К востоку от Арбата

НОВЫЙ ТЕАТР РОДИЛСЯ

В помещении «Современника» несколько дней выступал театр-студия «Жаворонок». Показывали «Жаворонка» Ануя. Это был первый спектакль новорожденного театра. Зрительный зал переполнен, перед театром каждый вечер собирается толпа, на перроне станции метро «Маяковская» у выходящих из вагона спрашивают «лишний билетик».

«Современник» возник как протест против мхатовского художественного метода. Будущие его актеры окончили школу-студию МХАТа и были приняты в труппу театра — счастливый билет для молодого актера. Работа в театре обещала прочное положение в профессиональной среде, социальный статус и славу. Молодые артисты отказались от своего счастливого билета, покинули МХАТ и создали собственный театр.

«Таганка» зародилась в лоне театра имени Вахтангова. Юрий Любимов, ее нынешний главный режиссер, был актером Вахтанговского театра и преподавателем Щукинского училища. Со своими учениками он поставил Брехта, а потом, вместе с труппой, Брехтом и собственной художественной программой, переместился на Таганку.

«Жаворонок» — очередной протест против метода, который в области кукольного театра олицетворяет Сергей Образцов.

Борис Аблынин, главный режиссер «Жаворонка», проработал режиссером в театре Образцова семь лет. Потом создал театр-студию, которая отрицает все, чему за эти семь лет научил Аблынина мастер.

Сергей Образцов — классик. Он показал возможности куклы и довел ее мастерство до совершенства. Его кукла улыбается и шевелит губами, опускает веки и хлопает ресницами, вообще все делает как человек или даже лучше. При помощи своих чудесных кукол Образцов показывает детям сказки, а взрослых забавляет. Несмешные пьесы он не ставит, считая их неподходящими для кукольного театра.

Достигнув вершины, Образцов оставался неизменным. Он — по-прежнему — великолепен. Однако изменились зрители.

— Сейчас, — говорит Аблынин. — в театр ходят не для того, чтобы показаться в свете. И ходят не на актера, как некогда на Массальского. Ходят на драматурга или просто «на театр». То есть — на мысль. Я говорил Образцову, что техническим совершенством куклы уже никого не удивишь, не то важно, как потрясающе эта кукла говорит, — важно, что она хочет сказать. Образцов соглашался, а когда я предлагал интеллектуальную пьесу, возражал: «Да нет, это же совершенно не смешно!»

Борис Аблынин ушел в посредственный кукольный театр, организовал студию и вышколил для себя актеров. А потом поставил «Жаворонка».

«Жаворонок» — пьеса о Жанне д’Арк. История Жанны д’Арк, как известно, — история человека, павшего жертвой облыжных обвинений и посмертно реабилитированного. А также история человека, который наперекор всему защищал собственные убеждения, говорил «нет» и остался собой. На сцене спорят оппортунист — председатель трибунала — и бескомпромиссная Жанна. Председатель уговаривает ее хоть в чем-нибудь пойти на уступки, но Жанна до конца остается верна своим принципам.

Собственно говоря, об этом сегодня — весь советский театр, вне зависимости от костюмов и сюжета. О проблеме выбора между верностью себе и разумным компромиссом. (Естественно, компромиссом во имя высших ценностей.) На сценических подмостках герой всегда выбирает верность себе. Жанна в театре «Жаворонок» взошла на костер, Мольер в пьесе Булгакова, несмотря на нападки клерикалов, не отказывается от «Тартюфа». Галилей в Театре на Таганке хоть и не выдерживает давления, но на склоне лет признается, что совершил трагическую ошибку…

Актеры «Жаворонка» современны, умны, профессиональны. Только Жанна несколько полновата, и руки у нее некрасивые. Дело в том, что Нина Шмелькова, звезда театра «Жаворонок», — всего лишь три года как актриса. До этого она семь лет была швеей на фабрике «Красный воин», работала на конвейере, приходила к шести утра и на протяжении восьми часов вшивала в брюки левый карман. Нина до сих пор в ужасе просыпается в шесть утра: опоздала на смену. Потом успокаивается. Вечером произносит блестящие реплики Жана Ануя, а критики подчеркивают, что делает она это тонко, осмысленно и чутко.

После премьеры «Жаворонка» состоялась публичная дискуссия с участием актеров и зрителей. Еще в том самом посредственном кукольном театре. До авантюры с Ануем там ставили только сказки или что-нибудь развлекательное для взрослых, поэтому для старых актеров как пьеса Ануя, так и постановка Аблынина стали потрясением, которое ни понять, ни принять они оказались не в состоянии.

Вот фрагменты дискуссии; выступали актеры и зрители.

КАНДИДАТ ФИЛОСОФСКИХ НАУК. Эта пьеса затрагивает самую актуальную, самую важную проблему… Человек разучился говорить НЕТ! А если мы перестанем употреблять это слово, не будет никакого движения, не будет прогресса.

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ ОБЩЕСТВЕННЫХ НАУК. Кому говорить «НЕТ»? Каким идеям? Если это «НЕТ» — Инквизиции, тогда ладно… Но необходимо конкретизировать. Ведь я не могу сказать «НЕТ» народу, коллективу, идеям, носителем которых является народ, не могу сказать «нет» идеям коммунизма… Тут говорили о гуманизме этой пьесы — а я с таким гуманизмом, с гуманизмом отдельной личности, не согласен. Мы называем это буржуазным индивидуализмом.

ТЕАТРАЛЬНЫЙ КРИТИК. В таком случае не следует смотреть фильмы или спектакли, созданные с позиций буржуазного гуманизма, следует перестать читать такие книги… Ко всему повернуться спиной, всех оттолкнуть и заявить, что мы сами всё лучше знаем… (Бурные продолжительные аплодисменты.)

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ ОБЩЕСТВЕННЫХ НАУК. У меня, товарищ, к вам вопрос: вы признаете коммунистическое воспитание посредством театра или не признаете? А то я так понял из вашего выступления, что в театре можно делать все, что заблагорассудится.

ТЕАТРАЛЬНЫЙ КРИТИК. Вы задали свой вопрос как раз в том духе, против которого я выступаю. Признаю ли я коммунистическое воспитание? Оно должно совершаться на основе общегуманистического воспитания. Как говорил Ленин: не может существовать пролетарская культура без усвоения культурного наследия. Следовательно, и этот спектакль является элементом коммунистического воспитания. (Аплодисменты.)

ТОВАРИЩ М. Я посмотрела представление — и что я из него поняла?.. Все твердят: это идеология. Причем не кто-нибудь, а положительная героиня говорит: бог, бог, бог… Что это — отрицание влияния окружающей среды?

КАНДИДАТ ФИЛОСОФСКИХ НАУК. Человек — не только часть коллектива, но и самостоятельная единица. Нельзя ссылаться на коллектив, если весь коллектив поступает неправильно. Сначала вы должны разобраться в происходящем наедине с самим собой. (Аплодисменты.)

ДРАМАТУРГ. На наших глазах постепенно умирает театр, который мы когда-то очень любили, — театр Образцова. Он превращается в театр, подобный МХАТу, с прекрасными актерами и спектаклями, из которых ушла живая мысль. В связи с чем хочу сказать об этом спектакле, в этом театре… Это не просто очередная постановка, а рождение нового кукольного театра.

ТОВАРИЩ Л. Товарищи, сидящие в зале! Кто из вас готов защищать литературно-философское течение — экзистенциализм? Никто! А почему?

КАНДИДАТ ФИЛОСОФСКИХ НАУК. Я буду защищать!

ТОВАРИЩ С. ТОВАРИЩУ Л. Во-первых, попрошу вас не разговаривать с людьми в таком тоне. Здесь сидят актеры, приглашенные гости, уважаемые люди.

ТОВАРИЩ Л. Семь месяцев назад у нас выступал товарищ, который со всей ответственностью предупреждал: понимаете ли, тут такое дело, у Ануя в «Жаворонке» очень много экзистенциалистских понятий…

ГОЛОС ИЗ ЗАЛА. Вся литература этим пропитана, вся мировая литература.

ТОВАРИЩ Л. Вот именно, не зря нас предостерегали! (Смех.) И последнее. О статуе. (В финале те, кто сжег Жанну на костре, выносят на сцену памятник ей — огромную гипсовую бабу с мощным бюстом, прикрывающую срам щитом. Аблынин говорит, что его вдохновила статуя девушки с веслом, созданная в тридцатые годы. Тогда еще было не принято ваять обнаженные фигуры, поэтому девушку нарядили в купальник — а раз купальник, то и весло. Так появилась крепкая спортсменка с веслом, по сей день пугающая народ в московских парках.) Не оскорбятся ли французы, увидев такое на сцене? Об этом следовало бы серьезно подумать.

ТОВАРИЩ К. Прошу товарищей артистов меня извинить, но я ничего не вынес из того, что они хотели сказать. На данном этапе я все время старался слушать, даже голова разболелась, и не сумел понять…

ТЕАТРОВЕД. Аргумент, что кто-то чего-то не понял, считался у нас весомым много лет назад. В ту пору если люди чего-то не понимали, это говорило против произведения. Этим людям никто не решался сказать: если вы не поняли, то либо недостаточно развиты интеллектуально, либо у вас что-то не в порядке с психикой… Сегодня заявление «я не понимаю» — не аргумент. И если зритель говорит «не понимаю», это беда его, а не театра.

P.S.

В Союзе композиторов мы прослушали новую советскую оперу — «Пассажирку» Мечислава Вайнберга, либретто которой написано на основе повести Зофьи Посмыш.

Как легко написать: «прослушали новую оперу…» Именно так пишут в информационных сообщениях журналисты. Впрочем, к этой фразе и сводится все, что произошло в маленьком зале Союза композиторов на улице Неждановой.

В небольшом помещении собрались несколько композиторов — Шостакович, Кабалевский, — а невысокий сгорбленный взволнованный автор оперы сидел за роялем и пел.

Он пел то визгливым сопрано, то басом, хрипя и задыхаясь. Пел голосом надзирательницы Лизы и тенором ее мужа Вальтера, порядочного человека, немецкого дипломата, на роскошном океанском пароходе. («Ты все мне сказала?» — поет Вальтер. «Да», — поет Лиза. «Нет. Нет! Нет!» — кричит хор хриплым голосом Вайнберга.) Вот композитор поет партию польской узницы Марты, а вот — поет голосами девушек из лагерного барака. Играет и поет оперу об Освенциме.

В тревожном, нервном аккомпанементе — голоса эсэсовцев и страх смерти, и газовые камеры… конечно, это очень сложная и очень новаторская музыка, но, видимо, ее вовсе не обязательно понимать, потому что, когда она смолкла, мы смотрели на клочок неба и серую стену за окном дома Союза композиторов с глубоким облегчением. Смотрели и радовались, что можем видеть это небо и эту стену и что не о нас поет композитор за роялем.