Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861–1914

В 1880-х и начале 1890-х гг. усилия правительственной политики были направлены на то, чтобы укрепить общинные учреждения и систему сословной изоляции с целью защитить крестьян от нежелательного воздействия новых экономических факторов и от якобы опасного влияния представителей других сословий. Конечной целью этих мер была социальная стабильность, но с начала 1890-х гг. уверенность в данном подходе стала таять. Причиной тому были неурожаи и последовавший за ними голод, последствия которого властям не удалось скрыть, осознание нарастающего обнищания крестьянства, а также возникшая на рубеже веков угроза крестьянских восстаний в ближайшем будущем[97]. В таких условиях группа бюрократов нового типа, сконцентрировавшаяся в Министерстве финансов, стала доказывать, что экономические перемены вполне естественны и необходимы и что крестьяне должны быть вовлечены в единую экономическую систему посредством контролируемого государством мелкого кредита и разумных механизмов организации торговли. Подобные концепции предполагали расширение контактов между сословиями, и правительственные чиновники вновь оживили совсем было угасшую дискуссию о кооперативах как о всесословных по своей структуре учреждениях. Их размышления увенчались Положением об учреждениях мелкого кредита 1904 г. и началом нового этапа государственной поддержки сельскохозяйственных артелей.

В основе этого нового подхода была столь же новая концепция экономики как единого органического целого, которую лишь немногие государственные деятели того времени выражали с той же ясностью, что и С.Ю. Витте, министр финансов Российской империи с 1892 по 1903 г. Витте пришел в министерство, имея за плечами немалый опыт государственной службы и управления железными дорогами; вместе с ним там появилась и новая группа технически грамотных подчиненных, с помощью которых новый министр смог использовать железнодорожное строительство в качестве «локомотива» инспирированной государством экономической интеграции. Он не уставал настойчиво утверждать, что железные дороги мобилизуют капитал, связывают между собой регионы страны, стимулируют спрос на промышленные товары, увеличивают экономическую специализацию и способствуют развитию взаимозависимости различных экономических и административных районов империи. Витте рассматривал хозяйственную политику не в виде серии отдельных проблем управления разными секторами экономики или государственного бюджета, а стремился выработать к ней интегрированный подход как к комплексной системе, части которой должны быть при этом «взаимозависимы» и «органически» связаны[98].

Витте использовал те же «органические» фигуры речи для описания будущей российской внутренней политики, и в этом смысле экономика служила ему метафорой социального мира и механизмом для достижения единства общества. В системе управления, в которой основным организующим элементом все еще оставалось юридически обособленное сословие, и в империи, где этническое, религиозное и языковое многообразие препятствовало восприятию государства как этнонациональной конструкции, экономика была, вероятно, единственным средством, позволяющим управлять Россией как единым народом или хотя бы представлять таковым. С этим и было связано появление и быстрое распространение в 1890-х гг. термина «народное хозяйство», отличного от ряда более распространенных понятий: политическая экономия, государственное хозяйство, национальная экономика и др.[99] Витте вывел данный термин из немецкого Volkswirtschaft, в частности из работ экономиста Фридриха Листа, о ком он написал обширное эссе в конце 1880-х гг.; опосредованно на него влияли также работы таких экономистов, как Карл Генрих Рау, который распространял указанный термин среди читающей публики Германии уже с 1820-х гг.[100]

Факт очевидного интеллектуального заимствования зарубежных концепций в работах Витте широко известен[101], и наиболее интересен здесь процесс трансформации, которую испытывали некоторые термины и идеи, при перемещении из одной культуры в другую. Лист и Рау были либеральными экономистами, которые использовали термин Volkswirtschaft как наилучший для описания некоей органической целостности, в отношении которой государство не имеет никаких преимущественных прав, а также для того, чтобы постулировать, что немецкая экономика и немецкий Volk могут существовать, невзирая на отсутствие единого и управляющего всем Германского государства. Это была лишь часть европейского течения, стремившегося отойти от восприятия «экономики» как сферы ведения государства, в то время как обсуждаемый термин уже утерял свою укорененность в древних понятиях «домохозяйство» (от греческого oikos) и «управление» (nomos) с их коннотациями патриархальной ответственности[102]. Витте и сотрудники его министерства, будущие архитекторы гарантированной государством индустриализации, всего этого под данным термином не подразумевали. Немецкие источники Витте оправдывали создание единого немецкого государства тем, что уже существует немецкий Volk и единая немецкая экономика. Витте же воспользовался их опытом, чтобы применить обратный порядок аргументации — необходимость объединения русской экономики и русской политики доказывается у него самим существованием единого Русского государства[103]. В данном случае Витте использовал термин «народное хозяйство», чтобы особо подчеркнуть тот факт, что народы формируют экономику, но он по-прежнему полагал, что народам Российской империи придает единую форму государство — «всегда величественное нравственное учреждение для воспитания человеческого рода» (Витте не случайно применил это определение известного немецкого экономиста Г. Шмоллера)[104].

Другими словами, Россия в немалой степени стала частью сдвига в паневропейской экономической мысли от концепции правительства и экономики, сводящейся к управлению отраслями, перемещением товаров и территориями (а посредством этого и людьми), к новому представлению, согласно которому правительство управляет прежде всего народом, который и составляет экономику[105]. Но в Западной Европе употребление понятия «государство» все больше подразумевало существование определенной «нации» (чем и легитимизировалось государство), тогда как в России очень немногие признавали, что русская нация реально существует. Ее место занимало именно государство — единственная легитимная сила, способная объединять и управлять разнородным населением, разделенным сословными перегородками и множеством культурных различий. Таким образом, Витте воспользовался удобным случаем и описал «нацию» как неэтническую и вообще неделимую сущность (образцом национальной терпимости для него, как это ни странно, был Бисмарк), которой только государство и его законы могут придать единство. В серии лекций, прочитанных Великому князю Михаилу Александровичу в 1900–1902 гг., он утверждал, что все народы империи связаны воедино всеобщими экономическими инициативами и обязательствами государства. В 1884 г. Витте предполагал, что уж если на огромных пространствах империи существует природный «русский характер», уходящий корнями в православную «веру», «самоотверженность» и «смирение», то в этих условиях только государство может и должно объединить и мобилизовать ресурсы и население империи[106].

Интересно рассмотреть в качестве антитезы попытку П.Б. Струве в статье для «Энциклопедического словаря Брокгауза и Эфрона» в 1897 г. определить «народное хозяйство» словами, явно не имеющими отношения к статистике[107]. Струве был одним из выдающихся русских экономистов и к тому же легальным марксистом, вскоре перешедшим в либеральный лагерь в качестве основателя «Союза освобождения», бросившего вызов самодержавию накануне революции 1905 г. В этой статье он советовал своим читателям игнорировать авторитетный смысл, присущий понятию «хозяйство», каковой они могли по привычке связать с понятиями «домохозяйство», «хозяин» и глаголом, обозначающим раздачу приказаний и практику управления («хозяйничать»), Струве настаивал, что данный термин должен подразумевать «отсутствие субъекта» и обозначать «сумму общественных отношений», выраженных в производстве и рыночном товарообмене. В значении этого термина также должно было присутствовать поменьше «единой воли», воплощенной в государстве: «народному хозяйству» следовало регулироваться, а не управляться государством.

Струве защищал свою точку зрения в спорах со многими современниками, которые вполне допускали, что экономика может существовать лишь как одна из функций государства. Среди его оппонентов были и представители Министерства финансов, которые наделяли «народное хозяйство» особым смыслом посредством включения в него специфических действующих лиц, занятий и общественных групп, а также предлагали различные способы государственного вмешательства в экономику для достижения конкретных социальных целей. Ибо в концепции экономики, которая отдает приоритет населению (чья деятельность и составляет эту экономику), хозяйственная политика также сконцентрирована в основном на населении. В данном контексте кооперативы выступали не просто как учреждения по увеличению продуктивности и эффективности производства, но как альтернативная форма сообщества (community), готовая соперничать с существующими общинными и государственными порядками и обычаями. Кроме того, они должны были служить механизмом социальной реорганизации, призванным осуществить четкую рациональную концепцию социальной и экономической интеграции. Чиновники из Министерства финансов основывались на выводах кооперативных деятелей предыдущих десятилетий о том, что проблема заключалась в самих крестьянах. Кооператоры утверждали: рынок в России развит весьма слабо именно потому, что его формируют крестьяне, а они слишком изолированы и невежественны, чтобы действовать разумно, уязвимы для виктимизации и полностью подчинены представителям хищнической деревенской элиты; этих последних государство и должно удалить из реорганизуемого крестьянства. В публичных и официальных дискуссиях кооперативы вскоре снова стали фигурировать — но уже отнюдь не как школы «самопомощи» и «самодеятельности», ибо упомянутые бюрократы полагали, что в этом случае крестьяне не смогут должным образом управлять этими учреждениями или снова легко подчинятся эксплуататорскому меньшинству. Вместо этого кооперативы должны были использоваться как основной индикатор для безошибочного определения, кто есть настоящий крестьянин, и отделения такового от других. Эти «другие» хотя нередко и являлись полноправными членами крестьянского сословия, но обозначались теперь как «непроизводительные», «нетрудовые» элементы или «эксплуататоры», то есть в любом случае как чуждые крестьянству типы.

Этому интеллектуальному процессу предстояло вскоре найти свое завершение в деятельности «третьего элемента» земств и других профессионалов-практиков, работавших в деревне в первое десятилетие после 1905 г. Они стремились демонтировать крестьянство как юридическое сословие; дать новое определение крестьян как работников, находящихся под защитой государства, управляемых государством и образованным обществом; дискредитировать некоторых представителей крестьянского сословия как носителей вируса дикого капитализма и жестокой эксплуатации. Представителей местной экономической элиты бюрократия предлагала заменить благодетельным, рациональным государством, представленным компетентными профессионалами. С течением времени в результате этих процессов кооперативы стали в юридическом и институциональном смысле демонстрацией происходившего в деревне разделения функций между мыслящим управляющим (некрестьянином, интеллигентом) и рядовым работником (крестьянином).

С этого момента на изложенных выше основаниях правительство напрямую связало себя с кооперативами и призвало земства снова поддержать общегосударственное усилие, подкрепив его материальными ресурсами и руководящими установками (чего так недоставало с 1880-х гг.), и, таким образом, создать институциональную структуру для массового кооперативного движения, возникшего уже после 1905 г. Инициатива переговоров с земствами, предпринятая Витте, означала отход от взаимного отчуждения 1890-х гг., когда либеральные земские деятели и бюрократы из центра сошлись в жестком споре по поводу властных полномочий и легитимности друг друга. Многие историки именно этот период считают началом сближения между «государством и обществом», а также между различными ветвями власти, которое достигнет высшей точки после 1907 г. Эти отношения были основаны на прагматическом компромиссе, призванном обойти противоречия в законодательстве и институциональные антагонизмы[108]. Но сближение это было основано не просто на обоюдном игнорировании различий в позициях сторон, но и на общей их уверенности в том, что крестьяне не в состоянии сами справляться со своими проблемами; новые отношения основывались на предположении, что крестьяне нуждаются в едином внешнем управлении и действительном перестроении крестьянского общества. Поэтому, требуя всемерного устроения всесословных учреждений, эти бюрократы не только не отрицали крестьянскую обособленность, но еще и укрепили ее, вновь подтвердив уникальность крестьянской социально-экономической организации и предложив особые формы внешнего управления ею. Одной из ключевых проблем данного подхода, так и не решенных с 1860-х гг., было право собственности.

1. Собственность и создание трудового крестьянства

Голод и последовавшая за ним холерная эпидемия 1891–1892 гг. усилили среди государственных и общественных деятелей ощущение, что наделение крестьян землей в 1861 г. никак не помогло тем подготовиться к свободному участию в современных экономических отношениях. Никто вовремя не смог заметить симптомы того, что впоследствии получило название «аграрный кризис», а именно: осознать масштабы земельного голода и перенаселения, обнаружить застой в техническом развитии, культурную и юридическую изоляцию крестьянства в сословной системе, которая отсекала от него любую помощь со стороны некрестьян. Витте, однако, ограничил пределы правительственных финансовых обязательств в аграрной политике, утверждая, что любые конкретные вложения в сельское хозяйство дадут слишком малую отдачу (по причине мирового падения цен на аграрную продукцию, которое началось в 1870-х гг. и достигло максимума в начале 1890-х гг.). Он настаивал, что стимулируемая правительством индустриализация является наиболее эффективным решением экономических проблем России, так как промышленность, по определению, создает больше богатств, чем сельское хозяйство (и к тому же гораздо быстрее), а также формирует надежную доходную базу для государственного бюджета. В ответ на резкие возражения критиков этой политики из правительственных и общественных кругов, указывавших, что промышленность и транспорт возводятся на костях крестьян и за счет сельского хозяйства, Витте заявил, что его программа непосредственно помогает крестьянам, предоставляя им новые сферы деятельности для приложения труда и косвенно содействуя развитию сельского хозяйства через сеть железных дорог, которые облегчают производителям сельхозпродукции путь к рынкам сбыта[109].

Тем не менее широкое гласное обсуждение начавшегося в ряде губерний голода поставило Витте лицом к лицу с таким политическим давлением, которое он не мог игнорировать, и ему пришлось-таки связать свою политику с некоторыми мерами, выражавшими заботу его министерства о сельском хозяйстве. В 1894 г. он поддержал создание Министерства земледелия и государственных имуществ, которое возглавил его политический единомышленник А.С. Ермолов. Крестьянский поземельный банк, основанный под эгидой Министерства финансов в 1883 г. с целью финансирования крестьянских земельных сделок, в 1890-х гг. повысил активность своих операций и существенно облегчил условия кредитования. В 1896 г. правительство ввело в действие свою первую обширную программу по переселению в Сибирь (которой содействовало открытие железной дороги до Кургана в том же году) с конкретной целью — «откачать» «избыточное» население из центральных губерний Европейской России[110].

Министерство финансов не упустило и еще одну возможность продемонстрировать свою озабоченность ситуацией в сельском хозяйстве во время пересмотра устава Государственного банка в 1894 г. Консультанты из Петербургского отделения предложили Государственному банку начать выделение небольших кредитов на нужды аграрного производства и торговли через кооперативы. Бюрократы пошли на это прежде всего из-за нехватки сети местных учреждений для управления мелкими кредитными операциями, а также из необходимости избежать соприкосновения с сельскими сословными банками и кассами, подконтрольными Министерству внутренних дел. Когда некоторые чиновники попытались возразить, что паевые взносы в существующих ссудо-сберегательных товариществах открывают доступ в них лишь состоятельным крестьянам, консультанты предложили другую кооперативную модель, успешно работавшую в Германии и организованную по образцу кооперативов Д. Райфайзена; в России ее назвали «кредитное товарищество». Кредитное товарищество, в отличие от уже существующих ссудо-сберегательных товариществ, полностью обходилось без паев: вместо этого правительство снабжало его ссудами, которые и служили уставным капиталом. В ответ на очередные сомнения в том, что крестьяне достаточно компетентны для управления подобными кооперативами, консультанты предложили использовать новый тип контролеров Государственного банка: им предстояло распределять ссуды, следить за их использованием и лично гарантировать, что они будут возвращены в срок. Когда же им и на это возразили, что члены кооперативов все равно не несут никаких обязательств, необходимых для гарантированного возврата полученных ссуд — законы о неотчуждаемости крестьянского имущества оставались в силе, — консультанты заявили, что ссуды будут выдаваться под коллективную ответственность всех членов кооператива перед Государственным банком и на основании личного доверия между конкретным заемщиком и кооперативным правлением. Стремясь оправдать отсутствие залога недвижимости, бюрократы ссылались на то, что они называли «трудовым принципом кредитования», согласно которому крестьяне считались потенциально кредитоспособными лишь постольку, поскольку они имели возможность работать и производить материальные блага. На основе всего этого расторопные чиновники набросали текст и вскоре опубликовали Положение об учреждениях мелкого кредита 1895 г., практические последствия которого были, однако, минимальны: Министерство финансов назначило двух инспекторов для руководства всей системой, выделило на новые учреждения всего лишь 500 тыс. руб. на ближайшее десятилетие, заранее смирившись с неизбежными банкротствами и незаконными пересрочка-ми платежей[111].

Тем не менее прецедент, созданный законом 1895 г., был весьма важен. «Трудовой принцип кредитования» предоставил легкий путь для теоретического оправдания кредитования без финансовых гарантий и, по сути, без всякого обеспечения; но он не обозначил способов, с помощью которых крестьян можно было признать ответственными за их долги. Когда представители Министерства финансов потребовали в Государственном совете немедленного введения данного закона в силу, их спросили, можно ли ожидать от отдельных крестьян или их коллективов успешной работы или хотя бы простого участия в управлении современными кредитными учреждениями. Нет, заявил представитель министерства, крестьяне ничуть не более готовы выплачивать полученные ссуды и тем более управлять данными учреждениями, чем в 1870-х или 1880-х гг.; и, конечно, крестьяне, как и ранее, не в состоянии понять назначение товариществ нового типа. Вместо оправданий министерский представитель изложил свои соображения по поводу последствий экономической интеграции. «Натуральная экономика», в которой «семья и крестьянское хозяйство» были обособленными экономическими единицами, приспосабливалась к рыночным условиям и погружалась в общую «экономическую жизнь страны». Теперь крестьянское хозяйство подчинялось рыночным циклам, но ему не хватало кредитных учреждений, которые необходимы для каждого производителя, чтобы работать на рынке. Крестьянин вынужден продавать свой товар осенью во время сбора урожая, тем самым переполняя рынок и снижая цены; в течение весеннего сева он покупает свои же товары, проданные ранее, но уже по вздутым ценам, при этом часто расходуя немалые средства на выплату процентов по ссудам, полученным от местного кулака. Мелкий кредит помог бы крестьянам не продавать свой урожай немедленно и способствовал бы стабильности цен, насыщенности рынка аграрной продукцией и регулярности ее появления на нем[112].

Закон 1895 г. заключал в себе предпосылку для острого конфликта. С одной стороны, кооперативный кредит должен был стать особым механизмом правительства и его представителей для управления интеграцией крестьян в общеимперский рынок. В то время как Министерство внутренних дел продолжало усиленно защищать крестьян от разрушительных сил при помощи усиления общины и межсословных барьеров, Министерство финансов предложило направить финансовые и людские ресурсы на социальную интеграцию крестьянства в новоявленную рыночную систему с помощью использования всесословных и надобщинных учреждений, которые помогут подвергнуть крестьян благотворному влиянию правительственных специалистов. С другой стороны, финансовая бюрократия поддерживала сохранение круговой поруки, да еще и изобрела «трудовой принцип», подкрепив таким образом очень старое определение крестьянства как неплатежеспособного и совершенно обособленного сословия, то есть трудящегося, но ничем не владеющего. Вместо залога недвижимости — альтернативного пути гарантировать индивидуальную платежеспособность и ответственность крестьянина, — правительство предложило персональный и непосредственный надзор правительственных агентов, не принадлежащих к крестьянскому сословию. В этом и заключалось значение понятия «всесословный», снова и снова всплывавшего в официальных дискуссиях по аграрному вопросу. Данный термин признавал правовые различия и соединял собою обособленные категории населения; поэтому его следует отличать от термина «бессословный», редко встречавшегося в тех же дискуссиях и подразумевавшего, что сословные различия могут и не иметь значения[113].

Из-за частичных неурожаев 1897, 1898 и 1901 гг. аграрный вопрос оставался в числе главных тем общественных дискуссий, и многие деятели неустанно требовали, чтобы правительство сделало для сельского хозяйства столько же, сколько им было сделано для промышленности в прошедшее десятилетие. В начале 1902 г. крестьянские волнения в черноземных губерниях превратили аграрный вопрос из социально-экономической проблемы со скрытым политическим подтекстом в неотложное дело очевидной государственной важности. Витте доказывал, что активное инвестирование в промышленность будет способствовать обогащению всего населения России, но этот аргумент, видимо, потерял свою притягательность, когда в 1900 г. начался промышленный спад. Столкнувшись с объединенной оппозицией либеральных земских деятелей и представителей свободных профессий из крупных и средних городов, Витте стал убеждать правительство «кооптировать» эту оппозицию в число участников дискуссии и возглавить борьбу за реформы. Помимо всего прочего, это означало реформирование деревенского жизненного уклада, и Витте начал доказывать, что аграрный кризис обусловлен несоответствием между охватившими страну экономическими переменами и архаичной структурой законодательства. Чтобы подчеркнуть эти выводы и стимулировать дискуссию, он организовал Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности, начавшее свою работу в феврале 1902 г. Состав центрального Совещания в Петербурге был усилен единомышленниками Витте, а местные комитеты представили на его рассмотрение массу отчетов и докладов по специальным вопросам, которые столичные организаторы могли сортировать по степени единомыслия с собственными убеждениями и цитировать в любых выгодных для себя комбинациях. Все это в результате снабдило Витте, его подчиненных и союзников всеми возможностями для поддержки намеченных ими мер[114].

Снова сотрудники Министерства финансов использовали проблемы кредита и кооперативов как рычаг для решения гораздо более крупных вопросов социального регулирования. Как только Особое совещание начало свою работу, министерство инспирировало весьма широкую и беспрецедентную дискуссию о кооперативах на страницах своего официального еженедельника «Вестник финансов». Начав в середине 1902 г. с «Записки» о мелком кредите, министерство не переставало категорически утверждать, что кооперативы и кредитные операции в целом неразрывно связаны с законодательством по крестьянскому сословию[115]. «Записка» начиналась перечислением факторов, которые затрудняли работу кредитных учреждений в русской деревне, — независимо от того, был это сословный банк или касса, кредитное товарищество или ссудо-сберегательное товарищество. Главной проблемой было отсутствие залога недвижимости в качестве финансового обеспечения ссуд, и авторы недвусмысленно утверждали, что эта почти безнадежная ситуация не изменится, пока возделываемые каждым хозяйством земли находятся в общинной собственности, а большинство крестьянского имущества неотчуждаемо по закону. Идея о том, что крестьяне кредитоспособны лишь в смысле «общего экономического потенциала заемщика» — ссылка на трудовой принцип, — была весьма поучительна в моральном аспекте, но, с точки зрения авторов статьи, ничто не могло заменить залога частной собственности в качестве надежной гарантии возврата ссуды. Более того, если в существовавших условиях крестьянская семья и получала кредит, она не могла им с уверенностью распоряжаться, поскольку земля не находилась в ее собственности, а в ряде губерний к тому же подвергалась нередким переделам. «Посему всякие вообще правовые и бытовые условия, не благоприятствующие развитию трудовой энергии и предприимчивости населения, тем самым ухудшают и условия для широкого развития личного кредита… Нетрудно убедиться, что этот правопорядок представляет в совокупности весьма неблагоприятную почву для успешного развития мелкого кредита. Своеобразный склад имущественных и общественных отношений в крестьянском быту чрезвычайно сужает возможность содействия кредитом хозяйственному преуспеянию крестьянского населения»[116].

Таковы были смелые аргументы в пользу крайней необходимости немедленной и фундаментальной реформы правового статуса крестьянства. Но авторы признавали, что, даже если различные органы правительственного аппарата согласятся отменить общинное землевладение и разрешат залог крестьянского движимого и недвижимого имущества — насчет чего у многих были немалые сомнения, — все равно потребуются годы, прежде чем будут выработаны необходимые законы и практические меры для достижения реальных изменений в жизни деревни. Кроме того, сами авторы «Записки» намекали на то, что быстрое осуществление данных мер будет социально дестабилизирующим фактором, так как с моральной точки зрения неприемлемо сразу подвергать ничего не подозревающих крестьян всем превратностям кредитного рынка. В то же время кредит являлся вопросом безотлагательной «государственной важности», напрямую связанным с уровнем производительности, бюджетными доходами, торговым балансом и социальной стабильностью; исходя из данных положений, он и должен был стать широко доступен, несмотря на отсутствие законодательных предпосылок для этого.

От вопроса о собственности авторы «Записки» перешли к проблеме компетентного управления кредитными учреждениями. Обе проблемы были взаимосвязаны, ибо тот аргумент, что крестьяне не готовы воспользоваться всеми правами частного собственника, был лишь частью большой и колоритной картины крестьянской отсталости, мастерски явленной на последующих страницах «Записки». Поскольку в прошлом провал кооперативов произошел исключительно вследствие плохого ведения дел, авторы свели необходимый материал в несколько таблиц, которые якобы убедительно демонстрировали, что крестьянское «неумение вести дело» было в большинстве случаев причиной провалов. Предоставить кооперативным учреждениям самостоятельно управлять своими делами посредством их собственных механизмов, исходя из принципов самопомощи и самодеятельности, вряд ли было решением проблемы, так как в распоряжении кооперативов, в силу самого их состава, имелись только плохо подготовленные люди (другими словами, потому, что члены эти были крестьянами). Сословные сельские банки и кассы законсервировали проблему, отстранив от кредитования и управления посторонних и узаконив крестьянскую изоляцию, тогда как кредитные товарищества бьши всесословными учреждениями, над которыми допускался надзор лишь Государственного банка.

Решение данных проблем — как невозможности залога недвижимости, так и крестьянской «некомпетентности» — отыскивалось в непосредственном, личном и профессиональном надзоре и принуждении со стороны агентов центральной и местной администрации. В особенности авторы упирали на двухзвенную систему, которая обеспечит более-менее постоянный «внешний надзор», и это предложение легло в основу Положения об учреждениях мелкого кредита 1904 г.

Во главе новой административной иерархии предполагалось поместить вновь учрежденное Управление по делам мелкого кредита, образованное под эгидой Государственного банка с оборотным фондом в 10 млн. руб. и большим штатом специальных «инструкторов-инспекторов». В качестве инструкторов они должны были выискивать местных жителей, способных управлять кооперативами, постоянно направлять их деятельность и гарантировать, что те действительно понимают цель и смысл кредитования. В качестве инспекторов эти служащие должны были исследовать местные условия с целью выяснения степени пригодности крестьян данной местности для участия в деятельности кооперативного товарищества, а также объема необходимого кредита; впоследствии им предстояло по необходимости снабжать товарищество дополнительными краткосрочными ссудами, ревизовать конторские книги и гарантировать Государственному банку возвращение ссуд.

Инспекторы также имели право присутствовать на общих собраниях членов кооператива, чтобы наблюдать за соблюдением всех необходимых законных процедур, а также могли удалять уже утвержденных членов правлений из его состава, приостанавливать все операции и аннулировать устав любого кредитного кооператива.

Вторым звеном новой системы управления должны были стать земства. В соответствии с пока сохранявшимся доверием правительства к «обществу» — местные комитеты, созванные Особым совещанием, являлись все же некоторой его частью — предлагалось повсеместно открывать «земские кассы мелкого кредита» на губернском и уездном уровнях. Земства должны были получить равные с Государственным банком права в расследовании кредитных операций и надзоре за кооперативами, а также могли полностью задействовать для этого весь имеющийся персонал, знакомый с местными условиями, то есть агрономов, статистиков, страховых агентов и т. п.

Тем актуальнее становился вопрос о функционировании третьего связующего звена — правления кооператива, которое, как утверждали авторы «Записки», обязательно должно будет пасть жертвой плохого руководства или корысти грамотного и богатого меньшинства деревни. Решение данной проблемы было уже заложено в те обширные права и полномочия, которые получали контролеры Государственного банка при вмешательстве в дела деревни: закон лишал правления большинства их прерогатив и в то же время побуждал сельских учителей, других местных работников-профессионалов и даже местных священников присматривать за кооперативами, ограничивать влияние «нежелательных» членов и тем самым компенсировать крестьянскую «некомпетентность». Новая процедура открытия и функционирования кредитных кооперативов оставляла минимум свободы действий для членов избранных ими правлений: правительство рассылало заблаговременно заготовленный шаблон устава, от которого правление не имело права отступить; так же распространялись и отпечатанные бланки протоколов общих собраний, которых кооперативы должны были придерживаться. Членам правления или кооператива нужно было только вписать свои имена и название деревни в типовой бланк, а затем подписать протокол. Правила также оговаривали размеры и условия предоставления ссуд отдельным членам кооператива, процентные ставки и права на участие в товариществе.

Министерство внутренних дел поместило свой ответ на эти предложения в следующем номере «Вестника финансов»; некоторые его положения были диаметрально противоположны проектам Министерства финансов[117]. Эта статья уделяла мало внимания кооперативам, которые объявлялись слишком сложными для крестьян учреждениями. Основное внимание было нацелено на сословные сельские банки и вспомогательные кассы: по мнению авторов, они были понятнее, являлись «исторически сложившимися», основываясь на давно существующих учреждениях крестьянского самоуправления, и наиболее соответствовали тем районам империи, где преобладал патриархальный, традиционный, преимущественно сельскохозяйственный «жизненный уклад». Внешняя власть в деревне по-прежнему должна была быть представлена земским начальником. Авторы статьи настойчиво утверждали, что проблема с земскими начальниками заключалась не в том, что те были наделены слишком большими властными полномочиями (как утверждали многие критики такого способа местного управления), а в том, что они не могли эффективно работать из-за массы ограничений своей власти.

Однако оба министерства сходились на том, что никакое учреждение или властный орган никоим образом не должны были возлагать ответственность на самих крестьян — вся она должна перейти на ту или иную некрестьянскую инстанцию. Основное различие между двумя точками зрения здесь состояло в истолковании природы той власти, которая будет надзирать за новыми учреждениями. Министерство финансов предложило, чтобы инспекторы и земские служащие, прямо вовлеченные в дела товариществ, обеспечивали соответствующее обучение кооператоров наряду с благожелательным руководством. В то же время Министерство внутренних дел стремилось к тому, чтобы каждый новый закон обращал земского начальника в воплощение власти на местах — власти чистой и ничем не стесненной, способной по необходимости вступиться за своих подопечных, стоящей над крестьянскими учреждениями, но не участвующей непосредственно в их работе. Если легитимный статус инспектора или земского агента базировался на его образовании, воспитании и компетентности, то законность статуса земского начальника вытекала непосредственно из идеологии самодержавной власти в виде персонифицированного и благодетельного правления. Степень вовлеченности в дела деревни каждой из форм власти была также различна — Министерство финансов предлагало довольно интенсивное участие некрестьян в кооперативах. Ни одна из двух рассматриваемых публикаций не выступала против права правительства непосредственно вмешиваться в дела крестьянских учреждений, но МВД предполагало, что земский начальник будет периодически вмешиваться в отдельные крестьянские дела, что для сотрудников Министерства финансов автоматически означало «неограниченный произвол». Профессионалы же, статус которых подтверждался их образованностью и компетентностью, по идее, должны были бы сами стремиться более непосредственно и систематически входить во внутренние дела кооперативов.

Что касается права собственности и принципа всесословности, то оба министерства были здесь во многом согласны. Относительно залога недвижимости Министерство внутренних дел объявило, что вряд ли кто-то может настаивать на отмене существующего закона о неотчуждаемости крестьянского имущества, так как конфискация земельных наделов и инвентаря в случае банкротства оставит слишком много хозяйств без средств к существованию. При этом указывалось, что у большинства крестьян не хватало излишков имущества или урожая, которые можно было использовать в качестве залога, потому хозяйства и предлагали свой труд в качестве обеспечения. Иными словами, Министерство внутренних дел одобряло «трудовой принцип», рекомендованный Министерством финансов в 1895 г. Что касается принципа всесословности, то Министерство внутренних дел — давний поборник жесткой сословной обособленности — предполагало, что существующие законы о сословных сельских банках должны быть изменены: предлагалось разрешить сельскому сходу выбирать в состав правлений мелких кредитных учреждений всех лиц вне зависимости от их сословной принадлежности, размера землевладения или работы в администрации или земстве, но при условии их проживания в данном районе. Что касается квалифицированных управляющих, сословная принадлежность не должна была играть определяющей роли при подборе кадров.

Особое совещание обсуждало обе данные статьи в мае 1902 г. В конце концов из споров родилось Положение об учреждениях мелкого кредита 1904 г.[118] Сразу было видно, что закон представляет собой соглашение между обоими министерствами — он поддерживал и кооперативы, и сословные банки. Однако сами кооперативы, по определению их сторонников в правительстве, считались прогрессивными учреждениями, призванными привлекать к себе представителей всех сословий. Эти кооперативы воплощали в себе принципы, коренящиеся в устойчивых представлениях о крестьянской обособленности. Финансовая бюрократия заявляла желательность того, чтобы крестьяне владели частной собственностью; однако она признавала, что это не так и не будет так в обозримом будущем. Чиновники предпочитали вариант, при котором крестьяне имели бы достаточно имущества, чтобы рискнуть некоторой его частью для получения институционального кредита (institutional credit). Однако лишь немногие из них были готовы позволить земледельцам рисковать даже той малостью, которой те уже владели. Ни разу в правительственных дискуссиях не было упомянуто, что крестьяне достаточно компетентны, чтобы самим заниматься своими делами в кооперативах. Поэтому правительство было готово лишь предложить кооперативный кредит на основе личного доверия каждого члена к кооперативу и круговой поруки всех кооператоров по отношению к правительству. Единственной мерой для обеспечения правильной работы данных механизмов являлось личное вмешательство профессионалов, нанятых местными и центральными властями, а земский начальник наконец был полностью отлучен от участия в кооперативных делах.

Историки кооперативного движения настойчиво утверждали несомненную важность того факта, что правительство наконец официально нашло деньги для краткосрочного сельскохозяйственного кредитования и что крестьяне теперь получили доступ к большим средствам, чем до обнародования данного закона[119]. Но деньги — это еще не все, а принцип, лежащий в основе новой системы мелкого кредита, гласил, что само крестьянство не способно управлять собою. Крестьяне снабжались инструкциями и советами, находились под наблюдением и подвергались принуждению со стороны агентов местной и центральной администрации, которые отчитывались перед губернскими комитетами по мелкому кредиту. Сотрудники Министерства финансов очень старались подчеркнуть, что инспектор обязан стать также и инструктором, и благодетельным педагогом, а кооперативы должны быть «самостоятельными» выразителями «самодеятельности». Но, лишая данные учреждения их прерогатив, заблаговременно и жестко устанавливая пределы их функционирования и подчиняя их персональному надзору со стороны внешних агентов, финансовая бюрократия тем самым подвела институциональный базис под ту установку, что русский крестьянин не готов действовать самостоятельно в тех учреждениях, которые требуют «гражданской зрелости». Так возникло понятие «крестьянской самодеятельности», установленной и управляемой государством, так зародился парадокс, который будет характеризовать массовое кооперативное движение еще более десятилетия. Подобным же образом проявились и последствия введения в жизнь понятия «трудового принципа»: крестьяне не считались лишь работниками, но по-прежнему имели право работать и только работать, тогда как другие присваивали себе права на их интеллектуальную и управленческую деятельность.

2. Рынок без капиталистов

В то время как община и юридически обособленное крестьянское сословие были sine qua поп аграрной политики, сам факт обсуждения кооперативных учреждений был довольно радикальным явлением. Защита кооперативов подразумевала существование альтернативных форм социальной организации общины (путем отбора ее членов по профессиям и степени экономической функциональности) и включала в себя определение и реализацию тех политических действий, которые должны были отражать новые социальные категории. Сотрудники Министерства финансов доказывали, что это означает простое принятие неотвратимых социально-экономических изменений, которые принесло развитие нового общероссийского рынка; гораздо менее охотно они признавали, что носителями изменений или их бенефициариями должны стать именно «капиталисты». Говоря конкретнее, ими предполагалось, что ростовщики, торговые посредники и «эксплуататоры» всех мастей могут быть отделены от «трудового крестьянства» и не допущены в кооперативные учреждения, выступающие в виде новой крестьянской общности. Из хитросплетения данных процессов — ликвидации крестьянской сословной обособленности и выборочного принятия экономических изменений — возникли такие понятия, как «трудовые» и «нетрудовые», «производительные» и «непроизводительные» элементы. «Рынок» не мог просто освободить крестьян от сословной принадлежности и общины; он должен был привести обновленное крестьянство под власть рационального государства и сведущего образованного общества, одновременно освобождая его от тех, кто подпадал под определение «эксплуататора».

Антикапитал истический этос, проявившийся в этих подходах, был в достаточной степени подтвержден документально рядом исследователей. Удивительно, что эти настроения стали столь очевидны в недрах Министерства финансов — того учреждения, которое, казалось бы, желало, хотя и на своих условиях, взращивать в России предпринимательскую прослойку. Но, отстранившись от абстрактного духа антикапитализма, можно заметить, что под «эксплуататорами» бюрократия при этом подразумевает конкретные группы людей — зачастую тех же крестьян, которые обрабатывают сельхозпродукцию и торгуют товарами, произведенными другими крестьянами. И в рассматриваемый период правительственные чиновники начали предпринимать меры по ослаблению экономической активности этих групп и недопущению их в новые, активно поддерживаемые государством общности.

Эти выводы, уже вызревавшие в дискуссиях о кредитных кооперативах, проявились во всей красе, когда правительственные чиновники стали разрабатывать меры по организации сельскохозяйственных товариществ (артелей). Министерство земледелия и государственных имуществ в 1897 г. опубликовало шаблоны уставов сельскохозяйственных товариществ (тем самым связывая их с государством гораздо теснее, чем в свое время артели, созданные Н.В. Верещагиным в 1870-х гг.). Товарищества должны были объединить производителей в конкретных отраслях сельского хозяйства с целью совместной обработки, сбыта продукции и закупки нужного инвентаря. Они получили право брать кредиты в любом внешнем учреждении, которое пожелает их дать. Проблема обеспечения кредита снова поднимала вопрос о платежеспособности и ответственности, и Министерство земледелия одобрило механизм, который Министерство финансов предложило для кредитных кооперативов в 1895 г.: в случае банкротства каждый член является равно ответственным по долгам товарищества. Это означало, по сути, круговую поруку и отсутствие любых видов частной собственности в качестве обеспечения; а кредитор автоматически получал право проводить аудит любого кооператива, который он кредитует. С тех пор как частные банки проявили явное нежелание выдавать ссуды лицам и учреждениям, не владеющим никакой собственностью, роль кредиторов, ревизоров и инспекторов легла на правительство и земства.

Сельскохозяйственные товарищества были призваны вести дела на свободном рынке, и огромный объем работы Министерства земледелия относился здесь как раз к той отрасли аграрного производства, которая легко включалась в товарный обмен и давала высокие прибыли, а именно — к молочной промышленности. Замечание, сделанное А. Энгельгардтом в 1870-х гг. о том, что выталкивание на рынок лишает бедные хозяйства основного источника пропитания, заставило правительство уделить внимание прежде всего губерниям, обладавшим большими пастбищными площадями, — Западной Сибири и северу Европейской России. В 1901 г. Министерство земледелия послало ряд инструкторов в район северных и северо-западных губерний (Вологодская, Олонецкая, Костромская, Новгородская и Псковская). Многие из них были датчанами, которые привезли в Россию новые технологии животноводства и обработки молочной продукции, а кроме того, были хорошо знакомы с процветающим в Дании кооперативным движением. Посылать датчан на русский север одних и с самостоятельным статусом было проблематично, так что правительство предоставило их в распоряжение земств, которые и снабдили их надлежащими инструкциями и необходимыми данными о местных условиях. Министерство земледелия наняло еще двух инструкторов и пять технических специалистов и направило их в Тобольскую и Томскую губернии Западной Сибири. В течение первого года работы в Тобольске правительственный инструктор учредил первые 12 маслодельных артелей[120].

Сотрудники Министерства финансов ухватились за эти артели как за яркий пример успешного функционирования кооперативов в сельском хозяйстве. Они опубликовали серию статей с таким расчетом, чтобы их выход совпал с открытием Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности, что придавало особое значение новым учреждениям. Целью чиновников не было собственно, увеличение объемов производства масла и сыра: Сибирь и северные губернии Европейской России обладали достаточными пастбищными площадями, чтобы производить немалые излишки данной продукции, а открытие железнодорожной линии до Кургана в 1896 г. и реконструкция железной дороги Москва — Ярославль — Вологда в 1899 г. предоставляли дешевый и быстрый транспорт. Не так уж трудно было и найти средства на расширение сети железных дорог или на поощрение экспорта (это был лишь предлог для вовлечения Министерства финансов в данную сферу правительственной политики), ибо частная торговля была уже втянута в этот процесс. В год открытия Сибирской железной дороги по ней прибыли купцы из Петербурга, чтобы распространять механические маслобойки среди потенциальных производителей. Русские, немецкие, английские и датские экспортеры вскоре открыли в Кургане свои конторы для оптовой торговли и напрямую связали местных производителей с рынками сбыта в России и за рубежом.

Если бы авторы этих статей были заинтересованы только в повышении эффективности производства, более высоком качестве продукции, низких ценах и расширении экспорта, тогда усилия правительства могли быть направлены исключительно на координацию деятельности приблизительно 3700 владельцев существующих маслобоен в северных губерниях и Сибири. Эти предприятия в 1902 г. продали масла на сумму 30 млн. руб. Правительство также могло сосредоточиться на деятельности оптовых фирм, уже в то время активно внедряющих в экономику вертикальную интеграцию[121]. Но сотрудники Министерства финансов не хотели принимать в расчет возникавшую сеть частного торгового предпринимательства как некоординируемую, неэффективную и нерациональную: они предложили заменить ее вполне рациональными, поддерживаемыми государством кооперативами объединенных «производителей». В этой ситуации факт владения частной собственностью и предпринимательства становился аналитическим средством для поисков ответа на более общий вопрос о социально-экономическом упорядочении государственной и социальной жизни.

В феврале 1902 г. «Вестник финансов» опубликовал протоколы внутриправительственного Совещания по вопросу о мерах содействия производству и сбыту сибирского масла. Участники Совещания решительно заявили, что ситуация в данной сфере является «хаотической»: производители молока разбросаны на огромных просторах Западной Сибири при отсутствии прочных и непрерывных связей между собой; небольшая прослойка владельцев частных маслобоен скупает молоко и производит масло; огромное количество скупщиков[122] закупает масло небольшими партиями у производителей и, в свою очередь, продает товар большим торговым домам, а те уже поставляют масло потребителям в России и за рубежом.

Авторы статей назвали такие отношения «эксплуатацией», тем самым указывая на необходимость структурной перестройки «крестьянства» и всей динамики общественных отношений в деревне. «Крестьяне» являлись всего лишь простыми «производителями», бедными и беспомощными перед лицом хищных скупщиков, носителей заразы «дикого капитализма». Эти последние вообще не считались «крестьянами» — даже если большинство их принадлежало к крестьянскому сословию, а многие из них были местными жителями; их величали не иначе как «спекулянтами», «частными предпринимателями» и «эксплуататорами». Кооперативы были призваны стать тем инструментом, с помощью которого «производительные» и «непроизводительные» элементы должны были выявляться в общей массе крестьянского сословия и изолироваться друг от друга. Таким образом предполагалось создать для честных производителей рациональную, поддерживаемую государством торговую сеть: «Для того, чтобы местные скотоводы не делались жертвой эксплуатации мелких хозяев маслоделен, а вместе с тем не была подорвана окончательно репутация сибирского масла, так как заводчик-маслодел мало заинтересован в сбыте хорошего продукта, единственным исходом является сплочение самих производителей молока в кооперативные товарищества… В интересах дела желательно, чтобы большая часть этих заводов из частнопредпринимательских перешла в руки товариществ»[123]. Совещание рекомендовало правительству распределять ссуды на новое оборудование для артелей на основе круговой поруки[124].

Отдельную статью Министерство финансов посвятило Северу Европейской России. Здесь также господствовали скупщики и вместе с представителями заграничных торговых домов дробили рынок, серьезно запутывая торговые операции. Комментируя провал экспериментов Верещагина в 1870-х гг., авторы статьи отмечали: «частные предприниматели и их маслодельни и сыроварни в значительной степени преобладают над артельными». Указывалось, что, так же как и в Сибири, львиная доля прибыли поступает не производителям, а посредникам — положение, которое признавалось ненормальным и нежелательным. Поскольку производители-крестьяне не контролировали ни маслобойни, ни торговлю маслом, они были заинтересованы исключительно в том, чтобы продать побольше молока, а потому, очень вероятно, разбавляли молоко водой. Авторы заключали, что артели должны достичь «более справедливого распределения прибыли между заводчиками и крестьянами-поставщиками сырья», а профессиональный надзор будет гарантировать «улучшение техники производства, поднимая тем и качество продуктов»[125].

При обсуждении ситуации с торговлей маслом в целом по России представители Министерства финансов настаивали на том, что вопрос специализированного централизованного надзора и соучастия является всеохватывающим и всегда актуальным. Появление железных дорог само по себе не означало, что крестьянин уже знает, как бронировать вагоны и платформы в товарном поезде под свой товар, не говоря уже о вычислении стоимости доставки по коэффициенту веса/расстояния. Доступность кредита не означала того, что крестьянин знает, где можно его испрашивать и какие требования предъявляются при его выдаче. И самое важное: само по себе существование в России кооперативов, напрямую копирующих европейский опыт, не означало, что крестьянин знает, что это такое, как добиться утверждения правительством его устава или как управлять кооперативом. Все это, по мнению авторов статьи, требовало появления особого государственного учреждения и крупного штата подготовленных специалистов, готовых поехать в деревню с целью сделать идеи кооператорства доступными для крестьян посредством продолжительного авторитетного руководства и надзора. В 1903 г. Министерство земледелия уже имело 39 инструкторов и специалистов в Западной Сибири и планировало направить еще больше. Но вверенные им полномочия распространялись далеко за пределы финансового и технического надзора: они должны были стать составной и неотъемлемой частью непосредственной работы кооперативов, обеспечивая «руководство» и лично отбирая из местных крестьян кандидатуры для членства в правлении подотчетных товариществ[126].

Столь серьезная степень участия инспекторов в делах артели, помимо прочего, предполагала не просто удаление из нее частных предпринимателей как таковых. Многие из торговцев и владельцев предприятий сами были членами крестьянского сословия, а некоторые еще и местными жителями. Таким образом кооперативы порождали структурную перестройку местных крестьянских сообществ. Данный аспект стал еще более очевидным, когда государственные инструкторы стали упоминать в своих отчетах, что кооперативные перерабатывающие предприятия, которые они основали в Сибири, вытесняют не только частные, но и общинные крестьянские аналоги. Общины издавна всем миром учреждали маслобойни и сыроварни, продавали масло и сыр оптовым скупщикам, а выручку использовали для поддержания в порядке церквей и школ. Подобная практика, как отмечали авторы статей, абсолютно несовместима с принципом всесословности и рыночным производством и, следовательно, не имеет права на существование. Некоторые артели с успехом полностью отделялись от общины и сельской администрации, в то время как отдельные общинные предприятия преобразовывались в артельные, но с меньшим числом производителей[127].

Все эти схемы и предложения находились в разработке и активно дебатировались, когда в начале 1904 г. Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности присоединилось к дискуссии при обсуждении масломолочного производства. Ссылаясь на записку, представленную Министерствами земледелия и финансов (краткое изложение наблюдений и выводов, появлявшихся на страницах «Вестника финансов» в 1902 г.), Совещание поддержало развитие артелей как меру, направленную «против эксплуатации крестьян скупщиками» и на уничтожение зависимости землепашцев от скупщиков[128].

3. Хаос и рациональность в правительственных представлениях

В начале 1905 г. Николай II распустил Особое совещание по причинам, которые остаются неясными; возможно, это решение бьшо связано с усиливающимися социальными конфликтами и массовыми беспорядками, которые постепенно расширялись и вскоре привели к полномасштабной революции. Поскольку Совещание прекратило свою работу на неопределенное время, дискуссия по всей совокупности предполагаемых изменений отошла от проблем отношений собственности и земельной реформы и сосредоточилась на органах всесословного местного самоуправления и администрации. Но Министерство финансов уже провело в жизнь кооперативную программу, которая должна была обеспечить юридические и финансовые основы для развития массового кооперативного движения, возникшего в течение последующего десятилетия; смысл и значение этой программы выходили далеко за рамки проблем кредита, торговли и кооперативов как таковых. Витте и его единомышленники в центральном правительственном аппарате мотивировали это тем, что отрицание факта экономических изменений породит противоречивую и взрывоопасную ситуацию. Рынок проникает в деревню, нравится это или нет крестьянам и чиновникам, но крестьяне встречают его, располагая учреждениями и правовой системой, созданными для других условий. Они нуждаются в руководстве компетентных специалистов, понимающих природу новых экономических отношений, — но сословная система может гарантировать только то, что специалисты и крестьяне будут иметь минимум контактов между собой в любых комбинациях. Крестьянство нуждается в кредите для успешной торговли в условиях рыночной экономики — но существующее имущественное право оставляет крестьян неплатежеспособными. Наконец, они нуждаются в усовершенствовании методов ведения хозяйства — но земля, на которой это должно происходить, не принадлежит им. Более того, ожидается, что крестьяне будут уважать свою и чужую частную собственность — но сама идея частной собственности остается им чуждой.

В конце 1904 г. Витте опубликовал «Записку по крестьянскому делу», которая представляла собой подборку цитат из отчетов местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности, поданных в качестве единой, последовательной аргументации. Автор открыто утверждал, что кооперативы являются новой формой социально-экономической организации, а следовательно, и новым подходом к аграрному вопросу[129]. Он указывал, что кооператив и община не просто сильно отличаются друг от друга, а являются противоположными и взаимоисключающими институтами. Община есть объединение множества разросшихся семей, тогда как кооператив объединяет «отдельных лиц». Община базируется на коллективном владении имуществом, возникшем в уже отжившую эру господства «примитивных» способов производства, и в современных условиях «порождает апатичное отношение к делу», тогда как кооперативы объединяют «собственников в союзы… но отнюдь не упраздняющие их индивидуальной принадлежности». Община является «принудительным» учреждением и «врагом всех свободных товариществ», а кооперативы сугубо добровольны и объединяют индивидов на основе взаимной экономической выгоды. Община была действительно полезна на «архаичных стадиях» эволюции общественных отношений, требовавших грубого принуждения (в конце концов, это был инструмент для сбора податей и различных повинностей), а кооперативы могут существовать только в условиях «общего гражданского строя» и равных для всех «гражданских прав». В результате всех этих рассуждений Витте приходил к выводу, что одно из данных явлений олицетворяет собою все, что есть отсталого и инертного, а другое — здоровые изменения и прогресс: «Таким образом община и кооперативный союз резко отличаются друг от друга по своей экономической и правовой структуре и разделены целым историческим периодом, миновать который может идеология, но не действительность. Если и признавать в них некоторое сходство, то только внешнее, как дикого плода с культурным, которые могут быть иногда сходны»[130].

Усовершенствование агрикультуры, общедоступный кредит и прибыльная для самих крестьян торговля не вызывали возражений, а желание сделать из России социально и экономически динамичную страну было искренним; но основное внимание привлек путь, предлагаемый Витте и его современниками для осуществления указанных изменений. Суть проблемы состояла в том, каким образом Россия должна была преобразовываться, чтобы достичь должного уровня слаженности действий и нужной степени реформаторского динамизма. Несмотря на энергичные заявления о личном раскрепощении и гражданской ответственности, которые обрамляли вышеизложенные предложения, становилось очевидно, что крестьяне находятся вне этих понятий о прогрессе и гражданственности, поскольку все так же продолжают оставаться культурно и социально обособленными от всех других сословий. Витте предлагал предоставить им право быстрее и проще покидать общину; тем самым он четко отмежевался от многих своих предшественников и современников в правительственных кругах, а также предвосхитил ключевое положение развернувшейся два года спустя столыпинской земельной реформы[131]. Витте настаивал на том, чтобы при выходе из общины крестьяне получали все права на владение скорее «личной», чем «частной» собственностью, — неопределенность, которая была унаследована реформой Столыпина. Для Витте данное размежевание понятий означало прежде всего ограничение права распоряжаться землей: надельная земля (в общинной или подворной форме собственности) не могла использоваться в качестве залога под ссудный капитал из-за нежелания рисковать средствами существования крестьян. Земельные сделки по-прежнему должны были зависеть от различных сословных правил и ограничений, что означало явное стеснение свободы распоряжения землей, если она (все равно, надельная или индивидуально приобретенная) будет находиться во владении крестьянина. Именно факт принадлежности к крестьянскому сословию определял форму землевладения. Аргументация Витте основывалась на оценке той «примитивной культуры», в рамках которой «полуграмотные крестьяне» жили и работали, что обязывало государство иметь наготове целый комплекс защитных механизмов[132]. Положение 1904 г. отражало ту же аргументацию; да и записка Министерства финансов о мелком кредите 1902 г., хотя и отмечала, что кредитные операции нуждаются в собственности в виде гарантированного залогового обеспечения, но на самом деле выдвигала детальный проект, предполагавший сохранить неотчуждаемость крестьянского имущества и круговую поруку.

Символическое значение круговой поруки было огромно, так как правительство незадолго до того (1899–1903) упразднило ее применение при сборе податей и выкупных платежей за земли, полученные после Освобождения. Отмена круговой поруки широко приветствовалась как прогрессивная мера — этим уничтожалась одна из тех архаичных практик, которые обособляли крестьян от других сословий и заставляли видеть в них не индивидов, а безлич-ностную массу[133]. В 1903 г. правительство также отменило телесные наказания — порку крестьян, не выполнявших свои финансовые обязательства, — а этот архаичный прием взыскания считался не только варварским, но и требующим от крестьянина послушания без осознания им своих гражданских прав и обязанностей. Однако в то же самое время правительство решило вновь подтвердить незыблемость круговой поруки в самом «прогрессивном» учреждении русской деревни и применить личную ответственность заемщика перед кооперативом, отказавшись при этом от порядка залога собственности в качестве систематического механизма для достижения индивидуальной и коллективной ответственности. Такова должна была быть юридическая база для массового кооперативного движения.

Чтобы поддержать долговое взыскание с личности и круговую поруку, правительство предложило ввести в дело специальных инспекторов и местных земских служащих с широчайшими полномочиями надзора и вмешательства, подчинявшими крестьян новым структурам личной власти. Правительство также решило гарантировать правильное использование и возврат ссуд, прибегая к посредничеству бюрократии и профессионалов, которые сами были объектом различных законоположений о сословиях. Таким образом, крестьяне ставились в зависимость от власти, которая определялась законодателями скорее как внешняя и чуждая им, чем как способствующая интеграции сословий. Крестьяне были неграмотны, ничего не знали о сложностях получения ссуд, de facto не неся за них ответственности, и не были знакомы с отдаленными рынками сбыта; зато они всемерно превозносились как «производители» и «работники». В то же самое время посторонние люди вполне рационально управляли всеми их действиями.