К востоку от Арбата

КАК ХАННА КРАЛЛЬ ПУТАЛА СЛЕДЫ

Сбылась моя мечта: спустя сорок два года после первого издания и тридцать один год после последнего вновь выходит в свет книга «К востоку от Арбата»[1].

Книга, напоминающая о том, что Ханна Кралль промышляла контрабандой. Да еще из Советского Союза!

Ибо метод, которым она пользовалась как репортер, иначе как контрабандой не назовешь.

Итак, мы попадаем в эпоху, когда лучшим другом Польской Народной Республики является Союз Советских Социалистических Республик. О нем можно писать только хорошо — или ничего. Образ союзника в польских средствах массовой информации, в литературе и кинофильмах подлежит контролю, цензуре и строго дозирован. За этим следят две организации: Центральный комитет Польской объединенной рабочей партии и Главное управление по контролю за прессой, публикациями и зрелищами (по словам Тересы Тораньской[2], без разрешения цензуры нельзя было изготовить даже метку для трусов).

Достаточно вспомнить, что в 1960 году после выхода двух первых томов «Словаря польского языка» его автор, один из самых выдающихся польских гуманитариев профессор Витольд Дорошевский, предстал вместе со своими сотрудниками перед Комиссией по делам культуры ЦК ПОРП по обвинению в клерикализме и антисоветчине. Клерикализм проявился, в частности, в статье «избавить», ибо там было приведено словосочетание «избави Боже», а также в статье «дать» («не дай Бог»). Антисоветчина же обнаружилась в статье «гость». Авторы словаря воспользовались в качестве примера выражением «Незваный гость хуже татарина». Им было сказано, что на это может обидеться Татарская Автономная Советская Социалистическая Республика…

В статье «чудо»[3] представители высшей власти отыскали сразу и клерикализм, и антисоветчину. Чиновники потребовали убрать цитату: «О, матерь божия, ты в Ченстохове с нами, / Твой чудотворный лик сияет в Острой Браме / И Новогрудок свой ты бережешь от бедствий! / Как чудом жизнь мою ты мне вернула в детстве…»[4] — поскольку «получается, что чудо произошло на территории СССР, а это недопустимо».

Витольду Дорошевскому, автору «Основ польской грамматики», университетскому профессору с тридцатилетним стажем, пришлось на полном серьезе опровергать обвинения партийных функционеров. У обычно превосходно владевшего собой ученого дрожал голос. В наказание планируемый тираж словаря — двадцать тысяч экземпляров — был уменьшен до четырнадцати тысяч.

Пришедшее из-за восточной границы слово «ленинизм» имело личного телохранителя — помощника первого секретаря ЦК ПОРП Владислава Гомулки; он проследил, чтобы статьи «ленинизм» и «ленинский» в словаре не уступали по количеству строк «лемуру» и «леннику». (Строк изначально было девятнадцать, после 1989 года — всего шесть.)

С таким вот обостренным вниманием властей ко всему, связанному с Советским Союзом, вынуждена была иметь дело тридцатилетняя тогда Ханна Кралль, взявшаяся освещать жизнь Страны Советов.

В то время репортеру, писавшему об СССР, грозила опасность двоякого рода. Расскажешь правду — навлечешь на себя гнев властей, а текст все равно не опубликуют. Напишешь неправду — вызовешь насмешки, а зачастую и неприязнь читателей, а то и заработаешь репутацию прислужника Москвы.

А теперь загадка для молодых читателей.

У Ханны Кралль есть фраза о том, как доехать до сибирской деревни Вершина: «Автобус ходит ежедневно за исключением тех дней, когда дождь, когда снежные заносы, когда весенняя или осенняя распутица или когда дорога разбита — после дождя, распутицы и снежных заносов».

Критики отмечали эту фразу как пример мастерства автора и гениально сконструированную информацию. Что же в ней такого необычного?

Репортер сообщает, что автобус в Вершину ходит ежедневно, но вместе с тем исподволь дает понять, что автобус в сибирскую деревню не ходит практически никогда. Напрямую Кралль этого не говорит: ведь Советский Союз призван служить образцом счастливой жизни, где все буквально обречено на успех.

Малгожата Шейнерт[5] называет это «путать следы».

Ханна Кралль приехала в СССР в 1966 году вместе с мужем — журналистом Ежи Шперковичем. В Москве они проработали три года.

— Секретарем редакции газеты «Жиче Варшавы» был тогда Леопольд Унгер, позже публицист парижской «Культуры», — рассказывает Ханна Кралль. — Он был свидетелем на нашей свадьбе, и ему пришло в голову отправить нас в Советский Союз. Ежи хорошо знал русский, поскольку родился в Вильно, и — по его словам — Советский Союз сам к нему пришел. Я еще не работала в еженедельнике «Политика», но пошла к Хенрику Здановскому, заведующему иностранным отделом, и предложила — раз я еду с мужем — тоже что-нибудь писать из Советского Союза, для их журнала. Особого восторга это у Здановского не вызвало. Он же не мог мне сказать, что писать об этом будет жутко скучно. Сказал: ну, попробуйте. Первым я прислала из Москвы репортаж «Поэтический вечер», потом еще несколько и через некоторое время ненадолго приехала в Варшаву. Когда я пришла к Здановскому, он уже вел себя иначе. «Редколлегия высоко оценила ваши тексты». Читатели эти репортажи тоже заметили. Мне твердили, что так оттуда еще никто не писал. Я очень удивилась, потому что писала, как умела.

Книга «К востоку от Арбата» интересна сегодня как текст не о Советском Союзе, а о том, как писать о Советском Союзе. Более поздняя литература, раскрывавшая подлинную природу советской империи, уже не была скована цензурой. «Арбат» же (как часто сокращали название сборника) написан особым, новаторским для своего времени методом. Этот метод позволял цензору (который зачастую был умен и понимал, что на самом деле хочет сказать автор) пропустить текст в печать, читателю — почувствовать, что его не водят за нос, а автору — что он не валяет дурака, штампуя «правильные» тексты.

Итак, запутывать следы (черта, характерная в семидесятые и восьмидесятые годы для многих репортеров — прежде всего Барбары Лопеньской, Малгожаты Шейнерт и Эвы Шиманьской[6]) — первой, еще в конце шестидесятых, начала в своих «советских репортажах» Ханна Кралль.

Публицист Веслав Кот писал в 2000 году: «Кралль избегает обобщающих диагнозов, удивляя читателя мелкими бытовыми зарисовками. Она предлагает ему самому догадаться, что подлинный диагноз как раз и просвечивает сквозь незначительные, пустячные на первый взгляд события. Еще один элемент игры с польским читателем: где только возможно, автор предоставляет слово местным жителям, своим собеседникам — цитирует их будто бы простодушно, а на самом деле — ради эффекта саморазоблачения».

«Можете себе представить: во всей Одессе нет красных лент, — говорит мама Дьяченко, но тут же вспоминает, что разговаривает с зарубежным корреспондентом, который может плохо подумать об Одессе, и поспешно добавляет: — Неудивительно, что лент не хватает. Столько новых объектов в последнее время открывается».

Собеседники Кралль бдительны, поэтому автор часто дает понять, что ее воспринимают как человека постороннего. С этой целью и упоминается «заграничный корреспондент», в роли которого выступает она сама. Заграничным корреспондентам всегда представляют свою страну и ее строй в самом выгодном свете, ведь уже совсем скоро тот принесет счастье всем своим адептам. Однако порой гражданам, которых встречает на своем пути корреспондент, не удается скрыть какую-нибудь досадную деталь из повседневной жизни. Вот фрагмент, в котором автор деконструирует подобную реплику:

«Александра Павловна в тридцать два года стала главным инженером фабрики, на которой работает шесть тысяч человек. У нее муж-инженер и дочь. Есть „Москвич-408“, на котором они по воскресеньям ездят за город. Квартира; в квартире — два мебельных гарнитура, чешский и румынский.

— В области мебели наша промышленность пока не достигла должного уровня, — говорит Александра Павловна, и в этой искусной фразе ей удается уместить и критику, и ощущение пропорции (другие отрасли промышленности развиваются успешно), и уверенность (слово „пока“), что все наладится».

Читая «Арбат», следует помнить, что в этой книге нет случайных слов.

В тексте «Физики», социологическом портрете элитарной в те времена профессиональной группы — физиков из Дубны — звучит, например, слово «благоразумные».

«Они помнят войну, послевоенный голод, годы сталинизма, роль XX съезда… Они взрослые. Благоразумные. Они знают, что их работа позволяет заглянуть в тайны атомного ядра и при этом надежна, стабильна, востребованна. И будет востребованна всегда. Известно, какова роль физики в современном мире. Их роль. Мыслят они серьезно. Эффектных жестов избегают. И вообще, на патетику — особенно бессмысленную — их не купишь».

Слово «благоразумный» в 1967 году значило несколько больше, нежели оно значит для нас сегодня, в 2014 году. Благоразумие воспринималось советскими гражданами как политическая и житейская стратегия. Человек благоразумный не станет сознательно навлекать на себя гнев властей с неизбежно вытекающими отсюда неприятностями или репрессиями. «Благоразумие требовалось для того, — говорит сегодня Кралль, — чтобы делать свое дело, не лезть на рожон, не замараться, выйти сухим из воды, удержаться на плаву. — И добавляет: — Сейчас такие слова значат гораздо меньше, понимаются буквально. Слова вообще значат все меньше».

Итак, в сборнике «К востоку от Арбата» есть слова, за которыми в семидесятые годы читатель видел больше, чем мы сегодня. Читая книгу, следует обращать на них внимание.

Судя по прессе того времени, книга, включавшая в себя лучшие репортажи Кралль о Советском Союзе (всего их было написано гораздо больше), разошлась мгновенно. Десятитысячного тиража в 1972 году оказалось недостаточно.

Не будем забывать, что интерес к Советскому Союзу был невелик, большая часть общества относилась ко всему советскому неприязненно. Не стоит обманываться: никто в Польше семидесятых годов не рассчитывал прочитать правду об СССР в официальном издании. Чтобы понять причины популярности «Арбата», приведем фрагменты рецензий, появившихся сразу после выхода первого издания:

«Книга превосходная, и стоит задуматься почему, — писал К.И. в журнале „Виднокренги“ („Горизонты“). — Ханна Кралль владеет сложным искусством задавать вопросы, тогда как другие начинают с ответов».

Рецензент восхищается ее репортажем «Четыре миллиона шахматистов». О том, что жители этой страны — виртуозы шахматной доски, было широко известно, но лишь Кралль в своей книге удалось выявить истинный источник массового увлечения. Лучше всего объясняет эту проблему чемпион мира по шахматам Борис Спасский: «В шахматах можно найти все. Тот, кто любит выигрывать, а в жизни никакой выигрыш ему не светит, может наконец-то одержать победу». И заключает: «В шахматах у нас есть свобода решения». Таким образом, тема советских шахматистов воплощается у Кралль в эссе о границах личной свободы. В стране рабства шахматы дают человеку возможность быть свободным.

О свободе в тогдашнем Советском Союзе наглядно свидетельствует тот факт, что его жители не имели права свободно путешествовать. До 1974 года часть советских граждан была обязана иметь внутренние паспорта и без них не могла удаляться от места прописки. Миллионам людей в таком документе было отказано, и они оказались практически привязаны к месту жительства. Крестьяне имели право покидать его лишь на основании письменного разрешения, выдаваемого местными властями. Деревенским жителям разрешение на выезд давали, как правило, всего на один месяц.

Рецензенты подчеркивали также, что автор полагается на сообразительность польского читателя. «Кралль оставляет читателю зазор для додумывания, — писал Й.Ж. в газете „Дзенник Людовы“, — для самостоятельных выводов, не подводит к главной мысли за ручку. И в результате говорит больше, чем можно выразить словами. Приятно, когда к тебе относятся серьезно, тем паче когда вокруг царит засилье беззастенчивой публицистики, обстреливающей нас из идеологических орудий там, где следовало бы просто поставить точку».

— Разумеется, рецензии эти тоже подвергались цензуре, и разъяснить, что именно кроется за словом «больше», критик не мог, — говорит Кралль.

— Похоже, никто не ждал честной книги об СССР, — говорю я Ханне, — а тут такой сюрприз.

— Честная… не слишком ли сильно сказано? — возражает она. — Честность в данном случае — понятие относительное. Единственный текст, где мне удалось контрабандой протащить упоминание о событиях тридцать седьмого года, — «Кусок хлеба», о поляках из польской деревни Вершина.

Ханна Кралль имеет в виду истребление поляков в СССР в 1937 году. По распоряжению Сталина и приказу тогдашнего главы НКВД Николая Ежова, прозванного из-за его маленького роста Кровавым Карликом, выстрелом в затылок были убиты сто одиннадцать тысяч поляков. Во время этой операции их погибло гораздо больше, чем в Катыни. (В общей сложности в 1937–1939 гг. в СССР было уничтожено восемьсот тысяч представителей не русской национальности.)

— Перед отъездом из Вершины, — замечает Веслав Кот, — хозяйка сует изумленной журналистке кусок хлеба, твердя: «Бери, бери. В дороге всегда надо иметь кусок хлеба…», что выразительно свидетельствует о глубоко укорененном здесь страхе перед голодом, о котором, разумеется, никто не вспоминает в открытую.

Просматривая отклики на «Арбат», я заметил, что многие из них, даже обширные, не подписаны фамилией автора. Редакция указывает лишь инициалы. Так обычно поступают в случае коротких информационных сообщений в прессе, а не когда речь идет о серьезном аналитическом разборе литературного произведения. Я могу это объяснить лишь боязнью рецензентов открыто хвалить книгу, последствия появления которой непредсказуемы. Книга «хитрая» — трудно предугадать, что может ждать ее автора, а следом — и самого рецензента.

В нынешнее издание «Арбата» Ханна Кралль включила один более поздний репортаж. Он называется «Мужчина и женщина» и написан в начале девяностых годов, спустя двадцать лет после выхода первого издания, уже после смены строя в Польше. Что она хотела этим сказать?

— Репортаж написан другим почерком, — поясняет Ханна. — Так следовало бы написать весь «Арбат», если бы в то время я могла и умела так писать. И если бы в то время могли родиться слова, для которых тогда еще не пришло время. Да что там, весь этот текст вообще не мог родиться раньше.

Таким образом, новое издание книги «К востоку от Арбата» служит доказательством того, что авторский стиль зависит не только от развития писательского мастерства, порой его формируют и обстоятельства.

Мариуш Щигел