К востоку от Арбата

ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЕЧЕР

На автозаводе имени Лихачева сегодня состоится поэтический вечер Сергея Какурина, шофера.

Сергей Какурин уже на месте. Он пришел в черном костюме, сидит у стены, немного вспотел, руки дрожат.

Публика рассаживается. Кто-то принес толстую книгу — словарь иностранных слов. («В прошлый раз я не понял одно слово…»)

Глеб Сергеевич, консультант по поэзии, говорит, что в последнем номере журнала «Москва» опубликована статья Забелина:

— Очень интересная статья. Советую прочитать — ради духовного и интеллектуального обогащения.

В зале человек сорок, половина — члены литературного объединения при ЗИЛе. Несколько пенсионеров, десятка полтора молодых. Инженеры, бухгалтеры, рабочие и замдиректора завода. У одного из молодых длинные волосы, челка и водолазка. Один из пожилых — в темном костюме с Золотой звездой Героя Советского Союза.

— А теперь попрошу товарища Какурина почитать свои стихи, — говорит Глеб Сергеевич.

В руке с татуировкой блокнот.

— Стихи я сочиняю, сидя за рулем. Стихотворение «В литейном»:

Владелец словаря листает страницы:

— Аналогия… Аппликация… Да тут вообще нет слов, пригодных для поэзии.

И еще: «Стихотворение дочери», «Яблоки», «Мысли мои беспокойные».

— Товарищи, начинаем обсуждение, сперва вопросы.

— Разве металл может струиться звездами?

— Как товарищ Какурин представляет себе рабочих литейного цеха, делающих что-то в подарок Луне, а уж тем более — Большой Медведице? С их-то образованием? Они только отливки делать умеют. Какая тут связь с космонавтикой?

— Почему у него нет рифм?

— Потому что это белый стих. Кстати, ритмически хорошо организованный (инженер).

— В конце концов, вся античная литература написана белым стихом (бухгалтер).

Валя Резник, слесарь, поэт, единственный из членов литобъединения принятый в молодежную студию при Союзе писателей:

— Не понимаю, к чему эти детали. И не понимаю, зачем, ты, Сергей, пишешь такие стихи. Откуда у тебя эта романтика, эта дурацкая, гнилая романтика мозолей и пота? У кого ты этому научился? Знаю! Позаимствовал у газетных поэтов, этих хитрецов, спекулирующих на рабочей тематике. Но нам, знающим, что такое мозоли и пот, следовало бы запретить, категорически запретить подобные спекуляции!

Паташов, ближайший друг Вали Резника, офицер:

— Таких стихов тысячи написаны. Честное слово, тысячи. Только вот я их не читал. И твои стихи, Какурин, читать не стану. Вы только поглядите. Какие он употребляет слова. Если река, то непременно бурная. Если профессия — трудная. Если дружба — суровая. А если мать, то родимая наша земля. А мысль где? Мысли я не вижу. Вот что ужасно. Ты меня извини, Какурин, но я иногда встречаю эти твои стихи — такие, как твои, — в газетах. Они вызывают отвращение. Они как мертворожденные дети. Ты не имеешь права вызывать своими стихами отвращение. Нельзя отбивать у людей тягу к поэзии! Это нужно запретить! Об этом нужно трубить на каждом углу! Вот на каждом углу, честное слово!

Паташов кричит. Валя кричит; Губарев, рабочий, Валин ровесник, тоже кричит.

— Что за глупости вы говорите! Вам бы все о ромашках писать, а писать нужно о партии! Правильно Какурин делает. Пускай пишет!

Теперь уже все кричат. Паташов, Резник, Губарев и зал. Инженер-пенсионер их успокаивает. Консультант улыбается. Губарев восклицает:

— А твои стихи, Паташов, если хочешь знать, ничуть не лучше.

Консультант перестает улыбаться.

— Представьте себе, товарищ, что тут не Паташов сидит, а Виссарион Белинский. Писателем Белинский был очень плохим, а критиком — блестящим.

Это производит впечатление; зал стихает. С консультантом явно считаются. Он семь лет руководил литературным объединением при Горном институте в Ленинграде. Из этой студии вышла группа прекрасных поэтов: Горбовский, Кушнер, Тарутин, Агеев. Вся молодая поэзия Ленинграда — воспитанники Глеба Семенова. Он, что же, учит людей писать? Нет. Он говорит, что просто каждый пятый геолог — поэт, нужно лишь уметь его направить. Пока Семенов еще не знает, являются ли зиловцы поэтами, но полагает, что если они научатся отличать плохие стихи от хороших, любить хорошие и толково объяснять, почему те им нравятся, то его задача как консультанта по поэзии будет выполнена.

Итак, зал затихает, и Крупенин, рабочий, поэт (в литобъединении все пишут стихи, прозаиков немного) — так вот, Крупенин просит слова, хотя предупреждает, что не совсем по теме.

— Я тоже когда-то хотел написать стихи про литейный цех. Пошел. Подумал: может, увижу что-то необычное, что меня затронет, может, стихотворение потом напишу. Вижу: на земле капли жидкого металла, искры по всему цеху. Говорю себе: искры, ну разве это не прекрасно — искры, как бенгальские огни, нет, как звезды, нет, как золото, нет, как Вселенная… Но сам понимал, что, по сути, ничего за этим не стоит. Искры как искры. Да, вот они, летят себе. Не написал я стихотворения. Это я, товарищи, просто так вам говорю, в общем-то не по теме.

Инженер Ушатиков, староста литобъединения, рассказывает, как однажды после занятий к нему подошел Какурин и сказал:

— Знаете, Николай Сергеевич, я сегодня понял: все, что я до сих пор писал, это не стихи.

Инженеру хотелось бы услышать, понимает ли теперь сам Какурин, что такое стихи, ведь это немаловажно.

Инженер работал в производственном отделе, но бросил эту работу ради литобъединения. Так он чувствует себя ближе к литературе и вообще к творчеству. Объединение существует тридцать восемь лет, создано по инициативе Горького. Для того чтобы рабочие учились понимать литературу и сами ее создавали. Рабочие ЗИЛа, члены объединения, становились заместителями главных редакторов серьезных журналов, а также известными поэтами. В их объединении начинала Белла Ахмадулина. Она работала монтажницей… такая она тогда была, да… вот в таком коротеньком платьице тут бегала, потом поступила в Литинститут имени Горького и прославилась. Но Белла — наша. Литобъединение посетило много именитых гостей. И Чарльз Сноу, английский писатель, и какой-то битник из Америки, и француженка Натали Саррот. Когда Аксенов, штукатур по профессии, прочитал этой Натали свои переводы из Бодлера, у нее слезы выступили на глазах, все видели.

Дискуссия в литературном объединении продолжается.

Мужчина со звездой Героя Советского Союза — солидный, уравновешенный — обращается к возбужденному Паташову и к Вале:

— Вы слишком много думаете о своем писательском ремесле и слишком мало — о тех, для кого пишете, о рабочих. Это эгоизм. Какая людям выйдет польза, вот что важно. Я в своих стихах показываю, чем живет рабочий коллектив, а как я пишу — это дело десятое, и мы будем бороться именно за то, чтобы работа наших поэтов приносила реальную пользу, а не чтобы товарищи так бесплодно критиковали друг друга.

С героем не полемизируют. (Смутил? Убедил?)

Еще берет слово консультант и говорит, что нужно как можно больше читать — мы не имеем права не знать того богатства, какое являет собой русская литература. А когда будем знать, станем гораздо меньше гордиться своими достижениями и к себе будем относиться строже.

Потом, уже практически на ходу, кто-то скажет (напомнив тем самым, что главный сегодня — Сергей Какурин): «Я в тебя, Сергей, верю, несмотря ни на что». И Какурин благодарно кивнет. А еще староста литобъединения сообщит, что следующая встреча, как обычно, через неделю, в среду, будут обсуждаться рассказы товарища Плотниковой.

И все разойдутся, потому что время уже позднее, а завтра к шести на работу.