной картины не наблюдалось, поскольку там средства не раздавались напрямую, а использовались для создания рабочих мест и централизации производства и распределения (так, кстати, и возникло торговое предприятие «Машбир», превратившееся впоследствии в общеизраильскую сеть универмагов). Вообще, эффективная организация борьбы с голодом, эпидемиями и безработицей (возглавляемая такими деятелями, как Дизенгоф, Шлуш, Руппин и др.) выгодно отличала Новый ишув от Старого. В результате в послевоенный период именно сионисты впервые стали рассматриваться как законные представители всего еврейского населения Эрец-Исраэль. Получается, что на главные роли их вывела Первая мировая война. Первая вывела, а Вторая… — Вторая способствовала созданию Государства Израиль.

Что следует из этой истории о «еврейских фрегатах» дяди Сэма (или, если угодно, Сэмуила)? Что, во-первых, коротка память человеческая, коротка и неблагодарна. Было бы бессовестным свинством забыть, что именно благодаря поддержке дяди Сэмуила сионистская шкура пребывает сегодня на сионистских же плечах, а не висит трофеем на арабском заборе.

И что, во-вторых, израильтянам не следует особенно кичиться своим местом жительства и презрительно поглядывать на своих братьев в Нью-Йорке, Чикаго, Москве, Буэнос-Айресе и Париже. Клобук не делает человека монахом, а голубенькие корочки удостоверения личности — израильтянином. Государство Израиль называется еврейским прежде всего потому, что оно принадлежит евреям всего мира. Принадлежит по праву — ведь именно им, всем им оно обязано своим существованием. Судья Брэндайс и безымянный еврейский портной с Манхэттена, посол Моргенто и нищий галицийский ремесленник, минский рабочий и одесский боец самообороны вложили в это предприятие не меньше сил, пота и крови, чем создатель «Ѓа-Шомера» Исраэль Шохат, строитель Тель-Авива Меир Дизенгоф и расхититель археологических ценностей Моше Даян. Так было, так есть, и так, несомненно, будет.

V. Еврейский «Поход детей»

Знаменитый «Крестовый поход детей» из Европы в Святую землю состоялся в начале XIII века и закончился трагически: из десятков тысяч его малолетних участников мало кто уцелел. Почти все дети погибли от голода и лишений, а самые выносливые стали добычей работорговцев. Но не поэтому его название стало нарицательным — человеческая история видела к тому времени столько зверств, что гибель тридцати тысяч детей вряд ли могла кого-то потрясти. Скорее, средневековых историков и пропагандистов привлек сильный визуальный образ. Колонна беззащитных детей, медленно бредущих к великой цели по пыльным дорогам бренности… — такая картина просто обречена на кассовый успех.

Но здесь речь пойдет о другом «походе детей». Правда, его трудно назвать «крестовым» — ведь участниками этого похода были только еврейские юноши, то бишь нехристи по сути своей. Да и двигался он в противоположном направлении — из Святой земли в сторону Европы. К счастью, заложенный в нем трагический потенциал не успел реализоваться. Но что нам эти тонкости? Главное ведь — визуальный образ, не так ли? Однако обо всем по порядку.

При султанах, которые, по традиции, видели себя халифами, то есть верховными вождями исламского мира, армия Османской империи формировалась исключительно из мусульман — ведь любая война, которую ведет халиф, автоматически представляет собою священный джихад. Так что евреи и христиане от службы освобождались, выплачивая взамен не слишком обременительный налог.

Но в 1908 году грянула революция «младотурков», через год султан Абдул-Хамид II слетел с престола, и новые власти торжественно объявили о полном уравнении в правах. Одним из этих новообретенных прав стало право на армейскую службу — иными словами, теперь военнообязанными объявлялись все без исключения подданные империи. Нельзя сказать, что этот подарок привел в восторг евреев Эрец-Исраэль, хотя значительная их часть сохраняла иностранное (преимущественно российское или австрийское) подданство и потому призыву не подлежала. Более того, в стране действовал режим так называемых «капитуляций», при котором иностранцы пребывали под защитой консулов соответствующих держав.

А вот что касается евреев — турецких подданных, то они крепко призадумались. Ешиботники[60] Иерусалима даже вышли к могиле праматери Рахели с молитвой об отмене военного призыва. Люди побогаче откупались взятками, которые, само собой, выросли многократно по сравнению с прежним налогом и достигали значительной по тем временам суммы в тысячу франков. Другие выправляли фальшивые документы об иностранном подданстве. Третьи пускались в бега: Элиэзер Бен-Йеѓуда с горечью писал, что из-за нового закона Страна может вовсе лишиться уроженцев призывного возраста.

В итоге с 1908 года и до начала Первой мировой войны из еврейского населения Страны встало под ружье не более нескольких десятков солдат — в основном выходцев из бедных сефардских[61] семей, которым было некуда бежать и нечем откупиться. Этот факт повергал в смущение тех вождей ишува, которые публично клялись в своей верности османскому отечеству. Среди них выделялись лидеры социалистов («Поалей Цион») — Давид Бен-Гурион, Ицхак Бен-Цви, Исраэль Шохат и другие. Будущее еврейского ишува виделось им в тесной связи с турецкой державой, и они писали зажигательные статьи, уговаривая молодежь принимать османское подданство, записываться добровольцами в офицерские школы или по меньшей мере отправляться на учебу в университеты Стамбула и Измира (а не Парижа, Цюриха и Гёттингена).

Но сторонников «османизации» мало кто слушал. До войны в офицерские школы империи были приняты всего 4 (прописью: четыре) еврея из Эрец-Исраэль. По причине редкости данного явления герои известны поименно: Карми Айзенберг из Реховота, Авшалом Гисин из Петах-Тиквы, а также Гершон Блюм и Цви Шапиро из Шфейи. Рассказывают, что последний, услышав от турецкого однокашника обыденное в Турции выражение «грязный еврей», немедленно пустил в ход кулаки и так избил обидчика, что того едва не отчислили за непригодность. Цви пошел под суд и отправился бы в тюрьму на шесть недель, если бы не заступничество одного из влиятельных евреев.

— Понимаете, — сказал тот начальнику школы. — Этот парень родился на Святой земле и воспитан иначе, чем мы, евреи диаспоры…

Этот довод настолько удивил начальника, что тот отменил наказание.

Карми Айзенберг воевал на Балканах (1912–1913), а затем на Кавказе, там попал в русский плен, где и умер. Авшалом Гисин в Первую мировую служил в турецком Генштабе, а при британском мандате отвечал за охрану Петах-Тиквы и погиб на полях родного мошава. Драчун Цви Шапиро всю войну был на тяжелом участке фронта в районе проливов и, вернувшись в Страну, стал одним из создателей Хаганы.

Что и говорить, несколько десятков солдат и четыре офицера за весь предвоенный период — небогатый урожай. Впрочем, в те годы турецкие власти смотрели сквозь пальцы на систематическое уклонение евреев от призыва — прежде всего потому, что сомневались в их боевых качествах. Однако с началом Первой мировой все кардинально поменялось. Во-первых, были отменены «капитуляции», то есть консульская защита иностранных подданных. Во-вторых, «иностранцев» поставили перед выбором: либо уезжать из Страны, либо получать турецкий паспорт и, следовательно, вставать под ружье. И, наконец, в-третьих, турки перестали снисходительно относиться к попыткам «закосить» от армии, ведь серьезная война требовала большого количества солдат.

Уже говорилось о невзгодах, которые пришли в Эрец-Исраэль с Первой мировой войной: голод, тиф, безработица. Казалось бы, в этой отчаянной ситуации армия представляла собой спасительную возможность перейти на казенный счет, получить гарантированное пропитание и крышу над головой. Но это лишь на первый взгляд. В насквозь коррумпированной Османской империи разворовывалось буквально все, солдаты ходили голые, босые и зачастую были голоднее, чем гражданское население.

Сюда следует прибавить и хроническое недоверие Стамбула к евреям Эрец-Исраэль. В принципе трудно было ожидать иного, ведь сионисты не держали в секрете свои сепаратистские планы. Да и годы повального уклонения от военной службы не прошли бесследно. Поэтому даже тех, кто добровольно записывался в армию, отправляли не в военные части, а в «амалийю» — турецкий аналог стройбата. В амалийе не кормили вовсе, зато работы были крайне тяжелы. Оттуда мало кто возвращался.

Неудивительно, что военнообязанные евреи всеми силами стремились избежать призыва. Способов «закосить» было несколько, почти все — традиционные, дошедшие до наших дней. Например, записаться в священнослужители (их не призывали). Так, множество жителей четырех святых городов (Иерусалима, Тверии, Хеврона и Цфата) вдруг заделались резниками, моэлями, хазанами[62] или синагогальными служками. Характерен пример Кфар-Сабы, где до 1914 года никто не соблюдал традицию, и вдруг в одночасье мошав стал оплотом ортодоксальной веры: все мужчины теперь поголовно исполняли хоть какую-нибудь, но чрезвычайно священную обязанность.

Другие спасались взятками, фальшивыми документами, бегством. Забавный момент: проще всего было йеменским евреям, которые, будучи пойманными и доставленными на призывной пункт, тут же объявляли себя бедуинами (а бедуинов в армию не брали). В самом деле, попробуй отличи: похожее гортанное арабское произношение, такая же смуглая кожа… Разве что глаза похитрее, но в глаза еще заглянуть надо.

«Османская» партия Нового ишува с болью в сердце взирала на эту уклонистскую кампанию, считая ее не только позорной, но и губительной для будущей еврейской автономии. Дабы спасти ситуацию, руководители «Поалей Цион» выдвинули идею: организовать сугубо еврейские боевые части для обороны Эрец-Исраэль (само собой, под командованием турецких офицеров). Расчет был прост: в этих частях можно будет обеспечить приемлемые условия службы, и уклонение прекратится.

Действуя личным примером, в проект подразделения записалась вся редакция партийной газеты «Ѓа-Ахдут» в составе Бен-Цви, Бен-Гуриона, Кармона, Бренера и других. Набралось сорок человек. Такие же группы были собраны в Яффе и Петах-Тикве (откуда Авраам Шапиро привел 15 конников). Увы, Джемаль-паша в Иерусалиме и Хасан-бек в Яффе снова не поверили в искренность еврейских намерений. Идея добровольческих частей была загублена на корню. Было вдвойне обидно оттого, что власти всячески поддерживали создание арабских мусульманских милиций (в ряде случаев им даже передавалось оружие, конфискованное у «Ѓа-Шомера» и других групп еврейской самообороны).

Положение казалось отчаянным: турки, раздраженные систематическим уклонением от призыва, грозили ишуву серьезными санкциями. Но не идти же помирать на строительных работах в амалийе… Спасение пришло с неожиданной стороны — от детей. Впрочем, почему с неожиданной? Разве не твердили им в гимназиях, что именно от них зависит будущее Эрец-Исраэль? И гимназисты трех средних учебных заведений (тель-авивской «Герцлии» и двух иерусалимских школ — «Еврейской гимназии» и «Педагогического колледжа») почти единодушно приняли османское подданство, откликнувшись таким образом на призыв лидеров Нового ишува. При этом подразумевалось, что на следующий год после «османизации» все выпускники запишутся добровольцами в офицерскую школу в Стамбуле.

Тогда, в начале 1915 года, казалось, что через год война уже закончится и можно будет спустить дело на тормозах. Тем временем власти получили желаемое, и угроза преследований отодвинулась на неопределенный срок. Впрочем, часть выпускников была почти сразу мобилизована и направлена в офицерскую школу в Баальбеке; среди них был и будущий министр иностранных дел Израиля Моше Шарет (тогда еще Мойша Черток). Почти все они уцелели (лишь один кадет умер от тифа). А сейчас — вот ведь как повернулось — в Баальбеке своих офицеров готовит шиитская армия «Хизбаллы».

Но надежды на то, что проблема рассосется сама собой, оказались напрасными. Год пролетел быстро, война и не думала заканчиваться, и весной 1916 года, в Песах, пришло время платить по векселям. Выпускники «Герцлии» (кстати, эту же гимназию окончил впоследствии Натан Альтерман) исполнили обещание, представ пред сонные очи чиновников Хасан-бека. По заведенному турками обыкновению, их тут же отправили… в тюрьму. Да-да, путь турецкого призывника обычно начинался именно там — чтоб не сбежал раньше времени. Ребятам было по 18–19 лет. Чтобы представить себе их состояние, вообразите себе эту тюрьму: обнесенный высокой стеной двор, изобилующий нечистотами, тифозными вшами и людьми, больше напоминающими диких зверей (преимущественно иракскими арабами-дезертирами). Там-то, в этом жутком дворе, и начался «крестовый» поход детей по спасению чести, достоинства и самого существования еврейского ишува.

Потом было еще много всякого — плохого и хорошего. Была дорога на поезде до Дамаска, долгое ожидание в пересыльном пункте, посадка на поезд в сторону Стамбула. Линия Багдад-Стамбул была тогда еще не достроена, так что путешествие включало тяжелый пеший переход через перевал между Аманскими и Таврскими горами. Если историкам и пропагандистам требуется сильный визуальный образ, то вот он: колонна еврейских детей, медленно бредущих по каменистым тропам к неведомому, но, несомненно, крайне неприятному личному будущему во имя будущего своей Страны.

К счастью, против всех ожиданий, офицерская школа на берегу Мраморного моря оказалась весьма неплохой. Высшее начальство было немецкое, турецкие офицеры в равной степени презирали всех, кто не турок, и никак не выделяли евреев среди прочих варваров. Главные проблемы заключались в незнании турецкого языка и в крайней враждебности арабов — а они попадались и среди однокашников, и среди мелкого начальства. И снова помогло заступничество евреев Стамбула: по их просьбе немецкий начальник школы объединил еврейских кадетов (числом около сотни) в одну роту, приставил к ним учителей языка и дал в командиры своего личного адъютанта.

С этим турецким офицером ребятам особенно повезло: молодой человек был умен, образован и чрезвычайно амбициозен. Он вознамерился непременно сделать вверенное ему подразделение лучшим в школе и мало-помалу заразил кадетов своими амбициями. Система муштры была прусской, много внимания уделялось шагистике. Довольно скоро еврейская рота превратилась в образцовую по части церемониального марша. Главный секрет заключался даже не в продолжительности тренировок, а в… песнях. Заунывная турецкая музыка не слишком подходит для команды «запевай!», зато песни Эрец-Исраэль легли под ноги шагающей части, как влитые. «Жиру — жир!» — командовал турецкий офицер, и еврейская рота, поняв его правильно (ширу шир — «пойте песню»), заводила на иврите: «Ой, страна моя, страна отцов…»

Когда они строем проходили по районам Стамбула, местное население сбегалось как на концерт. Пришло время сдавать экзамены, и кадеты заволновались не на шутку, ведь успех на плацу и на стрельбище означал близкую отправку на фронт. И все же рота оказалась лучшей по всем показателям.

Что было с ними дальше? Война подходила к концу, англичане захватили Газу, все понимали, что Османская империя вот-вот капитулирует. И без того шаткое доверие турецких властей к евреям еще больше пошатнулось после раскрытия организации «Нили», которая шпионила в пользу Англии. Турки старались не назначать еврейских офицеров на ключевые посты, опасаясь предательства и дезертирства — тем более что такие случаи действительно имели место. В качестве примера можно привести Дова Хоза (будущего основателя «Хаганы», чьим именем названы в Израиле улицы городов и поселков) — он дезертировал, за что был заочно осужден и приговорен к смерти. К счастью для Дова, Османская империя пала раньше, чем успела привести приговор в исполнение.

Но все же такие случаи были единичными. Подавляющее большинство еврейских офицеров турецкой армии с честью следовали принятой присяге. Да-да — наперекор всему: уже определившемуся исходу войны, досадному (хотя и объяснимому) недоверию командования, собственным национальным устремлениям. Лишь в 1919 году, когда войска Антанты заняли Стамбул, еврейские офицеры покинули армию — покинули упорядоченно, как и подобает честным солдатам. А именно: прибыли в столицу для оформления законной демобилизации в Министерстве внутренних дел.

Впереди у них была еще масса забот. У еврейского ишува все только начиналось, и армейский опыт бывших кадетов немедленно пригодился, но турецкий «поход гимназистов», «поход детей Святой земли» на этом завершился. Впоследствии эта история не слишком афишировалась, как и вообще все, что было связано с «османизацией» и сотрудничеством лидеров ишува с турками. Что, в общем, понятно: зачем вспоминать о прошлых ошибках? Куда перспективней выглядят рассказы о том, как ликующие жители Иерусалима приветствовали генерала Алленби.

Но уж больно красив он, этот сугубо визуальный образ щуплых еврейских гимназистов, бредущих по горной анатолийской тропе. На первый взгляд, они идут налегке (вещи погружены на мулов), но это только на первый. В действительности эти дети несут на своих плечах будущее Земли Израиля.

VI. Откуда есть пошла Декларация Бальфура

Временами приходится слышать, что за Декларацию Бальфура евреи должны простить Британии все что угодно: и «Белую книгу», и «сертификаты», и убийство Яира[63], и потопленные суда с беженцами, и виселицы в тюрьмах. Я же полагаю, что благодарить следует за дело, совершенное с намерением, а не за его побочный (зачастую нежелательный) результат. Второй вариант относится к стихийным явлениям — как ураган, как ливень. Не станете же вы благодарить наводнение за то, что оно потушило пожар! Потушить-то потушило, но ведь могло и убить; хоть пой, хоть плачь, а наводнению плевать на вас и ваше благо. Вот и отношение Британии к евреям Эрец-Исраэль, одним из частных случаев которого стала Декларация Бальфура, — явление примерно того же порядка, благодарности не подразумевающее.

Страны Антанты вступили в переговоры относительно будущего побежденной Турции еще зимой 1915 года, через полгода после начала Первой мировой войны. Переговоры были секретными, в них принимали участие Англия, Франция и Россия. Последняя не оставляла навязчивой идеи прибить «щит на врата Цареграда», установить православный крест на куполе Айя-Софии, а заодно получить выход в Средиземное море, то есть завладеть проливами Босфор и Дарданеллы. Довеском шло широко понимаемое Закавказье, то есть турецкая Армения и Северный Курдистан. В обмен на это Россия готова была уступить своим партнерам по переговорам всю остальную шкуру пока еще не убитого турецкого медведя.

Французам не давали покоя другие исторические мотивы: походы крестоносцев, восточная кампания Наполеона и давняя традиция покровительства христианским святым местам Ближнего Востока. Под этим предлогом они претендовали на Великую Сирию, к которой, помимо территории нынешней Сирийской Республики, они относили еще и Ливан, а также Землю Израиля. Но кроме исторических причин имелись и геостратегические мотивы, согласно которым желательно было подобраться как можно ближе к Суэцкому каналу. Поэтому Париж требовал себе практически всю прибрежную полосу Восточного Средиземноморья — от Александретты до Синая. Ну а заодно неплохо было бы разжиться и Северной Месопотамией вплоть до границы с Персией, включая нефтеносный Мосул.

Но больше всего забот было у Англии, ибо чем шире владения, тем труднее их сохранить. Индия, жемчужина Британской короны, нуждалась в постоянной защите от других хищников. Кратчайший путь туда вел через Суэц, а значит, требовалось всегда помнить о безопасности Канала. Поэтому еще до войны британцы построили базы на Кипре, в Порт-Саиде, Александрии и в Адене. По задумке лондонских стратегов, с запада Индийский океан должна была обрамлять так называемая «красная полоса» британских колоний — от Кейптауна до Александрии. Теперь их былой оптимизм может вызвать лишь улыбку, ведь хорошо известно, что Британия не удержала своего несметного богатства. И неудивительно: бери ношу по себе. Но тогда, в разгар Первой мировой, никто еще не знал, как все обернется, а потому сильные мира сего составляли планы на полном серьезе.

В марте 1915 года был подписан первый секретный протокол по разделу Османской империи. Русские получили свое (в виде обещаний) и отвалили, оставив Францию и Англию разбираться в тонкостях толкования термина «Великая Сирия». В итоге англичанам удалось-таки уговорить французов отложить обсуждение вопроса о статусе Эрец-Исраэль: конечно, не из-за симпатий Форин-офиса к сионистам, а лишь потому, что этот кусок территории представлял собой очень уж удобную базу для нападения на Суэцкий канал. Разве можно допустить, чтоб этой землей владели французы? Сегодня они союзники, а завтра — поди знай…

Тут следует сказать пару слов о традициях английской дипломатии. Как правило, англичане действуют по нескольким параллельным каналам, часто взаимоисключающим. Они предпочитают вести переговоры одновременно со всеми, что само по себе нормально, вот только переговоры редко ограничиваются выяснением позиций друг друга. Для поддержания переговорного процесса всегда приходится что-то давать — по меньшей мере обещания. Вот и английские дипломаты обычно дают обещания всем своим партнерам, стараясь, впрочем, формулировать их потуманней. Точно так же велась и дипломатическая игра по поводу будущего Ближнего Востока.

Одновременно с переговорами в рамках Антанты шли интенсивные контакты англичан с арабами — прежде всего с шерифом Мекки, отпрыском хашимитской династии[64], Хусейном ибн Али. Они начались летом 1915 года, после неудачного наступления турок на Суэцкий канал. Руководитель каирского офиса сэр Артур Генри Макмагон и его представитель на переговорах Рональд Сторс предлагали шерифу (в то время еще турецкому подданному) поднять в Хиджазе восстание, обещая взамен деньги, оружие и будущую независимость. Хусейн ответил письмом, в котором изложил свои условия. Он требовал от Англии признания права арабов на независимое государство в следующих границах:

с севера — от турецких городов Аданы и Мерсина, и далее по 37-й параллели до границы с Персией;

с востока — по линии персидской границы до Басры;

с юга — по линии побережья Индийского океана (за исключением Адена, где шериф милостиво разрешал англичанам сохранить военную базу);

с запада — по линиям побережья Красного и Средиземного морей до Мерсина.

Примерно так видели свое блестящее государственное будущее вожди арабских националистов. Макмагон ответил, что война еще в разгаре и рано говорить о конкретных границах, но британское правительство не станет возражать против создания независимого арабского государства на территории, которую он обозначил в письме как Arabia land. Сущность этого географического понятия весьма туманна; ее можно трактовать в духе всеобъемлющих требований Хусейна, а можно ограничиться песками Аравийского полуострова.

Однако Хусейн требовал более конкретного ответа (как и представители «Национального сирийского комитета», с которыми также велись переговоры). Поэтому 24 октября 1915 года шерифу Мекки было отправлено новое письмо от Макмагона — на сей раз со ссылкой на позицию британского министра иностранных дел сэра Эдуарда Грея. В письме содержалась следующая фраза: «Части Сирии к западу от округов Дамаска, Хомса, Хамы и Халеба нельзя назвать чисто арабскими, а потому они должны быть вынесены за пределы затребованных границ».

Эта формулировка чуть менее туманна, но и ее нельзя признать стопроцентно конкретной. В дальнейшем арабы утверждали, что в письме подразумевался Ливан и больше ничего — ведь именно он находится к западу от указанных округов. Англичане на это отвечали, что Дамасский вилайет (провинция) Османской империи простирается до самой Акабы[65], а потому сэр Макмагон имел в виду не только Ливан, но и Эрец-Исраэль. Именно это отметил в 1922 году Уинстон Черчилль (в ту пору министр колоний) в своем июньском письме членам делегации арабов Эрец-Исраэль, когда те прибыли в Лондон требовать исполнения обещаний семилетней давности. Подводя итог, Черчилль писал: «Таким образом, вся часть Земли Израиля к западу от Иордана не относится к сфере обещаний сэра Артура Генри Макмагона».

Необходимо правильно понимать, чем вызвано упрямство англичан в этом вопросе. Разумеется, они желали сохранить для себя территорию, важную с точки зрения защиты Суэцкого канала. Но Форин-офис не мог обещать арабам побережье Средиземноморья еще и потому, что продолжал вести ожесточенную дискуссию с Парижем, который к тому времени еще не отказался от своего желания заполучить всю прибрежную полосу от Александретты до Синая. Переговоры с арабами велись в тайне от союзников по Антанте — что неудивительно, ведь письмо Макмагона содержало ряд недвусмысленных требований: новорожденное арабское государство обязано остаться сателлитом Великобритании, назначить на ключевые посты английских советников, использовать английский (и только английский) административный опыт, и прочая, и прочая.

Что касается шерифа Хусейна ибн Али, то в дальнейшем он не выказывал своего несогласия как с английским пониманием письма Макмагона, так и с последующей Декларацией Бальфура. В конце концов, споры об этом сравнительно скромном клочке земли к западу от Иордана меркли по сравнению с огромностью грядущих приобретений (Хусейн видел себя ни больше ни меньше как халифом всего мусульманского мира, подобно нынешним головорезам из «Исламского государства»). Год спустя, в июне 1916 года, в Хиджазе вспыхнуло арабское восстание под формальным руководством Хусейна и его сыновей Абдаллы и Фейсала (впоследствии королей Иордании и Ирака соответственно). Де-факто восстанием управляли британские офицеры.

Итак, треугольник Англия-Франция-Хусейн? Ах, если бы так просто…

Все это время Англия вела еще и секретные переговоры со злейшим врагом шерифа Хусейна — эмиром ваххабитского Неджда, Абу-Саудом (который впоследствии выкинул династию хашимитов из Хиджаза и стал Саудовским королем), а также, на всякий случай, и с сионистами. Почему с ними? А вдруг пригодятся. Как уже было сказано, правительство Его (и Ее) Величества всегда вело переговоры со всеми действующими лицами, даже самыми незначительными.

Ззручившись обещаниями Хусейна и, в свою очередь, пообещав ему халифат, англичане возобновили секретные переговоры с союзниками на предмет послевоенной карты Ближнего Востока. Англию представлял сэр Марк Сайкс, Францию — ее бывший генеральный консул в Бейруте Франсуа Жорж-Пико. Присутствовала и Россия, но с ней спорных вопросов не было (см. выше), так что ее роль была, скорее, наблюдательной. А именно: русские наблюдали, как английская дипломатия пытается увязать то, что они обещали арабам, с требованиями французов. Тайный договор, подписанный 16 мая 1916 года, впоследствии был назван соглашением Сайкса-Пико.

Поделив между собой прочие сферы влияния, стороны решили пока не решать вопрос об Эрец-Исраэль, оставив его открытым до окончания войны. В договоре эта территория была обозначена завуалированно: оговаривалось, что она находится «под международным управлением». Что именно имелось в виду, нигде не было определено. Таким образом, Англии удалось до поры до времени приостановить стремление Франции к Суэцкому каналу, хотя до окончательного определения статуса этого небольшого, но спорного куска Ближнего Востока было еще далеко.

Сказать, что соглашение было секретным, — значит не сказать ничего. О нем не знали даже английские дипломаты в Каире, которые продолжали тем временем сыпать обещаниями в адрес шерифа Хусейна. Не знала Италия — союзник по Антанте. Не знали арабы в Сирии, Ираке и Хиджазе. Не знал доктор Вейцман, который с 1916 года вел неторопливые беседы с английскими чиновниками разного уровня. Потом стали просачиваться кое-какие слухи, но не более того. Бомба разорвалась лишь в ноябре 1917 года, после свершившегося переворота в Петрограде, когда большевики, выплачивая должок кайзеру, опубликовали соглашение Сайкса-Пико в числе прочих сверхсекретных документов, которые нашлись в архиве российского Министерства иностранных дел[66]. Какой же был скандал!

Британия попала в крайне неудобное положение по отношению к своим союзникам в Сирии и в Хиджазе. Турция и Германия активно использовали ситуацию для контрпропаганды среди арабов. Не приходится сомневаться, что если бы большевистская революция (а значит, и публикация документов) произошла месяцем раньше, знаменитая Декларация Бальфура (датированная 2 ноября 1917 года) вряд ли увидела бы свет.

Назначение этого документа ясно из вышеизложенного — это всего лишь еще одно туманное, ни к чему не обязывающее обещание, подобное десяткам других пустопорожних цидулек, разбрасываемых Англией в адрес всех без исключения игроков. Наряду со смутным подобием халифата, обещанного одновременно Хусейну, Ибн-Сауду, арабским националистам Сирии и их французским коллегам, появилось столь же неясное обещание «еврейского национального очага». Но все-таки зачем было его давать, это смутное обещание? Не для того ведь, чтобы просто отвязаться от настырного Вейцмана? Конечно, нет.

Появление Декларации было продиктовано отнюдь не заботой о евреях и даже не желанием получить поддержку американских сионистов с целью активизации участия Америки в войне. Куда логичней рассматривать ее как прямое продолжение политики Англии в регионе — политики сдерживания как французов, так и арабов в вопросе получения контроля над ключевой (с точки зрения безопасности Суэцкого канала) территорией. Это требовало немалых дипломатических усилий. И французы, и арабы заявляли о своем обоснованном праве на Великую Сирию. И те и другие считали Эрец-Исраэль неотъемлемой частью территории, являвшейся предметом их притязаний. И те и другие были важными союзниками Англии, и ссора с ними не входила в ее планы. Главная проблема заключалась в том, что отказ арабам в праве на Великую Сирию означал автоматическую передачу этого права французам, и наоборот. А прямое объявление этого района зоной английского влияния было бы справедливо расценено союзниками как односторонняя, ничем не оправданная мера.

Найденный англичанами ход решал эту трудноразрешимую задачу с элегантностью, присущей британской дипломатии в целом. Они просто вычленили спорный район из территории Великой Сирии, а затем уже со спокойной душой обещали оставшуюся Великую Сирию обоим союзникам. Иными словами, выделение Эрец-Исраэль в самостоятельную территориальную единицу (без чего, скорее всего, впоследствии не получилось бы Израиля) произошло исключительно благодаря хитрецам из Форин-офиса.

Британский план предусматривал двухэтапное решение проблемы. Во-первых, объявить спорный кусок ничейным, нейтральным, а во-вторых, практическими шагами (в том числе шагами английских солдат) склонить этот мнимый «нейтралитет» в сторону не чьего-либо, а именно британского управления. Декларация Бальфура стала одним из таких практических шагов: Форин-офис был просто обязан найти себе союзников в Эрец-Исраэль — тех, кто встречал бы цветами войска генерала Алленби, тем самым подчеркивая желательность именно английского «нейтралитета».

Только этой и более никакой цели Декларация Бальфура обязана своим появлением, о чем свидетельствует типично английская уклончивость документа, туманность формулировок. «Национальный очаг» — что это?.. государство?.. автономия?.. плита с двумя духовками: для мясного и для молочного? «В Палестине» — это где?.. — во всей Палестине?.. или в той ее части, которая определена соглашением Сайкса-Пико?.. или на территории еврейских поселений? И что понимается под «нарушением гражданских и религиозных прав нееврейских общин»?

Грубо говоря, Декларация Бальфура не обещала евреям ничего конкретного. И тем не менее — помимо, а то и вразрез с желаниями ее составителей — она сыграла поистине выдающуюся роль в образовании Израиля. Земля Израиля была впервые за две тысячи лет выделена из другой, неважно какой, Большой Державы, обретя таким образом самостоятельный статус. И сионизм тоже, впервые с момента своего появления, был выделен из общей толпы в качестве пусть незначительного, но самостоятельного игрока — наряду с такими важными персонами, как бедуинский шериф Мекки и ваххабитский королек. Думали ли об этом лорд Бальфур, Форин-офис и прочие стихийные (с сионистской точки зрения) силы? Вряд ли: у них шла Большая игра, и в этой игре горстка (60 тыс.) евреев Эрец-Исраэль не тянула даже на пешку. Лорды-министры старались на благо Британской империи, и не их вина, что в итоге все получилось — на пользу евреям.

VII. Загадка сталинского ГОЛОСОВАНИЯ

(Советская дипломатия и Эрец-Исраэль. По материалам главы из книги Ури Мильштейна «Правда о Войне за независимость»)

Поддержав 29 ноября 1947 года решение ООН о разделе Эрец-Исраэль, а затем и согласившись на поставки оружия только что провозглашенному еврейскому государству, Советский Союз способствовал тем самым созданию сионистского Израиля. На первый взгляд этот факт кажется неразрешимой загадкой, учитывая антисемитизм кремлевских вождей и традиционную идеологическую враждебность советского режима к любым проявлениям сионизма внутри границ соцлагеря.

В действительности никакой загадки тут нет; напротив, вышеупомянутые решения прекрасно вписываются в логику сталинской политики в отношении сионистов Эрец-Исраэль. Напомним вкратце основные вехи процесса, приведшего к судьбоносному ноябрьскому голосованию 1947 года.

Естественным побуждением советского МИДа была, конечно же, поддержка ближневосточных коммунистов. В 1919 году в Эрец-Исраэль была создана первая коммунистическая, то есть антисионистская и полностью ориентированная на Москву партия. Поначалу она именовалась Социалистической партией рабочих (сокращенное название на иврите — МАПАС), но уже три года спустя стала Палестинской коммунистической партией. К тому времени ее антисионизм настолько усилился, что ивритскую аббревиатуру заменили на идишскую — ПАКАП (ведь иврит, в соответствии с приказом Сталина, был объявлен языком эксплуататоров). В 1924 году партия вошла в Коминтерн, но ее влияние в Стране было практически нулевым: крайний антисионизм отвращал от ПАКАП евреев, а арабы в принципе не были склонны поддерживать организацию, не выражающую чаяния арабских националистов.

Нельзя сказать, чтобы в Москве возражали против арабского национализма — при условии, конечно, что он равняется на Кремль, — ведь согласно ленинским догмам именно союз коммунистов с национально-освободительными движениями должен был одержать победу над мировым империализмом. Вообще говоря, левые сионистские партии Эрец-Исраэль представляли собой идеальный пример такого союза: с одной стороны, они активно боролись за независимость против британского империализма, с другой — при любой возможности выражали симпатии идеям социализма вообще и СССР в частности. Однако на Ближнем Востоке эта логика входила в противоречие с другими очевидными геополитическими соображениями: арабы были существенно многочисленней и противостояли Британской империи на неизмеримо большем пространстве, чем сионисты. Неудивительно, что Кремль сделал ставку именно на них.

За неимением иного варианта роль моста между Москвой и арабскими националистами должна была сыграть партия ПАКАП. Мешало лишь одно обстоятельство: в руководстве этой крошечной группировки почти не было арабов. В 1929 году в Кремле приняли решение об «арабизации» партии; соответствующий приказ передали одному из ее основателей, Йосефу Бергеру-Барзилаю, вызвав его в Москву на беседу с вождями Коминтерна. Поначалу Барзилай заартачился; его убедила только личная встреча со Сталиным, который ясно сформулировал цели партии: «Задача коммунистов в том, чтобы ускорить падение Англии и подготовить захват власти».

Вдохновленный тогдашним вождем мирового пролетариата, Барзилай вернулся в Эрец-Исраэль и принялся интенсивно арабизировать ряды своего детища. К руководству партией были привлечены арабы. Следует заметить, что этот процесс происходил на фоне чудовищных по жестокости еврейских погромов, устроенных арабами в том же 1929 году. Заслушав отчет о погромах, Коминтерн квалифицировал их как «борьбу арабского народа против британского империализма и сионизма» и потребовал ускорить процесс арабизации партии ПАКАП. В 1932 году Барзилая вернули в СССР для работы в аппарате Коминтерна, так что арабизация местного коммунистического движения завершилась без него, тремя годами позже, когда на пост генсека партии ПАКАП прислали из Москвы отучившегося там яффского уроженца Радвана Эль-Хилу. Завершая разговор о Йосефе Бергере-Барзилае (урожденном Исааке Железнике), следует сказать, что в России его арабизаторские способности тоже не пригодились. Он был арестован сразу после убийства Кирова, осужден, прошел сталинские лагеря и окончательно вышел на свободу лишь 21 год спустя, в 1956 году.

ПАКАП служил безотказным рупором Кремля, чье отношение к сионизму исчерпывающе выразилось в резолюции VII съезда «палестинских коммунистов» (1931): «Сионизм есть выражение буржуазной эксплуатации и подавления, использующее угнетенное еврейское меньшинство Восточной Европы для защиты политики империализма. С этой целью сионизм заключил союз с британским империализмом посредством Декларации Бальфура и в обмен на признание [своей легитимности] британским империализмом превратился в инструмент, используемый империалистами для подавления национально-освободительного движения широких арабских масс».

Если уж носившие откровенно звериный характер погромы 1929 года были отнесены Москвой к разряду национально-освободительной борьбы, то «Большое арабское восстание» 1936–1939 годов и подавно заслужило официальное одобрение борцов за Светлое-Будущее-Человечества™. Нечего и говорить, что партия ПАКАП, к тому времени уже возглавляемая лидером с правильной «пятой графой», всемерно поддержала арабские беспорядки и даже приняла в них посильное участие. Казалось бы, открытая враждебность Кремля должна была окончательно заклеймить его как заклятого врага в глазах не только сионистов, но и всего еврейского населения ишува. Но кто полагает так, тот вовсе незнаком с прославленным еврейским упрямством.

Подавляющее большинство евреев Эрец-Исраэль продолжало питать симпатии к Советской России — особенно это касалось уроженцев «черты оседлости», которые успели надышаться там воздухом двух предреволюционных десятилетий. В 20-е годы эти симпатии полнее всего выражало движение «Гдуд ѓа-авода» («Рабочий батальон»), созданное на базе организаций «Ѓэ-Халуц» и «Ѓа-Шомер». У истоков движения стояли последователи Йосефа Трумпельдора, Ицхак Саде, а также Исраэль Шохат и его жена Маня Шохат, чья девичья фамилия Вильбушевич в свое время прогремела на всю Россию (Мария Вильбушевич была агентом охранки и главой Еврейской независимой рабочей партии, созданной по инициативе начальника Московского охранного отделения С. В. Зубатова).

Апогеем этого чувства единения с республикой рабочих и крестьян стало возвращение в Советскую Россию группы активистов во главе с одним из руководителей «Гдуд ѓа-авода» Менахемом Элькиндом. Получив участок земли в Крыму, «возвращенцы» создали там кибуц, названный словами языка эсперанто (дабы превентивно исключить любые проявления национализма): Войо Нова («Новый путь»). Сейчас на этом месте, понятно, никакой не кибуц, а обычное во всех отношениях село Листовое Сакского района. Сам же Менахем (Мендл) Элькинд в итоге оказался намного северней, в одной из ям, куда московские чекисты сбрасывали трупы казненных (расстрелян в 1938 году).

Вместе с «Гдуд ѓа-авода» (а также после его расформирования в 1929 году) в том же духе действовали левые фланги партий «Ахдут Ѓа-Авода» и «Поалей Цион», а также крайне левое движение «Ѓа-Шомер Ѓа-Цаир», составившие впоследствии костяк «Объединенной Рабочей партии» (МАПАМ), существующей до сих пор в рамках ультралевого блока МЕРЕЦ. Девизом всех этих групп была, согласно их же формулировке, «ориентация на силы прогресса», но при этом (единственное, но важное отличие от ПАКАП) декларировалась еще и верность идеалам сионизма.

Увы, проявления самозваной дружбы идеологически близких партий из Эрец-Исраэль вызывали весьма прохладную реакцию со стороны Москвы (вполне, впрочем, понятную ввиду вышеописанной стратегии Кремля). Тем не менее сионисты Эрец-Исраэль продолжали энергичнейшим образом искать контакта со своей бывшей родиной-мачехой. Причем это касалось не только радикальных авантюристов типа Мани Вильбушевич, но и таких серьезных деятелей, как Давид Бен-Гурион и Хаим Вейцман. Последний в 1922 году прислал Ленину письмо с предложением встретиться на предстоящем конгрессе в Лозанне, где предполагалось присутствие вождя революции. Но поездка, как и встреча, не состоялась по известным причинам.

Следующую попытку предпринял Бен-Гурион, посетивший с этой целью Москву в августе 1923 года вместе с делегацией земледельцев ишува на сельскохозяйственной выставке. Он пробыл в России целых три месяца, так что на недостаток времени для налаживания контактов жаловаться не приходилось. Увы, единственным «урожаем» этой поездки стало воодушевление, коим преисполнился генсек Ѓистадрута при виде умело продемонстрированных гостям «великих советских достижений».

Первые темные пятна на розовом облаке всеобщего обожания появились лишь после подписания пакта Молотова-Риббентропа и начала войны в Европе. Но здесь следует сказать несколько слов в оправдание слепоты большинства сионистов Эрец-Исраэль. Да, они не разглядели чудовищной сути сталинизма, но нельзя забывать и об атмосфере того времени, о точно такой же слепоте, поразившей не только сугубо левые организации (которые можно было бы заподозрить в сознательной лжи и соучастии в преступлениях советского режима), но и безусловно честные либеральные круги Европы и Америки. В конце концов, Хаим Вейцман и Давид Бен-Гурион считали себя частью международного либерального демократического сообщества и уже хотя бы потому взирали на мир его глазами, считали СССР «завтрашним днем» человечества, видели в нем надежду на торжество исторической справедливости.

Да, левые партии ишува ошибались в своих оценках, но ошибки европейских леваков были куда серьезней; и речь тут идет отнюдь не только о панегириках, которые слагали в честь кровавого кремлевского вурдалака ведущие европейские писатели-гуманисты. Итальянские и немецкие социалисты составляли костяк партий Муссолини и Гитлера; левые партии Франции, Бельгии и Голландии в краткий период союза между Сталиным и Гитлером открыто содействовали последнему по указке первого; в коллаборационистском Вишистском правительстве заседали преимущественно французские социалисты. Стоит ли после этих (и многих других) примеров осуждать левых сионистов за наивные попытки протянуть руку дружбы дьяволу? Да, в кибуцных столовых висели портреты Сталина, но кибуцники, по крайней мере, не сотрудничали с гестапо…

Впрочем, тени на розовом облаке бесследно рассеялись сразу после вступления СССР в войну — на сей раз на правильной стороне, против нацистов. К прежним идеологическим симпатиям добавилась естественная благодарность к союзнику, на чьих плечах лежало теперь основное бремя противостояния фашистской чуме. Но изменения произошли не только на одной стороне: советская политика в отношении сионистов также претерпела ряд важных, хотя и чисто тактических трансформаций.

Во-первых, в Кремле сменилась главная задача текущего момента: борьбу с мировым империализмом пришлось отложить до лучших времен. Теперь во главу угла вынужденно встал вопрос выживания, борьба не на жизнь, а на смерть, победа или погибель. В этой борьбе, фронт которой проходил через весь мир, арабы находились на стороне Гитлера. Иерусалимский муфтий Хадж-Амин аль-Хусейни на встрече с фюрером обещал ему практическую помощь мусульманского мира и сдержал свое слово, приняв активное участие в создании мусульманской дивизии СС «Ханджар». Арабские националисты Египта, Ирака, Ливана и Сирии не скрывали своей прогерманской ориентации. Но такое предательство довоенных союзников советская дипломатия еще могла бы стерпеть. В Москве прекрасно понимали арабские мотивы и были убеждены, что в мире, который установится после победы, арабы мгновенно поменяют друзей.

Главная неприятность заключалась в другом: потеряв в первые месяцы войны бо́льшую часть армии и военно-промышленного потенциала, Советский Союз был обречен без срочной помощи союзников, точнее — Соединенных Штатов Америки. А для мобилизации этой помощи столь же срочно требовалось создать мощное просоветское лобби внутри США. Тут-то Сталин и вспомнил о постоянно протянутой в его сторону сионистской «руке дружбы» — руке, которую прежде в лучшем случае не замечали, а в худшем — презрительно на нее плевали. В отчаянной ситуации лета 1941 года самым простым и закономерным шагом было обращение к влиятельным американским сионистам.

Уже в августе 1941 года на митинге «представителей еврейского народа» Эренбург, Михоэлс и другие обратились к евреям всего мира с просьбой о помощи. Призыв получил немедленный отклик — и в США, где при участии Эйнштейна был тут же создан «Еврейский совет для помощи России», и в Эрец-Исраэль, где возник аналогичный комитет под названием «Лига V» (от англ. victory — победа). В начале 1942 года начал работу Еврейский антифашистский комитет, который в течение всей войны служил промежуточным звеном между Кремлем и сионистским лобби в Америке. Усилия последнего по мобилизации и ускорению американских военно-промышленных и продовольственных поставок трудно переоценить.

Об этом не мешало бы сегодня вспомнить тем, кто любит выставлять Сталина если не создателем Израиля, то спасителем сионистов в 1947–1948 годах. Да, СССР действительно помог тогда Израилю своим голосованием в ООН и чешским оружием — помог из чисто тактических соображений, речь о которых пойдет ниже. Тем не менее эту помощь можно рассматривать как возврат долга: без американского ленд-лиза СССР, скорее всего, рухнул бы, а без упорного каждодневного сионистского лоббирования не было бы и ленд-лиза — во всяком случае, не такими темпами и не в таком объеме. Сионисты спасли сталинский режим задолго до того, как Сталин помог им.

Помимо спасения Советской России в 1941–1942 годах, работа сионистского лобби имела еще один побочный, но очень важный эффект: Кремль был весьма впечатлен результатами этой работы и надолго признал американских евреев в качестве политической силы, оказывающей влияние на решения Вашингтона. Прямым следствием этого стали контакты сионистского руководства и советских дипломатов высокого ранга — причем на сей раз уже по инициативе последних. В октябре 1943 года заместитель министра иностранных дел, бывший посол СССР в Лондоне Иван Майский нанес тайный визит в Эрец-Исраэль. Ему были организованы встречи с Давидом Бен-Гурионом (председателем Еврейского агентства — теневого правительства еврейского ишува), Элиэзером Капланом (главой финансового отдела) и Голдой Меир (замещавшей Моше Шарета, который заведовал иностранными делами). Посла провезли по молодым еврейским городам и сельскохозяйственным поселениям — видимо, Бен-Гурион решил, что теперь его очередь произвести впечатление на советского гостя.

Засим последовали осторожные высказывания советских вождей в пользу «территориального решения еврейской проблемы». Сначала об этом обмолвился Сталин в беседе с председателем Комитета польских евреев Эмилем Зоммерштейном, затем слова вождя повторил Маленков, а в феврале 1945 года Сталин затронул этот вопрос на ялтинских переговорах с Рузвельтом и Черчиллем. В том же месяце высокопоставленный советский дипломат в Лондоне заявил, что евреи имеют право на создание своего национального дома; в сентябре на учредительной конференции Всемирного конгресса профсоюзов в Париже ту же мысль проводил советский делегат Василий Кузнецов. Все это трудно было назвать случайностью: Кремль явно заигрывал с сионистами. Но заигрывал не более чем словами — реальные действия оставались прежними, довоенными, то есть были ориентированы на поддержку арабов. В том же 1945 году на учредительной конференции ООН в Сан-Франциско советская делегация автоматически голосовала в пользу любого арабского требования.

Чем объяснялась эта двойственность, приведшая в итоге к результатам голосования 29 ноября 1947 года и к последующим поставкам оружия из Чехословакии? Тем, что к тому времени Сталин еще не вышел из режима Ялтинской и Потсдамской конференций — режима дележки мира, завоеванного тремя мощными хищниками. До возвращения СССР в прежний режим борьбы с загнивающим империализмом с его традиционной безоговорочной ориентацией на союз с «национально-освободительными движениями» оставалось еще некоторое время. Еще оставалось время — до поддержки любых племенных царьков, лишь бы те выражали готовность стрелять в спину «белому колонизатору». Еще оставалось время — до спецлагерей для подготовки международных террористов. Еще оставалось время — до Кубы и Анголы, Индонезии и Вьетнама, до полного разрыва отношений с Израилем и горячих, на грани приличия, поцелуев Брежнева с Арафатом.

Все это будет, но пока что, в 1947 году, Сталин еще пребывает в режиме дележа. Ему мало Восточной Европы, он надеется получить в придачу вечную мечту российских правителей — проливы, прибить «щит на врата Цареграда». А для этого требуется поссорить между собой остальных двух партнеров по «Большой тройке» — США и Британию, которые, как назло, сговорились блокировать любое продвижение Советской России за уже оговоренные пределы. В этой большой игре Эрец-Исраэль интересует Сталина лишь как проблемный вопрос, камень преткновения, пространство для столкновения Англии с Америкой и их обеих — с арабами.

Расчет при этом непрост, но вполне логичен. Британия — против программы раздела (так как это открывает возможность для провозглашения независимого еврейского государства). Америке, в общем, данный вопрос безразличен — она просто не хочет ссориться ни с союзником, ни с арабами, а потому хотела бы вовсе остаться в стороне. Но всесильное еврейское лобби, конечно же, заставит Трумэна проголосовать «за». Трумэн так и поступит, хоть и знает, что его голос ничего не решит: у арабов вкупе с советским блоком все равно наберется больше. В итоге, с точки зрения американцев, и волки-сионисты будут сыты, и британско-арабские овцы целы. Но картина резко меняется, если советский блок нежданно-негаданно проголосует вместе с Америкой: в этом случае СССР и США выступают единым фронтом против Британии! Таким образом Америка против своей воли оказывается втянутой в конфликт — причем и против арабов, и против своего ближайшего союзника!

Эта стратегия Сталина увенчалась блистательным успехом. Анализируя ситуацию после голосования в ООН, ведущий вашингтонский политический обозреватель Константин Браун писал 3 декабря: «Военные наблюдатели замечают радостную готовность Советского Союза присоединиться к американской программе по созданию еврейского государства и считают это свидетельством успеха изощренного плана русских — поссорить Америку с арабами. СССР не нуждается ни в военно-воздушных базах на Ближнем Востоке, ни в ближневосточной нефти. Зато раздор между американцами и арабами стал для Советов впечатляющей стратегической победой».

Окончательное решение было принято, по-видимому, незадолго до 29 ноября. Так, еще в марте 1946 года на московской встрече министров иностранных дел стран-победителей англичанин Эрнест Бевин получил от русских недвусмысленное предложение: СССР поддержит интересы Британии в Эрец-Исраэль и в Египте, а взамен получит от нее обещание не допускать в район американцев. Когда Бевин и премьер-министр Британии Клемент Эттли отвергли заманчивый подарок, Сталин, следуя своей проверенной тактике, обратился к американцам. При этом он рассчитывал на продолжение политической поддержки, которую оказывало ему во время войны сионистское лобби Америки.

Ясно, что этот шаг не мог понравиться арабам. Однако, по мнению Сталина, они в полной мере заслужили щелчок по носу — и предпочтением, которое оказывали французам и англичанам, и союзом с нацистами, и послевоенной несговорчивостью. Довоенный расчет советской дипломатии на арабские компартии (а позднее — на арабские профсоюзы) провалился, поэтому волей-неволей пришлось смириться со сменой партнеров: теперь нужно было договариваться не с арабскими выпускниками московских вузов, а с шейхами, диктаторами и бедуинскими королями. В этой ситуации демонстративное сближение Советов с сионистами должно было намекнуть арабским властителям, что поддержка со стороны советского блока — отнюдь не безусловное благо, дарованное им на веки вечные. Хотите союза — заслужите его.

Бен-Гурион понимал эту логику с самого начала. Возвращаясь из Москвы в 1923 году, он набросал в блокноте тезисы, ставшие впоследствии основой тактики его взаимоотношений с Кремлем: «Немедленно изменить политику в отношении Советской России, прекратить всякие нападки на ее правительство, покончить с любым очернением…» Сразу после войны в Москву приехал посланник Бен-Гуриона, Яаков Клейнбаум, брат одного из лидеров «Хаганы» — крайне левого сиониста (и, по некоторым источникам, агента советской разведки) Моше Снэ. Клейнбаум провел ряд бесед с советскими руководителями, щедро раздавая авансы и клятвы в пролетарской верности. Вернувшись, он доложил Бен-Гуриону и Моше Шарету, что русских особенно интересует степень влияния сионистов Эрец-Исраэль на американские профсоюзы. Разумеется, Еврейское агентство сделало все, чтобы поддержать этот драгоценный интерес на максимальном уровне и не дать ему угаснуть.

Наличие в советской зоне оккупации большого количества уцелевших евреев и помогающих им посланцев организаций «Лехи» и «Ѓа-Шомер Ѓа-Цаир» создавало благоприятную почву для общения советских офицеров и чиновников с левыми сионистскими активистами (Эцель и его отсидевший в ГУЛАГе командир Менахем Бегин не испытывали в отношении Советов никаких иллюзий, а потому и сотрудничать не пытались). В результате у многих русских создавалось устойчивое впечатление, временами очень близкое к истине, что перед ними — «свои люди», надежные проводники советского влияния на Ближнем Востоке, только и мечтающие о том, как бы учредить еще одну советскую республику со столицей в Тель-Авиве. Это создавало общий благоприятный фон, опосредованно влиявший на атмосферу отношений между советскими дипломатами и их сионистскими партнерами по переговорам.

В отличие от евреев Эрец-Исраэль, арабские лидеры не затрудняли себя попытками понять мотивы русской дипломатии — за что в конечном счете и поплатились. Сирийский коммунист Халед Багдаш в своих воспоминаниях напрямую обвиняет арабских политиков в том, что произошло в ООН 29 ноября 1947 года. «Арабские лидеры, — пишет Багдаш, — не только избегали давать русским какие-либо обещания, но даже уклонялись от встреч с советскими представителями». Поразительно, что при таком наплевательском отношении советский МИД продолжал упорно искать контактов с арабскими вождями, заигрывая даже с такой одиозной личностью, как Хадж-Амин аль-Хусейни. Не исключено, что подобное добровольное самоунижение не только не помогало делу, но, напротив, лишь усугубляло презрение со стороны арабов — в полном соответствии с их восточной ментальностью.

Тем не менее, невзирая на все вышеперечисленные доводы, которые, по идее, должны были решительно склонить чашу весов в пользу сионистов, Сталин сомневался до последнего. Дипломаты советского блока поддерживали дружеские официальные контакты с делегацией еврейского ишува, но в то же самое время предпринимали непрерывные попытки договориться с арабами в кулуарах. Одну такую попытку совершила польская делегация, которая 2 октября, то есть почти за два месяца до судьбоносного голосования, представила арабам проект договора о взаимной поддержке между советским блоком и блоком арабских стран.

Арабы попросили время на раздумье и после долгих обсуждений согласились с мнением саудовского представителя, принца Фейсала. Принц не хотел заключать договор с коммунистами за спиной США, справедливо полагая, что планы Америки и Британии намного ближе к интересам саудовского королевского дома, чем намерения Кремля. Поэтому он предложил поставить американцев перед выбором: либо США обещают арабам свою безоговорочную поддержку, либо те заключают союз с Советами.

Ответом Госдепа было оскорбленное молчание: американцы сочли подобную постановку вопроса недопустимым шантажом. Время шло, ситуация не прояснялась, а запутывалась еще сильнее. В итоге в этом соревновании любителей порыбачить в мутной воде все заядлые рыболовы остались с носом, кроме русских, выудивших все-таки своего пескаря. Но главная ирония момента заключается в том, что настоящий улов, сравнимый разве что с гигантским карпом, достался еврейскому ишуву, то есть участнику, до которого и дела-то никому не было, которого все остальные воспринимали не иначе как мелкую пешку в большой шахматной игре. Арабы рвали на себе волосы, британцы молча негодовали, американцы смущенно вздыхали, русские радовались своему пескарю, а еврейские сионисты скромно разделывали огромную рыбину, дабы приготовить гефилте фиш на всю Страну.

«Когда СССР поддержал международную резолюцию, узаконившую создание еврейского государства, — пишет в своей монографии современный исследователь Одед Эран, — его выбор был обусловлен следующим мотивом: Сталин надеялся, что это приведет к расшатыванию позиций Британской империи в регионе. В Советском Союзе полагали, что следствием решения ООН станет серия арабских национально-освободительных революций, которые окончательно сломят систему западного господства на Ближнем Востоке и создадут условия для дальнейшего распространения советского влияния».

Сказав «а», нужно было говорить и «б» — за голосованием 29 ноября 1947 года последовало признание Израиля странами советского блока и поставки оружия из Чехословакии (март 1948 года), пришедшиеся весьма кстати ввиду начавшейся Войны за независимость. Вряд ли Москва верила, что евреям удастся выжить под напором многократно превосходящих арабских сил. Но избранная стратегия требовала некоторое время поддерживать огонь в очаге конфликта — не слишком долго, но так, чтобы успеть раздуть запланированный пожар в регионе. Для такой святой цели не жаль было ни винтовок системы «маузер», ни пулеметов, ни даже десятка-другого «мессершмитов» чешского производства… Впрочем, подарком это было назвать сложно: сионисты оплатили товар полноценными американскими долларами.

Однако подготовка к намеченному Сталиным повороту уже шла полным ходом. Бандитский линкор Страны Советов возвращался на прежний курс кровавого исторического материализма. 12 января был убит Соломон Михоэлс — пока еще тайно, с инсценировкой автокатастрофы. До ареста членов Еврейского антифашистского комитета (декабрь 1948-го) оставалось всего несколько месяцев…