Измена. Под защитой врага

Глава 6

С тех пор как Руслан уехал, дом будто выдохнул. Без его голоса, шагов, коротких распоряжений стало странно тихо. Но тишина не приносила покоя — скорее тревогу.

Я не знала, когда он вернётся, и именно это пугало больше всего.

Дни тянулись однообразно: женщины стирали, мальчишки из охраны таскали ящики с продуктами, по двору пахло сырым деревом. А я, пока дети играли с дворовым щенком, сидела у окна и думала.

Сначала — о муже, потом — о Руслане. Две силы, два мира. Один разрушил мою жизнь, другой — переписал её заново без моего согласия. И где-то посередине осталась я — уставшая, но всё ещё живая.

На третий день приехала женщина в строгом платке. Представилась как Саида, «правая рука хозяина».

Говорила коротко, сухо, будто проверяла, кто я.

— Руслан-бей просил, чтобы вы получили вот это, — она поставила на стол конверт.

Внутри — ключи и несколько документов.

— Это помещение в городе, — объяснила она. — Бывший чайный дом. Теперь ваш.

— Что значит «мой»?

— Приказ хозяина. Хотите — откройте лавку. Хотите — держите пустым. Но там теперь ваше.

Я не сразу поняла, что чувствую: страх или благодарность. Он будто проверял меня — что я сделаю с этой возможностью.

На следующий день я поехала в город. Впервые — без охраны.

Солнце било по каменным стенам, пыль висела в воздухе. Люди на рынке оборачивались. Некоторые узнавали. «Это она. Жена того, кто ранен. Теперь она у Руслана».

Слухи обгоняли меня, но я больше не опускала глаза.

Лавка была старая, с выбитым окном и запахом прелого дерева. Но внутри — свет.

Я стояла посреди пыли, и в голове вдруг родилась простая мысль: Вот отсюда можно начать свою жизнь.

Я позвала местных женщин, тех, кто когда-то торговал выпечкой, травами, тканями.

— Хотите вернуться к делу? — спросила я.

— Кто нас пустит? — робко ответила одна.

— Я.

Мы вымыли пол, починили полку, развесили платки, корзины с орехами, мёдом, сушёными лепёшками. Вечером лавка ожила. Женщины смеялись, переговаривались, дети крутились рядом. Я впервые за долгое время услышала звук, который не ранит — смех.

Через два дня Руслан вернулся. Я стояла во дворе, обтирала руки от муки — сама месила тесто для лепёшек. Он вышел из машины, остановился и несколько секунд просто смотрел.

— Ты открыла лавку, — сказал наконец.

— Да.

— Без разрешения.

— Ты дала ключи. Остальное — я решала сама.

Он прошёл ближе, взгляд цепкий, тяжёлый.

— И кто разрешил тебе брать людей со стороны?

— Никто. Они пришли сами.

Он молчал, и я вдруг поняла, что он злится не из-за лавки. Из-за того, что я сделала шаг без его ведома.

— Я не должен узнавать о твоих решениях от других, — сказал он тихо.

— А я не должна сидеть запертой и ждать твоих распоряжений. Я не узница.

Он шагнул ближе, настолько, что я почувствовала запах его кожи — смесь пыли, табака и свежего ветра.

— Осторожнее, — сказал он. — Не играй с тем, кого не можешь победить.

— А если я не хочу побеждать?

— Тогда ты просто другая.

Его взгляд стал мягче. На секунду. Потом снова сталь.

— Люди должны видеть, что ты под моей защитой.

— Пусть видят. Но я не твоя вещь.

— Нет. Но ты — моя ответственность.

Я не ответила. Он повернулся к охране:

— Завтра поеду в город. Проверю.

На следующий день он появился у лавки. Я стояла за прилавком, разговаривала с женщинами, дети бегали вокруг. Руслан вошёл без предупреждения. Всё стихло.

Он прошёл медленно, осмотрел полки, людей, потом остановился напротив меня.

— Неплохо.

— Я старалась.

— Слухи быстро расходятся. Уже говорят, что ты открыла лавку на мои деньги.

— Пусть говорят. Главное, что я не прячусь.

Он смотрел долго. В этом взгляде было что-то новое — не холод, не угроза.

Скорее признание.

— Ты стала другой, — сказал он. — Не та, что я забрал из дома мужа.

— Может, просто перестала бояться.

— Напрасно. Страх — иногда защита.

Он обошёл прилавок, взял в руки платок, аккуратно сложенный на полке.

— Сделано руками?

— Да.

— Красиво. И слишком мягко.

— Не всё в этом мире должно быть жестко, Руслан.

Он чуть усмехнулся, шагнул ближе:

— Если бы ты знала, сколько людей погибли за возможность просто держать этот кусок ткани…

— Тогда, может, стоит перестать убивать ради тканей, власти и гордости?

Он тихо выдохнул, будто устал.

— Ты не понимаешь, как устроен этот мир.

— А ты слишком привык считать, что его нельзя изменить.

Мы стояли так, почти вплотную. Вокруг молчали люди. Воздух натянулся, будто боялся шелохнуться. Потом он отошёл, сказал коротко:

— Работай. Но под моим именем.

— Не нужно.

— Нужно. Я сказал.

Он вышел.

После его ухода женщины зашептались.

— Он злой?

— Он страшный, — сказала одна. — Но смотрел на тебя… не как на остальных.

Я ничего не ответила. Но в груди билось сердце — не от страха. От чего-то другого.

Сильного, опасного, непозволенного.

Вечером он ждал меня у ворот.

— Садись, — сказал.

— Куда?

— Прокатимся.

Я отправила детей домой, а сама сделала как он сказал.

Машина шла по серпантину. Тишина внутри была плотной. Он смотрел на дорогу, я — на его руки на руле. Сильные, спокойные, с рубцом у запястья.

— Почему ты не боишься меня? — спросил он.

— Бояться можно только того, кто тебе дорог.

Он бросил взгляд.

— А я тебе дорог?

— Пока нет. Но уже не враг.

Он усмехнулся, медленно, с тем самым опасным спокойствием, от которого хочется и отодвинуться, и остаться.

— Тогда ты начинаешь понимать правила.

Я посмотрела в окно. За стеклом тянулись горы, внизу мерцали огни города. И вдруг поняла, что впервые за долгое время дышу свободно. Не потому что рядом он. А потому что больше не боюсь даже его.