Италия на рубеже веков

ДУХОВНАЯ АТМОСФЕРА ПОСТРИСОРДЖИМЕНТО

Несколько поколений патриотов, участников движения Рисорджименто, политически сражались под разными знаменами, но все они сходились на центральной идее нации. В это понятие разные люди вкладывали различный смысл, но все верили в то, что у новой Италии есть особая всемирно-историческая миссия. Во время Рисорджименто авангардной силой была интеллигенция. Потом наступил период, называемый Пострисорджименто. «Интеллектуалы — участники движения Рисорджименто больше всех других способствовали созданию в высшей степени идеализированного облика этого движения. Именно поэтому они сильнее всех ощущали, что новое объединенное государство не соответствует пламенным надеждам недавнего прошлого»^{25}. Объединенная Италия перестала быть мечтой и превратилась в реальность. Однако реальность не всегда совпадала с тем образом, который рисовали себе люди, боровшиеся за воплощение в ней своих идеалов.

Современный философ-марксист Альберто Азор Роза высказывает мысль, что в годы борьбы за объединение некоторая расплывчатость идеологии Рисорджименто способствовала сближению позиций различных групп. Но позднее, когда цель была достигнута, наступили отрезвление и разочарование. Характерно письмо, которое знаменитый поэт Джозуэ Кардуччи (1835–1907), республиканец и гарибальдиец, кумир интеллигенции и молодежи, впоследствии ставший консерватором, адресовал другому видному деятелю Рисорджименто, известному литератору и организатору культуры Арканджело Гислерп: «Кажется ли вам прекрасной эта Италия? Я лично не считаю ее прекрасной, но, чтобы не вносить горечь в сердца других, молчу и буду молчать…».

Процесс переоценки ценностей Рисорджименто, охвативший интеллигенцию, был длительным. Напомним, что в период объединения Италии политические институты в большинстве европейских стран были либеральными, и, несколько обобщая, можно сказать, что господствующей политической философией была либеральная и демократическая философия, исходившая из бессмертных принципов Великой французской революции: свобода, равенство, братство. Капитализм в ранней стадии своего развития политически ориентировался именно на либеральную доктрину. На практике, разумеется, идеология чистого либерализма (Азор Роза предлагает термин «абсолютный либерализм») может развиваться как в сторону демократического, так и в сторону консервативного либерализма. В Италии после объединения существовали две тенденции: либеральная и демократическая. Но внутри каждой из них были многочисленные оттенки, а в процессе исторического развития происходили сложные изменения.

Приведем еще одно письмо, которое известный экономист и политический деятель Маффео Пангалеони (1857–1924) отправил Наполеоне Колайанни. (Мы говорили о нем в связи с банковскими скандалами.) Письмо звучит как настоящий манифест. Рефрен — горький упрек окружающему: где настоящие люди? «Где те, кто хочет свободы мысли и действия (только не преступного) для всех: для священника и для анархиста, для реакционера и для поборника прогресса? Скажем конкретнее: где те, кто одновременно признает свободу преподавания, устройство школ для священников, свободу ассоциаций, собраний, печати, любой пропаганды для социалистов? Где люди, которые не желают пользоваться поддержкой государства для себя и использовать государство против своих врагов?» Государство должно осуществлять репрессии только против уголовных преступников. Закон должен быть одинаковым для всех, от короля до уборщика мусора. «Где же те, кто хочет свободы и независимости для каждого отдельного гражданина, которому должна быть предоставлена возможность пожинать плоды, хорошие либо плохие, его собственных действий?»^{26}

Энергия и горечь этого письма (личные письма часто красноречивее текстов для печати) показывают настроения той части итальянской интеллигенции периода Пострисорджименто, которая вне зависимости от партийной принадлежности была глубоко предана либерализму как философской этической доктрине. Маффео Панталеони не был ни католиком, ни социалистом, он отстаивал идею свободы для всех. И людей, подобных Панталеони, было немало. Это были люди, родившиеся в конце 50-х годов и, следовательно, сформировавшиеся вне духовной атмосферы Рисорджименто. Они не были связаны иллюзиями, мифами и риторикой героического прошлого, не были романтиками и чуждались абстракций. В философском смысле их поколение отошло от идеалистической философии и подняло на щит позитивизм, прощая ему все наивности и упрощения за его серьезность и тягу к конкретному.

Эти люди верили в прогресс и хотели основательных реформ. Авторитетные социологи и экономисты проводили обследования и получали объективную картину общества — картину, которая не могла обнадеживать: безграмотность, слабое развитие промышленности, отсталое сельское хозяйство, использование детского труда, исключительно низкий уровень жизни народных масс. Люди, о которых мы говорим, уважали данные науки. Их критика существовавшей системы была, как выразился один итальянский автор, одновременно научной, политической и моральной. Они никак не могли считать свою Италию «прекрасной».

В эти годы повышенного интереса к социологии и общественной психологии позитивизм в равной мере оказывал влияние и на буржуазную интеллигенцию, и на социалистов «второго поколения»[6]. Современный философ Эудженио Гарэн писал, что у позитивизма была большая заслуга: он предложил тем группам интеллигенции, «которые осуществили объединение в борьбе с церковью, хорошую, выглядевшую вполне респектабельно замену традиционной религии»^{27}.

Что касается социалистов, то большинство руководителей основанной в 1892 г. Социалистической партии тоже воспитывались на философии позитивизма. Правда, философ и мыслитель Антонио Лабриола (1842–1904), которого называют первым итальянским марксистом, в своих теоретических трудах и лекциях яростно боролся с позитивизмом. Но Лабриола предпочитал оставаться «философом партии» и не принимал участия в ее практической деятельности. Итальянский социализм с самого начала носил ярко выраженный эволюционистский и гуманитарный характер. Однако идеи научного социализма, которые утвердились в общеевропейской политической мысли в особенности на протяжении 1870–1880 гг., имели огромное значение и для Италии. Кульминация приходится на пятилетие 1890–1895 гг., когда Энгельс с поразительным тактом и терпением руководил итальянским социалистическим движением.

Самим фактом своего существования социалистическая мысль требовала от буржуазии и ее идеологов, от буржуазной интеллигенции, чтобы те со своей стороны предложили обществу свою систему ценностей. И не только в решении социальных и экономических вопросов. Политически вполне понятно, почему Джолитти рассматривал трансформизм как неизбежность. И, конечно, правы те, кто рассматривает трансформизм не как обособленный феномен, а как завершение длительного и сложного процесса.

Но подойдем к трансформизму с другой точки зрения, подумаем о психологическом моменте. В атмосфере возраставшего разочарования («кажется ли вам прекрасной эта Италия?») интеллигенция не могла воспринимать трансформизм иначе как беспринципность, как отказ от каких-то идеалов. Трансформизм означал, что старые политические формулы утратили свой вес и смысл, что на смену «благородному идеализму» пришла достаточно неприглядная с моральной точки зрения практика эклектизма — синоним, предложенный Кроче. Потом, как мы знаем, началась полоса авторитарного правления, «криспизма». Затем банковские скандалы, годы, когда, как писал много лет спустя Луиджи Пиранделло, «с небес Италии падала грязь». По свидетельству современного историка Франко Каталано, в последнем десятилетии XIX в. самоубийства, особенно в среде интеллигенции, «стали подлинной социальной проблемой».

Кроче писал, что в те годы образованное итальянское общество, в частности молодежь, испытывало чувство глубокой неудовлетворенности и тоски. Не было ясных целей, не было уверенности в средствах для достижения даже ограниченных целей, не было идей. Вот почему, считает Кроче, началось увлечение доктриной социализма. До начала последнего десятилетия XIX в., писал Кроче, «интеллигенция слабо разбиралась в различиях между демократическим и республиканским революционаризмом, анархическими или иными утопиями, гуманитарным социализмом. Все это находилось в компетенции людей, которые, несмотря на апостольский энтузиазм, а также на известное интеллектуальное превосходство некоторых из них, все же находились в отрыве от подлинной национальной и культурной жизни»^{28}.

Потом, однако, положение решительно изменилось благодаря деятельности Антонио Лабриолы и развитию социалистической мысли и социалистической печати (в частности, журнала Турати «Критика сочиале» и основанной в конце 1896 г. газеты «Аванти!» («Вперед!»)). В том же году была проведена анкета об отношении к социализму, охватившая 194 деятеля культуры: 105 писателей, 63 ученых, 26 художников. Безоговорочно за социализм высказалось 110 человек, за с оговорками — 54 и только 30 — против. Год спустя неаполитанская Академия Понтиниана обсуждала на конкурсе монографию, посвященную третьему тому «Капитала». Пе следует, впрочем, забывать, что существовал и некоторый момент «моды», существовал «сентиментальный социализм». Это, впрочем, тоже надо рассматривать как явление общественной психологии.

Важно то, что в эти годы именно Социалистическая партия выступает как носитель высоких этических ценностей. Деятели этой партии импонировали даже идейным противникам своей серьезностью, компетентностью, бескорыстием, самоотверженностью. Приведем лишь два примера. 31 декабря 1891 г. Вильфредо Парето (1848–1923), видный социолог и экономист, пишет Колайанни: «Я не социалист и сожалею об этом». Второй пример: 16 апреля 1897 г. Папталеони писал, что ему хотелось бы созвать в Швейцарии конференцию, посвященную изучению взглядов итальянских социалистов. Это дань восхищения и доказательство морального престижа, которым пользовались социалисты.

Серьезные представители итальянской буржуазной интеллигенции, стоявшие на совершенно иных позициях, с большим вниманием и интересом относились к социалистической альтернативе. Азор Роза справедливо считает, что самый факт существования Социалистической партии ставил задачу создания буржуазных партий нового типа по сравнению с политическими объединениями Рисорджименто и Пострисорджименто. Возникла также необходимость разработки таких «культурных постулатов» (термин Азор Розы), которые в наибольшей степени соответствовали бы веяниям времени. По мысли Азор Розы, ситуация, возникшая в Италии в конце XIX в., — «классический пример того, как политика определяет культуру». Пока оппозиция правящим классам не была организованной, господствующие политические и культурные круги могли позволить себе роскошь оставаться разрозненными. Но когда эта оппозиция стала реальной силой, возникла необходимость выработать общую платформу, или, иными словами, «комплекс постулатов».

Все это происходило в годы, когда в Италии впервые в истории страны в политическую жизнь входят широкие народные массы со своими нуждами, требованиями и правами, входят не как некая «стихия», а как сознательная и хорошо организованная сила. Структура общества меняется на глазах. Возникает современная индустрия, растут противоречия между трудом и капиталом. Авторитарное правление показывает хрупкость понятия чистого либерализма и одновременно несостоятельность «авторитарной гипотезы». Кроче пишет, что люди, называвшие себя наследниками Исторической Правой, на самом деле были антилибералами и просто реакционерами. «Официальная философия» никогда не опускалась так низко, как в последнем десятилетии века, а некоторые «вообще не понимали, что существуют законы истории».

В годы банковских скандалов, паразитизма и коррупции, в атмосфере антипарламентской полемики появился теоретик, которому предстояло стать одним из идеологов консервативного крыла либеральной партии. Это сицилианец Гаэтано Моска (1858–1941). Он происходил из среднебуржуазной, традиционно-либеральной семьи, учился на юридическом факультете Палермского университета и в 1881 г. защитил диплом, посвященный национальному вопросу. Позднее известный историк Федерико Шабо писал, что Моска заходил очень далеко, размышляя о природе и функции войн, и настаивал «на грубой силе как на одном из главных факторов для образования наций».

Через три года Моска пишет первую важную работу — «Теория правительств и парламентское правление», в которой были заложены идеи, которые он разовьет позднее. Редактор тома произведений Моски, озаглавленного «Закат либерального государства», Антонио Ломбардо, утверждал, что опубликование этой работы является «свидетельством рождения современной итальянской политической науки». Уже в этой работе Моска употребил термины, ставшие знаменитыми: политический класс и политическая формула. Политический класс — это синоним руководящего класса. «Теория политического класса исходит из того, что внутри общественных формаций любого типа существует организованное меньшинство, которое сосредоточивает власть в центрах, принимающих эффективные решения, Политическая формула — это соединение идеологий, верований и мифов, которые политический класс «производит» как основы политической и социальной структуры, чтобы оправдать свое господство над обществом в целом»^{29}. Иначе говоря, народ в массе своей не в состоянии сам управлять собой и нуждается в руководстве. Но и господствующие классы неоднородны: в разные исторические периоды они по-разному осуществляют свою власть. Отсюда родилось понятие политической формулы, которое, если расшифровать его, означает: каким образом, при помощи какой идеологии и каких комбинаций господствующий класс осуществляет управление обществом.

Современный философ Норберто Боббио считает, что в произведениях Моски налицо «строго позитивистская убежденность в реформаторских возможностях научных познаний», что Моска неизменно стремился к научно обоснованной политике и что его понимание политической науки было позитивистским. Однако позитивизм Моски не был наивным позитивизмом некоторых философов. На протяжении восьми лет (1887–1895 гг.) Моска, если не считать нескольких рецензий и одной статьи, подписанной псевдонимом, не занимался научной работой. Он последовал за своим другом и покровителем ди Рудини в Рим и посвятил себя государственной деятельности. Но именно в эти годы кристаллизовались его идеи. Он отнюдь не хотел простого возврата к идеалам Исторической Правой. Во-первых, он принадлежал к другому поколению. Во-вторых, этот пессимист, «последний ученик Макьявелли», глубоко и холодно анализировал перемены, происходившие в обществе. Видимо, в конце века Моска хотел предложить консервативному крылу либеральной буржуазии политическую программу, которая позволила бы ей противостоять как возрастающему влиянию социалистов, так и линии Джолитти. Наиболее зрелая работа Моски — «Элементы политической науки» — вышла в 1896 г.

Неверно было бы представлять себе Моску одиноким мыслителем. Критика парламентской системы в Италии в те годы систематически велась несколькими журналами. Сама теория политической формулы вписывается в общеевропейскую панораму консервативной реакции, начавшейся после разгрома Парижской коммуны, когда стали разрабатывать «антиякобинские» идеологические системы.

Видным идеологом итальянской буржуазии, оказывавшим очень большое влияние на развитие общественной мысли, был Вильфредо Парето. По образованию математик и инженер, он был одним из самых авторитетных экономистов и помещал в «Джорнале дельи экономисти» блестящие аналитические статьи. Оскорбленный тем, что в Италии ему не предложили университетской кафедры, Парето в 1893 г. уехал в Швейцарию. Его работа «Курс политической экономии» и многие другие вышли на французском языке. Он преподавал в Лозаннском университете, а потом поселился вблизи Женевы, продолжая, однако, живейшим образом интересоваться итальянскими делами.

Если Моску можно уверенно назвать консерватором, то Парето в гот период своей жизни был либералом радикального склада. Он стоял за развитие «позитивных отношений с социалистическим движением», печатался в «Аванти!». В его письме к Колайанни, которое мы цитировали, была важная мысль: «Мне кажется, что экономисты и социалисты могли бы пройти часть дороги вместе, чтобы противостоять хитростям наших правителей». Попробуем изложить в самых общих чертах суть политической теории Парето. История, по мнению Парето, состоит из циклов. В каждом цикле должно существовать определенное социальное равновесие. Постоянно действующими факторами являются residui и derivazioni. Если перевести буквально, это «остаточные элементы» и «производные элементы». Историк-марксист Паоло Алатри определяет первые как «инстинкты, чувства, интересы, коренящиеся в самой природе человека», а вторые как «стремление найти рациональное объяснение первым». Скажем иначе: в первом случае речь идет о реальных, в значительной степени иррациональных движущих силах, а во втором случае об идеологиях, цель которых «прикрывать», как выражается Алатри, эти движущие силы.

Парето признавал, что движущей силой истории является борьба классов, но его понятие «класс» в корне отлично от марксистского. Он отрицал значение того, кому принадлежат средства производства, отрицал определяющую роль экономического и социального положения людей. Марксистской теории классовой борьбы Парето противопоставлял теорию элиты, т. е. господства избранного меньшинства над подчиненным большинством (это фактически совпадает с понятием политического класса у Моски). Элиты, по Парето, сменяют одна другую и видоизменяются в соответствии с происходящими общественными изменениями. Однако при всех условиях элиты занимают руководящее положение, и те, кто относится к элите, должны обладать особыми психологическими свойствами. Так, они пользуются силой и хитростью — в ином случае они не могли бы осуществлять свою власть. При этом огромное значение имеет подсознание. Алатри пишет: «Изучение подсознательного, того, что движет людьми независимо от их осознанных намерений и программных заявлений, проходит через все исследования Парето. Хотя политические теории и политические интересы всегда были у Парето преобладающими, они лишь часть, хотя и главная часть, его исследований»^{30}.

Развивая свою теорию, Парето писал, что аристократы могут быть элитой при условии, что они сохраняют свою способность оставаться руководящим классом. Но если они не могут или не желают больше бороться за свое господство, как это было, например, с французской аристократией в конце XVIII в., они автоматически перестают быть элитой.

Можно ли считать Парето позитивистом? Если, как это делает Гарэн, рассматривать позитивизм как метод познания, прежде всего стремящийся к конкретности, то Парето был позитивистом. И Моска, и Парето, и многие другие ученые того времени очень серьезно работали и способствовали проникновению позитивизма в разные отрасли естественных и общественных наук. Но в то же время они, как считает Азор Роза, своей деятельностью приводили «к медленной коррозии позитивистской мысли». Позитивизм все менее мог считаться общим мировоззрением, все больше — только методом. Это было связано и с другими моментами в развитии итальянской общественной мысли в конце XIX — начале XX в.