К востоку от Арбата

«МОРЯК», ИЛИ ОДЕССА

«Моряк» существует на самом деле. Тот самый, о котором Паустовский говорит в книге «Повесть о жизни», тот, в котором Бабель печатал свои первые одесские рассказы. Который вошел в литературу и в легенду.

В двадцатые годы «Моряк» был одной из самых интересных газет. Печатали его — по причине отсутствия бумаги — на цветных чайных акцизных бандеролях. По понедельникам и средам — на кремовых, по четвергам — на розовых, а по вторникам — на сиреневых. Гонорары — по причине отсутствия денег — выплачивали перламутровыми пуговицами, синькой для белья, иногда табаком.

Из постоянных сотрудников тогдашнего «Моряка» жив Яков Кравцов, последняя его должность — заместитель главного редактора, сейчас на пенсии. Кравцов вспоминает, как однажды на пляже встретились Иванов[11], Паустовский и он и как Иванов сказал: «Мы завинтим такую газету, что перед ней померкнут романы Дюма-отца…» Работали вместе: он — Кравцов, и они — Изя Бабель, Костя Паустовский; Верка Инбер захаживала со своими стихами, Валька Катаев в турецкой феске… — коллеги по редакции. Когда в январе 1963 года во время кампании по ликвидации нерентабельных многотиражек «Моряк» закрыли, Кравцов поехал в Москву. «Яша, — сказал Паустовский, — для вас я это сделаю». Через несколько дней позвонил: там, где надо, ему сказали, что пускай «Моряк» выходит и дальше. Сразу после этого звонка они выпустили номер; газета благополучно существует и по сей день. Да, Паустовский до конца оставался другом «Моряка» и Одессы, но в город больше никогда не вернулся. После Костиной смерти приехала сиделка с его последней просьбой: отыскать Кравцова, передать привет «Моряку», поклониться Пушкину и Черному морю.

И Бабель в Одессу не вернулся. Он уехал в 1925 году, и провожал его всего один человек — как раз Кравцов. Честно говоря, он и сам уже не помнит почему. То ли никто из знакомых не знал даты отъезда, то ли никого в этот момент в Одессе не было… Впрочем, тогда это казалось не важным. Изя Бабель уезжает, ну и что, вернется ведь. Кравцов помнит только, что чемодан у Бабеля был тяжелый и он, как младший товарищ, помогал этот чемодан нести. Потом они прогуливались по перрону, и Бабель сказал: «Мне бы хотелось оставить тебе что-нибудь на память». — «Ты же вернешься…» — «Нет, — ответил Бабель, — не вернусь». И достал из кармана трубку в футляре: львиная лапа с когтями и янтарный мундштук, а футляр из сафьяна, снаружи красный, внутри синяя бархатная подкладка. Еще он дал Кравцову записку, на вырванном из блокнота листке. Сказал: «Может, тебе когда-нибудь пригодится» (он ведь уже тогда был БАБЕЛЕМ). В записке значилось: «Настоящим горячо рекомендую Кравцова как талантливого репортера, с которым я несколько лет работал в газете „Моряк“. И. Бабель». «Эту рекомендацию Бабеля — так уж вышло, — говорит Кравцов, — я никогда никому не показывал»[12].

Первый одесский рассказ Бабеля «Король» был напечатан 23 июня 1921 года в «Моряке». В качестве главного действующего лица там фигурировал Беня Крик. На страницы газеты ворвались новые герои с сочным языком, своеобразными нравами и насквозь гротескной жизнью. Все они имели реальных прототипов и жили на Молдаванке, возле товарной железнодорожной станции. Я их, разумеется, не найду, но хотя бы увижу Молдаванку (Саша Кноп — репортер из «Моряка», молодой, шустрый, разбирающийся в политэкономии, — объясняет, что прежней Молдаванки уже нет, она, видите ли, могла существовать только при прежнем строе. Люди, подобные Бене Крику, — порождение тогдашней экономической ситуации.)

Миша Глед, фотокорреспондент, утверждает, что настоящий Беня, то есть реальный король одесских бандитов Мишка Винницкий по прозвищу Япончик, жил на углу Прохоровской и Глухой, в доме Пименова. (Глед известен тем, что, получив от редактора задание: «Сгоняй на Пересыпь, экватор сломался», — кинулся искать сломанный экватор; кроме того, Миша был свидетелем всех важных одесских событий и дружил со всеми одесскими знаменитостями. Он видел легендарную Марусю — как она шла со своей бандой. А прямо за ней комдив Котовский на белом коне — и спрашивает: мальчик, где Маруся? И не кто иной, как он, Миша, показал комдиву, в какую сторону направилась Маруся.) Глед тоже жил на Прохоровской, только в доме 28, и конечно же Мишку Япончика знал лично и до сих пор прекрасно помнит: «Раскосые глаза, нос с горбинкой и челка на лбу, вот тут, нет, не тут — правее…»

Итак…

Угол Хворостина и Запорожской (названия улиц изменились). Дома Пименова уже нет. На этом месте выстроили жилой корпус для сотрудников Завода медицинского оборудования № 2, однако прежние жильцы пименовского дома по-прежнему здесь. В двадцать седьмой квартире — Корентьев, токарь. Нет, Мишку Корентьев не помнит, он работает на заводе медборудования — что у него могло быть общего с Япончиком, здесь проживают только приличные люди. Однако его дочка Люда, студентка, Бабеля читала, ей любопытство гостей понятно: пойдемте к соседям, может, Инна из шестнадцатой квартиры что-нибудь знает.

Люда учится на четвертом курсе Педагогического института. Через год заканчивает, впереди — работа в школе. Всем бы хотелось работать в Одессе, но оставят только тех, у кого здесь супруг с высшим образованием, так что Людины подруги уже на третьем курсе норовят выйти замуж. Ясное дело, по любви, но каждая старается, как говорится, совместить приятное с полезным. Чтобы и любовь, и удачное распределение. Самые завидные женихи — моряки. С нынешним моряком и о Рождественском можно поговорить, и об Антониони, и как стирать нейлоновую рубашку, к тому же моряк ходит в плаванье, привозит потрясные шмотки, да и работа в городе гарантирована — моряка ведь в провинцию не пошлешь. На один корабль требуется в среднем пятьдесят человек. «Вы, наверно, представляете, сколько новых судов ежегодно спускают на воду. Наш флот растет неслыханными темпами», — подчеркивает Люда.

Соседка Инна (квартира номер 16), в свою очередь, мечтает поступить на историю искусств. Пока она работает в химчистке. Отпарывает пуговицы и выдает квитанции. Какая связь между химчисткой и историей искусств? Самая прямая. На дневном отделении конкурс двадцать человек на место, а на заочном — всего пятнадцать. Но чтобы поступить на заочное, нужно работать, вот она и работает в химчистке. А если не поступит? Будет сдавать снова. И снова. Ничего страшного, здесь, в Одессе, если надо, и по пять, и по шесть раз сдают. Одна ее подруга поступила в медицинский с восьмого раза.

Инна с Людой пытаются мне помочь. Снимают с полки книгу Лукина и Поляновского «„Тихая“ Одесса». И у нас появляется новый адрес Мишки Япончика: Госпитальная, 11.

Итак…

Седая старушка с миндалевидными глазами.

— Говорят, в этом доме жил Мишка Япончик. Вы его, случайно, не знали?

Старушка снисходительно улыбается:

— Я не знала Мишку Япончика? Как же я могла не знать Мишку, если я шила свадебное платье его невесте?

Из окна высовывается дочка: какие-то незнакомцы пристают к матери. Чего им надо? Уж наверняка добра от них не жди.

— Ма-ма! Иди домой!

— Понимаете, — мечтательно говорит старушка, — когда-то я была самой модной портнихой на всей Молдаванке. Кого хотите спросите: Соня Калика. Да, это я. Так кого же еще Мишка мог попросить сшить свадебное платье? Ах, что это было за платье… И кружева, и оборки, и гипюр…

— Ма-а-ма!

На следующее утро мы приходим вместе с Мишей Гледом, чтобы сфотографировать Соню Калику. Квартира заперта, соседка показывает ключ.

— Ясно, — мигом соображает старожил Молдаванки Миша. — Дочка ей вчера сказала: «Мама, вот увидишь, завтра они снова придут. Сиди тихо и никому не открывай».

— Бедная тетя Соня, — вздыхает Глед. — Интересно, эта соседка хоть ее кормит?..

В любом случае, теперь мы знаем, что по этому адресу Мишка Япончик не жил — за это тетя Соня ручается. «Но, — сказала она, — рядом, в доме двадцать три, жили его сестры».

Госпитальная, 23. Напротив дома, в котором играли свадьбу Двойры, сестры Бени Крика. Типичный молдаванский двор одноэтажного дома. Крохотные палисадники, обнесенные штакетником, в каждом — столик и лавочка, на каждой лавочке — семья. Болтают, едят сушеную тараньку и маслины, запивая «Московской».

— Чего ей?

— К Японцу приехала.

— Отойдите, — кто-то ревниво оттесняет моментально собравшуюся толпу. — Это мой свояк или ваш? Вы мне вопросы задавайте. Мишкина жена и моя — родные сестры. Мы с Мишкой свояки.

Свояк Сема рассказывает: все погибли в Одессе во время оккупации (ни за что не захотели эвакуироваться). Жива только дочь Бени Крика, Аделя Винницкая, она живет в Баку. А Бенина внучка — заслуженная учительница. Сын Семы, кстати, тоже учитель. Воспитывает ребятишек в детском доме, на конкурсе современного танца получил вторую премию за хали-гали. «Детский дом — очень ответственная работа. Дети там, понимаете, иной раз хулиганистые, из не очень приличных семей…» Что же касается Мишки, так на Мясоедовской, 22, квартира 2, первая комната налево была его спальня…

Мясоедовская, 22, квартира 2, первая комната налево.

Инженер Валентина Гаморина, специалист по холодильному оборудованию. Их предприятие экспортирует это оборудование в восемнадцать стран. Задача Гамориной — проверять, нет ли в какой-нибудь из этих стран патента на тот вид продукции, который предприятие туда поставляет. Если патент имеется, заводские инженеры немедленно меняют конструкцию изделия.

Про патенты мы говорим шепотом, потому что дочка спит. Устала очень: учится музыке, частным образом, тут, через дорогу, недавно вернулась с урока. На Молдаванке теперь все учатся музыке. Потому что современная Молдаванка — уже не тот старый нищенский район. Люди работают, неплохо зарабатывают, а когда у человека появляются деньги, ему хочется иметь то, что всегда имели те, кому хорошо жилось. Например, пианино. Так что покупается инструмент, желательно немецкий, за тысячу двести, в кредит. Не какая-нибудь там молодежная гитара. Серьезная музыка, фортепиано или скрипка. Как Давид Ойстрах, Эмиль Гилельс, Яша Хейфец, Яков Зак. Все они, чтоб вы знали, с Молдаванки.

Средняя специальная музыкальная школа имени Столярского — самая популярная в городе. Двадцать пять человек на место, всесоюзный рекорд. Попасть в эту школу — великая удача. Вот мама Олега Дьяченко, фармацевт, — она бросила работу, чтобы воспитывать талантливого сына. Олег в этом году сдал вступительный экзамен в школу Столярского лучше всех и в первый день учебного года будет перерезать ленточку. Ленточка должна быть непременно красной и атласной, так что бедная мама Дьяченко уже неделю бегает по магазинам.

— Можете себе представить: во всей Одессе нет красных лент, — говорит мама Дьяченко, но тут же вспоминает, что разговаривает с зарубежным корреспондентом, у которого может сложиться плохое мнение об Одессе, и поспешно добавляет: — Неудивительно, что лент не хватает. Столько новых объектов в последнее время открывается.

Мы возвращаемся к Мишке Япончику. Инженер Гаморина слышала, что здесь была его спальня.

— Знаете, мне даже советовали снести вон ту стену. Потому что когда-то здесь была одна большая комната, Мишка Япончик сам перегородил ее напополам. Не мог ли он что-нибудь замуровать в этой стене?

Недавно «Моряк» попытался вернуть себе былую славу. Пришли новый редактор, несколько молодых репортеров. Однако их усилия встретили сопротивление прежнего коллектива.

— Мы им толкуем: на данном этапе работают иначе. А они удивляются, почему на фото симпатичная передовичка-крановщица, а не передовой портовый кран.

Они задумали возродить былые традиции: путешествия, дыхание большого мира, запах далеких морей.

— Сделаем такую маленькую международную газету…

Звонят в доки в Висмаре и в лондонскую корпорацию «Ллойд» — и самих охватывает радостное волнение, потому что уже лет сорок не доводилось звонить в такую даль. Но важнее всего для них местные дела, одесские.

Моряки-отцы уходят в рейс на много месяцев — газета пишет о проблемах воспитания.

Моряки-мужья редко бывают дома — отсюда проблема с женами. Жены объединились в специальный клуб, куда не принимают ни матерей, ни сестер моряков. Надежда Коваль, председатель, рассказывает, какая в клубе ведется работа:

— Политико-воспитательная, культурно-массовая, доклады о международном положении, состоялись уже три беседы о жизни Ленина.

Развернулась дискуссия о молодежи. В старину люди верили, что души умерших моряков вселяются в альбатросов и дельфинов, так что их не убивали, а сейчас матрос-материалист знает, что нет никакого переселения душ, и стреляет по дельфинам и чайкам! Совет ветеранов флота посвящает молодежи специальные собрания.

— А то разгуливает, понимаете, по городу, а у самого волосы, как у попа. Таких надо сразу же на объектив брать!

Прав был Саша Кноп: нет больше прежней Одессы. Все это интересно только старичкам с палочками, которые ходят в краеведческий клуб «Одессика» слушать доклады об Одессе двадцатых годов.

Иногда кто-нибудь скажет приезжему:

— Здесь была ночлежка, в которой жил Горький — читали «Челкаша»? А это кабачок «Гамбринус» — вы, конечно, помните рассказ Куприна?

Можно посидеть на скамье и погрызть сушеную воблу под пиво и мелодию «Соньки»: «Но красивей их во много раз Сонька, что живет на Молдаванке». Разумеется, и кабачок, и скамья — новодел.

А безногий чистильщик обуви на Преображенской — не просто чистильщик, он снимался в «Броненосце „Потемкине“», помните сцену на лестнице? Иван Андреевич до сих пор вспоминает Эйзенштейна и фильм, потому что у киногруппы была своя столовка, где кормили задарма и досыта.

— А что, — удивляется он, — неужели и в Польше про нашего «Потемкина» слыхали?

Но все это дела давно минувших дней. Сегодня «Моряк» — обычная советская газета, подобная другим газетам, а Одесса — обычный советский город, подобный другим городам.

А того «Моряка» и той Одессы, может, и вовсе не существовало? Может, ее придумали Паустовский с Бабелем? Но это не так уж и важно.