Как крестьян делали отсталыми: Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России 1861–1914

После массовых крестьянских выступлений 1905–1907 гг. представителям бюрократии, связанным по роду службы с аграрной политикой, стало очевидно, что от активности правительства в аграрном вопросе напрямую зависит судьба правящего режима и династии. Картина всероссийского пожара, в центре которой находились крестьяне, жгущие помещичьи усадьбы, захватывающие дворянскую собственность, нападающие на представителей администрации или уничтожающие символы самодержавной власти, была устрашающей и вполне подтвердила опасения С.Ю. Витте, высказанные накануне революции. Крестьяне не были заинтересованы в сохранении государственного порядка потому, что за протекшие века они так и не стали его частью; они не были способны уважать право помещиков на частную земельную собственность, так как сами долгое время были подчинены другим законам о собственности; а теперь социально-экономическое неустройство толкнуло их на насильственные действия. Проблема земельной собственности (или отсутствие частного крестьянского землевладения) являлась основной темой горячих споров вокруг аграрного вопроса с 1860-х гг. Но даже Витте не занял определенной позиции по этому вопросу из-за серьезных и заметно осложняющих работу разногласий в правительстве и своих собственных тягостных сомнений в принципиальной возможности для крестьян приспособиться к резким изменениям в земельных отношениях.

Суть вопроса заключалась в живучести сословной системы как основного элемента имперского режима. В 1906 г. новое правительство устами своего премьер-министра Петра Аркадьевича Столыпина твердо заявило, что подход власти к данной проблеме будет решительным, но взвешенным. Столыпин понимал сложившуюся ситуацию в сфере землевладения и землепользования как крайнее проявление сословной обособленности крестьянства внутри империи. Прежде всего он решил сосредоточиться на основной проблеме русской деревни — земельных наделах, полученных крестьянами после реформ первой половины 1860-х гг.: напомним, что наделы эти являлись неотчуждаемыми, не подлежали залогу ни в какой форме и принадлежали скорее общине, чем каждому крестьянину или домохозяйству. В указах, опубликованных в ноябре 1906 г., правительство Столыпина объявило, что будет всячески содействовать крестьянам, желающим подать прошение в официальном порядке и получить свой надел в личную собственность (данный процесс был назван «укреплением»), а также тем, кто стремится собрать чересполосный надел в более компактный участок (что получило название «землеустройства»). Результатом этой реформы в идеале считалось создание особого слоя землевладельцев («хуторян»), которые были бы скорее собственниками, чем просто «крестьянствующими» землепашцами, и могли бы взаимодействовать на общих законных основаниях с системой социально-экономических отношений, активно развивавшейся за границами деревни и вне крестьянского сословия. Министерство земледелия и государственных имуществ было переименовано в Главное управление землеустройства и земледелия (ГУЗиЗ), во главе которого в 1908 г. встал А.В. Кривошеин. Согласно полученным указаниям, основной задачей Управления стало переориентирование аграрной политики государства на переход к индивидуальному крестьянскому хозяйствованию и крепкому частному землевладению фермерского типа[134].

Исследователи столыпинской аграрной реформы давно спорят о достоинствах и недостатках «укрепленных» в собственность хуторов и отрубов[135] в техническом и юридическом аспектах, а также о том, насколько русский крестьянин восприимчив к духу индивидуализма[136]. Но сами реформаторы (прежде всего Столыпин и Кривошеин) ставили эту сторону своих планов в прямую зависимость от более широкой политической конъюнктуры. По мере того как дворянство теряло всё больше земель, и особенно в связи с крестьянскими восстаниями 1905–1907 гг., многие государственные деятели указывали: сословие, которому при самодержавии самой историей были вручены бразды правления, слабеет. Эти тревожные факты заставляли реформаторов придавать исключительную важность вопросу обновления социальных основ империи. В данном широком контексте Столыпин и Кривошеин выступили со своим планом формирования нового интегрированного общества. Собственность в таком обществе, по мысли реформаторов, станет функциональным инструментом для оттягивания части крестьян из сельских обществ и крепкого связывания как оставшихся, так и вынужденных уйти с совершенно иным социально-политическим устройством государства и общества. Сам Столыпин понимал основную задачу правительства как создание «на низах крепких людей земли, которые были бы связаны с государственной властью» в единый «организм»[137].

Предполагалось, что новые крестьяне-собственники полностью впишутся в единообразную систему кредита и сблизятся с другими сословиями благодаря своему праву использовать землю как залоговое обеспечение в кредитных операциях (с риском потерять ее в случае несостоятельности). В качестве первого шага в этом направлении указ 15 ноября 1906 г. предоставил крестьянам право использовать свои наделы в качестве залога под денежные ссуды Крестьянского поземельного банка, направляемые на улучшение землепользования и повышение урожайности. Власти подготовили и другие предложения: в частности по преобразованию Крестьянского банка и Управления по делам мелкого кредита в своего рода банк ипотечного кредитования, служащий интересам всех земельных собственников безотносительно к сословной принадлежности. Экономика, таким образом, послужит питательной почвой для новой социальной структуры общества: дворяне и крепко стоящие на ногах крестьяне будут владеть землей и распоряжаться ею на совершенно равных основаниях и условиях; понятие «собственности» получит наконец единую, понятную для всех формулировку, обретет общепринятый смысл и значение, сможет гарантировать «внесословные», вертикально ориентированные, универсальные критерии социального статуса и кредитоспособности каждого индивида. Все это позволит преодолеть культурные барьеры, разделяющие население империи, и сделает «незыблемые» и давно узаконенные сословно-патриархальные различия безнадежно устаревшими.

Социальные и экономические изменения неминуемо выразились бы в укреплении политического фундамента правящего режима, и оно не заставило себя ждать. Организованный Столыпиным «переворот» 3 июня 1907 г. радикально сократил крестьянское (и вообще все недворянское) представительство в новой Государственной Думе и создал в ней надежное большинство, состоявшее из дворян-землевладельцев, а знаменитые «столыпинские галстуки» вскоре привели к покорности центральной власти все еще бунтующих крестьян. Но при этом Столыпин объявил, что восстановленное спокойствие позволит правительству создать новую, реформированную, политическую систему, а слабеющая опора государства в лице узкого слоя дворян-землевладельцев послужит основой для избирательного расширения тех сегментов общества, которые будут готовы сознательно поддержать власть. Законопроект о местном самоуправлении предвосхищал ситуацию, когда право собственности потребует от крестьян участия в выборах в местные органы самоуправления и приведет их в новую волостную администрацию — где, смешавшись со всеми остальными собственниками данной территории, они образуют «ядро будущей мелкой земской единицы»[138].

Собственность, таким образом, выступала в качестве символа и показателя потенциально возможного роста гражданской зрелости крестьянства. Именно эта особенность столыпинской аграрной реформы вызывала много споров и в конечном итоге явилась причиной ее провала в период 1906–1910 гг. Министерство финансов не замедлило выдвинуть ряд возражений фискального характера. Так, в связи с потерями, причиненными русско-японской войной и революцией, казна не смогла выделить столь крупные суммы для долгосрочного поземельного кредитования крестьянства. Когда же в 1908 г. некоторые свободные средства все-таки появились, они были направлены на развитие промышленности, транспорта и перевооружение армии. В то же время чиновники Министерства финансов заговорили о неподготовленности крестьянства к современным экономическим отношениям. Особенно резко они возражали против дозволения крестьянам закладывать свои земли на условиях кредитования со строгой ответственностью, при которых гарантия связывается с самой землей, а не личностью заемщика (impersonal credit). Даже после того как правительство профинансировало через Крестьянский банк продажу крестьянам земли общей стоимостью около 1 млрд, рублей, поступление в залог этих или других крестьянских земель продолжало оставаться редким исключением. В этих условиях уже не имело значения то, сколько частновладельческих хозяйств правительство помогло создать, или даже то, какое количество крестьян владело земельными участками на правах личной собственности (и на сколько процентов увеличилась их доля в общем числе крестьянских хозяйств империи). Новые собственники не получили от правительства материальной под держки в виде расширенного свободного поземельного кредитования, основанного на четких финансовых обязательствах. Лишены они были и юридической возможности использовать фактически право распоряжаться землей по своему усмотрению в рамках существовавшей финансово-экономической системы.

Речь, следовательно, шла не о скудости финансовых средств на проведение реформы, — напротив, суммы, ежегодно расходовавшиеся на землеустройство, улучшение землепользования и повышение урожайности крестьянских хозяйств, были серьезно увеличены. Реформа натолкнулась на нежелание большей части финансовой бюрократии империи поддерживать и кредитовать то специфическое видение социального переустройства общества, которое предлагалось Столыпиным и его сторонниками[139]. Споры по поводу разграничения властных полномочий центра и местного самоуправления не только восстановили земские собрания против правительства, но и породили новый всплеск дискуссий о степени культуры и просвещенности крестьянства. Когда Столыпин и Кривошеин призвали земские собрания выступить в качестве местных правительственных учреждений по проведению земельной реформы, дворянство, доминировавшее в земствах, естественно стало настаивать на своем исключительном праве решать, какие именно реформаторские меры нужно в первую очередь проводить в данной местности. Их предложения свелись к общему улучшению агрономии, небольшим техническим усовершенствованиям в обработке земли и развитию кооперации. Это был знакомый взгляд на социальную организацию империи; дворяне продолжали рассматривать «крестьянство» не как отдельных крепких сельских хозяев-собственников, а скорее как «массу», которая должна оставаться недифференцированной, но при этом четко обособленной от дворянства — элиты Российской империи. В целом и финансовая бюрократия, и дворяне-гласные земских собраний сошлись в том, что сословные и имущественные различия все еще остаются значимыми и должны стать фундаментом, а не первой жертвой новой аграрной политики.

Споры о целях и способах функционирования кооперативных кредитных учреждений, включавшие в себя все упомянутые выше вопросы, продолжались не только в центре, но и на местных совещаниях инспекторов мелкого кредита. Последние приветствовали практические последствия внедрения в экономику права частной собственности на недвижимость и имущественного залога. ГУЗиЗ неоднократно (в 1908, 1910 и 1913 гг.) проводило в правительстве целые кампании за предоставление крестьянам права закладывать свои земельные наделы (хотя бы через сеть кооперативных учреждений мелкого кредита), а также по поводу объединения крестьянского и дворянского поземельного кредита. Эти предложения предполагали появление и свободное функционирование ряда «несословных» учреждений, в которых собственность будет основным критерием в определении членства и кредитоспособности. В результате согласованных действий объединенной оппозиции в среде самого правительства и консервативных дворянских земских деятелей кооперативы в 1910 г. снова были объявлены «всесословными» учреждениями — другими словами, их членам-крестьянам опять пришлось проститься с надеждами на избавление от опеки государственных чиновников, никак не связанных с крестьянским самоуправлением. Такое положение кредитных кооперативов продолжало являть собой вопиющий пример обособленности, поскольку их деятельность контролировалась с помощью мер и правил, созданных исключительно для крестьян. На этом фоне центральные и местные власти стали с 1910 г. стимулировать развитие кооперативного движения, активно снабжая его дополнительными средствами и пополняя штат профессионалов, отвечавших исключительно за надзор над крестьянами. Эти меры спровоцировали огромный количественный рост по ряду показателей развития кооперативных учреждений и увеличение числа кооперативов в последующие 4 года. Если некоторые реформаторы (и многие последующие историки) были склонны связывать рост кооперативного движения с укреплением новых имущественных отношений в деревне[140], то большинство современников вступало в кооперативы и поддерживало их как раз потому, что те были мало связаны с частной собственностью. Напротив, кооперативы призваны были объединять «крестьянство» на основе проверенного временем крестьянского института — круговой поруки.

Современные исследователи столыпинской аграрной реформы хорошо знают, что около 1910 г. в аграрной политике правительства произошли изменения. Но, смешивая все противоречивые аспекты политического развития Российской империи с растущими цифрами бюджетных ассигнований на сельское хозяйство и называя все это «реформами Столыпина», многие историки игнорируют тот простой факт, что основной элемент, скрепляющий всю реформу, — изменение отношений собственности — был из нее вычеркнут[141]. С 1910 г. проводимая правительством политика уже не содержала в себе тех реформаторских принципов, которые Столыпин внедрил в 1906 г. На практике основным объектом приложения сил реформаторов и средств казны стали не будущие хуторяне-фермеры, владеющие собственными земельными участками (о появлении которых некоторые мечтали в 1906 г.), и не мифическая «широкая социальная база», которую должны были сформировать крестьяне-собственники, — им стало «крестьянство» как обособленное сословие, живущее по своим определенным законам. Утверждать, что аграрная политика все-таки имела «объективный успех», несмотря на «политические» и «идеологические» разногласия (которые все же не смогли остановить реформаторов), — значит игнорировать тот факт, что столыпинская реформа была недвусмысленно политической и, по существу, идеологической[142]. Подобным же образом, утверждать, что поворот к мелким и незначительным мероприятиям в аграрной сфере с 1910 г. был знаком модернизации и примирения между «государством и обществом», да еще и триумфом здорового «прагматизма» в государственной политике, — значит закрывать глаза на следующие моменты[143]. В русском «обществе» обнаружились глубинные расхождения по вопросам будущего развития России, да и самого ее существования. Каждое сословие при этом по-своему понимало настоящее и будущее России и свое место в нем. Реформаторы расценивали перемену в собственной политике как провал большой программы социальной интеграции, которая являлась одной из главных целей реформы. «Общество», вовлеченное в этот компромисс, сознательно трактовалось нарочито узко, дабы исключить из его состава крестьян.

1. Проблема собственности и споры о «крестьянской культуре»

После того как указы 1906 г. были опубликованы и начали работать, реформаторы объявили о своем успехе и подтвердили это конкретными цифрами, четко указав, какое число домохозяев «укрепило» свои земли в личную собственность, а сколько решило объединить наделы в «один клин», выйти на хутора или отруба. Историки спорят по поводу этих данных до сих пор[144]. Не менее жаркие споры кипели и на правительственных заседаниях за закрытыми дверями, хотя реформаторы неустанно повторяли, что все эти количественные достижения — результат всего лишь первых шагов преобразований и сами по себе еще мало что значат. Тем не менее правительство так и не обеспечило реальной и действенной финансовой поддержки реформам, а соответствующая система кредитования по-прежнему не была нормально организована. Крестьянские наделы все еще оставались неотчуждаемыми, а потому редкое финансовое учреждение рисковало предоставлять крестьянам денежные ссуды для свободных закладных операций под обеспечение их земельных участков. Существовавшая практика кредитно-финансовых отношений в деревне, основывающаяся на поручительстве и коллективной ответственности всех членов сельского общества, явно противоречила главному принципу правительственной аграрной политики, поскольку предполагала различные правила и различные кредитные и контрольные учреждения для отдельных сословий. В противовес старой политике кредитование под залог недвижимости должно было символизировать гражданское равноправие, правоспособность крестьянства и желание правительства позволить наконец крестьянам рисковать собственной землей по их усмотрению. Князь Б.А. Васильчиков — Главноуправляющий ГУЗиЗ до 1908 г. — высказал эти соображения реформаторов с наибольшей определенностью. В своем газетном интервью в августе 1906 г. он утверждал, что правительство должно не просто непосредственно регулировать земельные отношения (это оно и пыталось закрепить в ноябрьских указах 1906 г.), но наладить систему, которая «создаст, наконец, на Руси» действительно свободного и кредитоспособного земледельца-гражданина[145]. Использование средневекового названия «Русь» и упоминание о «гражданах» предполагало образ единой исторической нации, — что само по себе было радикальной идеей в условиях режима, определяемого сословностью и самодержавной властью монарха. Осуществление этих планов требовало финансовых гарантий и, что еще важнее, идеологического консенсуса внутри правительства; Васильчиков опасался, что и того и другого в сложившейся ситуации может не хватить. В феврале 1907 г. он писал в Совет министров, что первоначальные успехи в землеустройстве и «укреплении» общинных земель в личную собственность — это лишь первый шаг; основная же и более сложная задача состоит в установлении «тесной связи государственного земельного кредита с общей землеустроительной программой правительства и в необходимости объединения этого кредита в одном бессословном учреждении». Васильчиков опасался, что бюрократия склонна удовлетвориться уже тем, что наступило «сравнительное успокоение деревни», и вполне может пойти на риск прекращения реформ до того, как те будут доведены до логического завершения. «Остановиться теперь на полпути и отказаться от дальнейшего развития землеустройства за недостаточностью средств — было бы, несомненно, крупной политической ошибкой». Правительство должно было использовать «успокоение страны» для осуществления оставшейся части своей программы посредством отмены закона о неотчуждаемости крестьянской недвижимости, а также прибегнуть к новым внешним и внутренним займам и выпуску облигаций для финансирования аграрного переустройства деревни[146].

В апреле — мае 1908 г. было собрано Особое совещание по мелкому кредиту под председательством Кривошеина, нового управляющего ГУЗиЗ. При поддержке лично Столыпина и участии представителей всех основных министерств и департаментов совещание приступило к обсуждению ряда основных проблем земельного кредита, земельной собственности и правового статуса крестьянства в империи[147]. Самой неотложной задачей, по утверждению Кривошеина, было найти источники финансирования для осуществления реформаторских планов правительства. Новым землеустроительным комиссиям было разрешено выдавать денежные пособия и ссуды нуждающимся крестьянам, но максимальный размер такой субсидии (300 руб.) был слишком мал. Более полезным мог оказаться указ 15 ноября 1906 г., который позволял крестьянам получать в Крестьянском банке ссуды размером до 3000 руб. под залог своих надельных земель. Однако за последующие полтора года таких ссуд было выдано всего две на всю Российскую империю. Это произошло прежде всего из-за нежелания администрации на местах нарушать принцип неотчуждаемости крестьянских надельных земель, а также из-за сопротивления Министерства финансов увеличению бюджетных расходов на эти цели. Земля, выставляемая на продажу Крестьянским банком, была уже ранее заложена в этом же банке и не могла быть перезаложена; но даже если долг, лежащий на земле, погашался, большой пакет ограничительных инструкций исключал возможность появления этих земель на кредитном рынке[148]. Кооперативные кредитные учреждения имели право давать ссуды большему количеству крестьян, но в меньшем объеме: не более 300 руб. единовременно по закону и едва ли более 100 руб. на практике. Кооперативные ссуды размером более 300 руб. требовали залога земли для обеспечения кредита. Однако меньше чем через две недели после опубликования указа 15 ноября 1906 г., разрешавшего подобный залог, министр финансов В.Н. Коковцов объявил, что положения закона не распространяются на кооперативные учреждения. Министр в недвусмысленной формулировке исключил из компетенции кооперативов все надельные земли, а также земли, купленные через Крестьянский банк, не говоря уже о всех необходимых хозяйственных постройках — что означало, по сути, изъятие из ведения кооперативов любой недвижимости. В декабре Государственный банк утвердил данные инструкции в качестве общего запрещения кооперативам заниматься залоговыми земельными операциями и операциями с недвижимостью вообще[149].

Кривошеин долго доказывал Совещанию, что суть проблемы не сводится к вечной нехватке денег. Ипотека откроет кредитору доступ к крестьянскому хозяйству, что позволит правительству выявить новый тип единоличного хозяина и внедрить в русскую жизнь этос личной ответственности. Ведь ссуды выполняют в том числе и просветительские функции, смещая границы между сословиями, приучая заемщиков соблюдать нормы, установленные правительством. Закладные и ссудные операции с недвижимостью являются ключом к закрытому, обособленному сословию, они позволят правительству влиять на отдельных крестьян, втягивая их в новые взаимоотношения деревни и государства посредством системы поощрительных (ссуды) и принудительных (конфискация и перепродажа земли новым хозяевам за долги) мер. «Все жизненные успехи» заемщика в этих условиях будут зависеть от грамотного использования кредита и согласия с требованиями кредитора: ссуды должны выплачиваться на «чисто коммерческих» условиях, то есть просроченные обязательства по займам должны в любом случае выполняться, недоимки «строго взыскиваться», а земли, по необходимости, конфисковываться и продаваться со свободных торгов. Однако в существующих обстоятельствах «необеспеченность ссуд лишает все дело мелкого кредита твердости и устойчивости и придает ему крайне нежелательный характер риска и случайности». Не важно, насколько велико будет рвение соответствующих инстанций, обеспечивающих возврат ссуд: ключ к проблеме заключается в том, что «действующие узаконения изъемлют от обращения взыскания все предметы, составляющие необходимую принадлежность крестьянского хозяйства». Под данную формулировку подпадает любая крестьянская собственность, чем «устраняется всякая возможность взыскать что-либо по просроченным ссудам».

Из всего вышеизложенного Кривошеин заключал, что существующие формы кредитования приучают крестьян действовать диаметрально противоположно тому, чего хотят от них реформаторы и что является целью преобразований. Государственные безвозмездные субсидии и ничем не обеспеченные ссуды приучают лишь к ленивому ожиданию периодических «благотворительных» акций правительства. «Вместо того чтобы привыкать выходить из трудных положений собственным трудом и предприимчивостью, народ приучается надеяться на казну. Казенная благотворительность воспитывает в народе беспечность, лень, требовательность, недовольство… Получив ссуду из филантропии, крестьянин будет надеяться на ту же филантропию и при возврате ссуды». Кооперативный кредит с коллективной ответственностью всех членов укрепляет крестьянскую обособленность, изымает крестьян из зоны действия других государственных законов о собственности и препятствует развитию духа индивидуальной ответственности и частного предпринимательства. «Льготы, ставящие крестьянина в положение как бы недееспособного субъекта, противоречат всему новейшему направлению нашего законодательства, стремящемуся уровнять крестьян в правах с прочими сословиями… Это вполне освобождает их от своих ссудных обязательств, ослабляя мотивы к аккуратному выполнению обязательств и открывая простор для различных обманов и ухищрений».

Кривошеин внес предложение по организации нового центрального банка ипотечного кредитования, управляемого правительственными чиновниками и обеспеченного выпуском новых облигаций внутреннего займа на сумму 500 млн. руб., гарантированного государством[150]. Кооперативы должны были играть роль общероссийской сети региональных отделений нового банка и свободно принимать земли в качестве залога по ссудам у всех, кто владел землей на правах частной собственности, — то есть работать со всеми земельными собственниками без различия их сословной принадлежности. Действительно, сословные различия при таком подходе должны были закономерно потерять всякое значение, так как местные учреждения всех министерств, ведомств и органов самоуправления (крестьянское волостное и сельское самоуправление, земства, местные банковские правления и правительственные уполномоченные) должны были сосредоточиться на проблемах земельной собственности, а не на сословном статусе заемщиков.

Критику данного проекта представители Министерства финансов начали с ключевого фискального возражения. Выпуск облигаций на 500 млн. руб. — в любом случае слишком высокая цена для данной реформы, но в существующих обстоятельствах (недавняя война с Японией, внутренние потрясения, мировой экономический кризис и спад производства) для правительства и государства просто невозможно брать на себя подобные обязательства. Другие участники Совещания единодушно указали на хроническую нехватку опытных чиновников и администраторов на местном уровне. Эти формальные финансово-административные возражения вскоре переросли в дискуссию об уровне крестьянской культуры и зрелости. Ряд ораторов отрицал, что такая ценность, как крестьянское имущество и благосостояние, может быть отдана в руки самих крестьян, — пусть даже выступающих в качестве заемщиков и членов кооперативных правлений. Я.Я. Литвинов — представитель Министерства внутренних дел — заявлял, что кооперативы «состоят сплошь из людей совершенно неразвитых, малограмотных», и более опытные в финансовых операциях торговцы и ростовщики еще «хуже», поскольку зачастую преследуют «спекулятивные, корыстные цели». Никто из этих людей не будет легко «подчиняться указаниям и требованиям власти», а ведь она — единственная авторитетная сила, способная реально защитить интересы крестьянства. В.С. Кошко — представитель Крестьянского банка — полагал, что аграрная политика правительства никогда не преследовала цели насильно вытолкнуть крестьянство на кредитный рынок: такие предложения «подорвали бы общее, принятое нашим законодательством, начало о неотчуждаемости надельных земель, которое, между тем, вовсе не предполагается правительством к отмене». Кривошеин ответил на эти возражения тем, что проектируемый банк будет вовлекать в оборот облигации займов и крестьянские накопления в кооперативных учреждениях мелкого кредита, а не бюджетные ассигнования, и таким образом казна не понесет чрезмерных потерь. На это представитель Государственного банка Н.И. Бояновский возразил, что основная проблема состоит не в финансах, а самих крестьянах. «Во главе этих учреждений обычно стоят полуграмотные крестьяне, которым знакомы только примитивные приемы сельскохозяйственной культуры… Принимая во внимание низкий культурный уровень администрации мелких кредитных учреждений, не только не может быть речи о снабжении этих учреждений средствами казны на выдачу ипотечных ссуд, но и является даже нежелательной более или менее широкая затрата на этот предмет и собственных их средств»[151].

Обсуждение ярко продемонстрировало глубокие различия в интерпретации смысла земельной реформы в среде бюрократии. Все соглашались, что крестьянам нужно позволить выйти из общины и укрепить свой надел, каковые права им и предоставил закон 9 ноября 1906 г. Но Кривошеин предложил, чтобы они вышли также и из крестьянского сословия, став членами новой социально-экономической общности, домохозяевами-собственниками с присущими им правами, преимуществами и социальной практикой. Его оппоненты считали, что все крестьяне все равно останутся в крестьянском сословии по причинам своей культурной и гражданской незрелости, так что совершенно не важно, на каком основании они при этом будут владеть землей[152]. Именно культурный аспект проблемы объединил оппонентов Кривошеина из различных ведомств. Одних пугала цена реформы, других — слабость ее административной составляющей, но обе линии аргументации сходились в одной точке: крестьяне не смогут умело распорядиться своей собственностью, их нельзя бросать на произвол свободного кредитного рынка с его строгой ответственностью, для которой безразличны как личность, так и сословная принадлежность заемщика.

Выводы Совещания были противоречивы и неопределенны: оно признало основные принципы, выдвинутые Кривошеиным, но отклонило все его конкретные предложения. Участники согласились дать кооперативам право «широкого» ипотечного кредитования под земельное обеспечение — но только при том условии, что заемщики не будут крестьянами, а значит, «намеченные выше предположения об изменениях и улучшениях в области крестьянского кредита не создают чего-либо существенно нового». В действительности, участники Совещания вновь подтвердили принцип неотчуждаемости надельных земель и государственную необходимость механизма коллективной ответственности. Земельные заклады должны были приниматься кредитными кооперативами лишь в виде исключения; каждый подобный случай требовал утверждения центральным правлением Государственного банка. Но даже тогда заложенные земли подпадали под действие существующих законоположений, которыми руководствовался в подобных случаях Крестьянский банк. Последний же почти никогда не принимал надельные земли в качестве залогового обеспечения, редко доводил дело до конфискации земель должников и обычно следовал целой системе узаконений, гарантировавшей, что земля останется у заемщика или, по крайней мере, в составе земель его общины[153].

У правительства отсутствовала и четкая система финансирования земельной реформы. Бывшие общинники, перешедшие к частной собственности и ставшие теперь сельскими хозяевами и землевладельцами, по-прежнему не могли воспользоваться конкретными преимуществами частного собственника — правом свободного долгосрочного земельного кредита. Когда Кривошеин (снова при поддержке Столыпина) собрал следующее совещание по сельскохозяйственному кредиту в мае 1910 г., он отметил, что за прошедшее время в данной сфере мало что изменилось[154]. Крестьянский банк владел монополией на закладные операции с крестьянскими надельными землями, но за три с половиной года смог выдать лишь 44 тыс. руб. в виде ссуд на усовершенствование культуры земледелия. Землеустроительные комиссии выплатили всего около 2,4 млн. руб. в качестве ничем не обеспеченных ссуд и пособий, размер которых был явно недостаточен для решения даже основных проблем нового частного крестьянского землевладения. Постоянные требования ГУЗиЗ, чтобы кооперативные кредитные учреждения активнее использовались для финансирования земельной реформы, встречали все тот же ответ со стороны Министерства финансов — кооперативы не имеют ни достаточных средств, ни компетентности, чтобы кредитовать столь важные операции, а правительство, в свою очередь, не может взвалить на них всю ответственность в этих вопросах. Ипотечные операции посредством кооперативного кредита почти полностью сконцентрировались в губерниях Польши и Прибалтики, где применялись другие законодательные нормы, регулирующие имущественную правоспособность[155]. Даже если сложить указанные суммы, они были весьма далеки от потребностей реформаторов, тогда как схемы расходования средств казны оставались несовместимыми с основной целью преобразований — интеграцией общества.

Кривошеин расценил эти факты как симптомы всеобщей самоуспокоенности бюрократии. Прошло менее четырех лет после революции, заставившей изменить правительственную политику, а бюрократия уже поспешила утешиться ложным ощущением безопасности, в котором и обрела покой при отсутствии явных признаков нестабильности и беспорядков. Чиновники не хотели видеть, что кризис не только сохраняется, но и разрастается, уходит вглубь, хотя на поверхности все пребывает в обманчивом спокойствии. Кривошеин указал, что, когда бюрократия, наконец, обратилась к проблемам деревни, «мы запоздали. Мы ничего не делали своевременно, а только когда наступали чрезвычайные обстоятельства, мы делали поспешно и, может быть, слишком много» (имеется в виду паническая распродажа дворянских земель). А потом бюрократии пришлось провести аграрную реформу согласно указу, чисто формально, без должной подготовки, непоследовательно и теоретически непродуманно. Из-за того что небольшие суммы, выделяемые на землеустройство и агрономию, тратились по старым схемам («новое вино в ветхих мехах»), в деревне все осталось по-прежнему, а внимание правительства было быстро отвлечено другими задачами, что привело к катастрофическим последствиям. «Если бы мы сделали все своевременно, то, быть может, не были бы поставлены в такое положение, но не надо на это слишком полагаться. Это было бы беззаботно. Русская деревня находится в периоде истощения, в этом не может быть малейшего сомнения. Гомеопатией исцелить ее нельзя, надо подобрать более действительные средства».

Кривошеин снова повторил, что основной задачей реформ является создание новой структуры общества: независимо от объемов вложенных средств, главное — построить кредитную систему, отражающую и скрепляющую новые социальные отношения между собственниками. «Своею настоящею деятельностью правительство строит будущее России и в заботах своих о нуждах народных обязано в меру разумения считаться с тем, что ожидает страну впереди». Суть вопроса была в том, позволит ли правительство крестьянам-собственникам включиться в новое социальное устройство. «Почему же крестьянину, зрелому или не зрелому, доверяются земли, скупленные Крестьянским банком, и допускают выдачу ему ссуд в размере 100 %, а не доверяют ему получить под ту же землю, нигде не заложенную, ссуду в размере 10–20 % ее стоимости?» Кривошеин опять предложил использовать крестьянский поднадельный кредит — «огромный ресурс», оцениваемый в 6–7 млрд, руб. и остававшийся совершенно свободным от любых задолженностей. На этот раз он просил, чтобы Крестьянский банк был передан в ведение ГУЗиЗ и превращен в ипотечный банк, служащий интересам всех собственников земли, занятых сельскохозяйственным трудом.

Представитель Министерства финансов отклонил предложения Кривошеина по ряду причин. Кредитная система, потенциально способная поглотить «6–7 миллиардов рублей», без контроля со стороны министерства может нанести серьезный удар по кредитно-финансовой политике страны, а также отвлечь средства от новой программы перевооружения армии, от развития тяжелой промышленности и транспортной системы. Кредиты, обеспеченные частной земельной собственностью, вероятнее всего, пойдут на поддержание непосредственного существования и повседневные нужды крестьян, а не на инвестиции в сельское хозяйство и т. п. Закамуфлированные ссылки противников Кривошеина на малокуль-турность крестьянства стали явными и вполне определенными, когда представитель финансового ведомства спросил, «понимает ли народ» вообще суть реформ, «осознает» ли их необходимость. С начала XX в. кредитная политика государства основывалась на том положении, что крестьянство заведомо не способно взять на себя ответственность за судьбу реформ. Система земельных залогов в Крестьянском банке — как на покупку новых земель, так и на усовершенствование земледелия — удерживала все сделки под полным контролем правительства; кооперативы, как было показано выше, находились с 1904 г. под постоянным надзором со стороны государства и совсем не ставили под угрозу средства к существованию своих членов, так как оперировали небольшими капиталами и не могли позволить крестьянам закладывать свои земли. Кривошеин же, наоборот, разрабатывал систему безличных механизмов, которыми бы отчасти управляли сами крестьяне в кооперативах, а правительство, в конце концов, перестало бы их контролировать. Предполагалось, что должно пройти некоторое время, пока кооперативы «органически» впишутся в жизнь местных сообществ и войдут в крестьянское «сознание». А до этого времени сельское хозяйство вообще и кооперативы в частности нуждаются не в автоматическом контроле со стороны законов о собственности, а в благосклонном и просвещенном внимании государства и образованных слоев общества, которое и выражается в «постоянном надзоре» со стороны «усиленной инспекции» Государственного банка.

Некоторое время положение оставалось неопределенным. Кривошеин опасался инертности общества, парализующей реформы, Коковцов и финансовая бюрократия опасались крестьянской отсталости, а Николай II — главный арбитр в этих спорах — дважды менял свою точку зрения на проблему, но так ни на что и не решился. После Совещания 1910 г. Николай II под влиянием Кривошеина согласился передать Крестьянский банк (вместе с системой ипотеки и кредитными кооперативами в качестве сети местных учреждений) в ведение ГУЗиЗ. («Я дал слово», — объяснил он свой поступок разгневанному Коковцову, только что вернувшемуся из поездки в Европу.) Выслушав возражения Коковцова, Николай начертал: «Согласен» на проекте компромиссного предложения по переименованию Крестьянского поземельного банка в Сельскохозяйственный банк, призванный обслуживать представителей всех сословий, занимающихся сельским хозяйством. Но кредитные кооперативные учреждения по-прежнему оставались в юрисдикции Министерства финансов и не имели права совершать залоговые операции с недвижимостью. Охлаждение в отношениях царя и Столыпина привело к ослаблению влияния последнего, и это позволило Коковцову отказаться даже от упомянутого соглашения. Убийство Столыпина в сентябре 1911 г. привело к изоляции Кривошеина в Кабинете министров: там преобладало влияние Коковцова, который стал премьер-министром[156].

Когда Кривошеин и его единомышленники в 1913 г. организовали последнюю кампанию по осуществлению реформы собственности и кредитных отношений, они повели полемику в терминах более ясных и недвусмысленных, чем когда-либо ранее. Этому способствовала их крепнущая убежденность в том, что пагубная бездеятельность парализовала правительство как раз в середине периода структурного кризиса экономики; они были уверены также, что существует реальная опасность возникновения новой волны беспорядков в городах, которые не замедлят перекинуться в деревню. В частности, по этим причинам инициатором очередной дискуссии стал новый глава Крестьянского банка и соратник Кривошеина — С.С. Хрипунов, который в 1913 г. распространил подробную служебную записку, содержавшую описание основополагающих принципов кредитной реформы[157]. Он предложил учредить новый всесословный банк ипотечного кредитования, связанный с кредитными кооперативами, выступающими в виде сети его местных отделений, и работающий с частными собственниками в качестве постоянных клиентов. Стремясь избежать пресловутых возражений по поводу тяжести для казны расходов на новый банк, Хрипунов предложил сделать его частично государственным, частично — акционерным (но управляемым, естественно, представителями правительства).

Наиболее впечатляющей была политическая сторона обсуждаемых предложений. Хрипунов утверждал, что, пока отсутствует правильная ответственность заемщика своим имуществом по просроченным ссудам, крестьянство остается вне «руководящей мысли» государства. По сути дела, система кооперативного кредита существовала вообще без залогов недвижимости: она работала, опираясь на местные традиции, обычное право, а то и вообще без всяких видимых руководящих принципов. Конечно, это по-прежнему укрепляло крестьянскую обособленность. Деятельность кооперативов, так же как и Крестьянского банка, сопровождалась набором инструкций и ограничений, касающихся крестьянского сословия; в то же время дворянство пользовалось кредитом в своих специальных учреждениях и выгодами закрытого личного кредитного рынка, доступ к которому крестьянам был заказан. «Такое обособление не отвечало бы и установившемуся направлению деятельности правительства в области экономических и правовых преобразований». Да и вообще Хрипунову неверным представлялось оставлять крупное и среднее дворянское землевладение на положении обособленного института. В качестве возможного пути выхода из кризиса деревни предлагалось подвергнуть крестьян «культурному и прогрессивному» воздействию со стороны «очагов культуры и двигательных центров» дворянского землевладения и земледелия, что приведет оба сословия в одни и те же кооперативные и банковские кредитные учреждения. Мерилом состоятельности выступала бы в таком случае не сословная принадлежность, а земельная собственность.

Следовательно, заключал Хрипунов, перед правительством по-прежнему стоит задача подчинить слой крестьян-собственников правительственному влиянию, «внедрять в них государственную мысль и волю», и этому должна способствовать вся экономическая мощь поземельного кредита[158]. «Нельзя забывать, что кредит — это громадное оружие в политической жизни и отказываться от него в такие исключительные по трудности периоды государственной жизни, как ныне переживаемый Россией, едва ли было бы правильно». Залог недвижимости даст правительству непосредственный доступ в деревню вместе с правом расследовать все финансовые обстоятельства и взимать недоимки с каждого заемщика; причем «власть эта должна быть введена в самые кооперативы в качестве непременного и деятельного их участника; ей должна быть открыта возможность оценивать всякое действие по существу». В результате «правительство, состоя в теснейшем единении и сотрудничестве с населением, являлось бы хозяином дела и повсеместным, деятельным его руководителем»[159]. Автор подчеркнул, что подобный механизм был успешно реализован в Болгарии, где правящая либеральная партия мобилизовала избирателей через сеть кооперативных учреждений, субсидируемую государством. Если российское правительство не сможет эффективно управлять распоряжением кредита путем монополизации закладных операций, то это сделают другие — «местные люди», «кулаки», «ростовщики» или даже неблагонадежные лица, преследующие «антигосударственные» цели. «Распоряжение кредитом на местах даст им влияние и даже власть над деревней»[160].

Коковцов в своей переписке с Кривошеиным в августе 1913 г. отклонил эти предложения. Если раньше он возражал по поводу чрезмерных государственных расходов на новый банк, то теперь выступил против всего лишь одной альтернативы — предполагаемого участия в делах банка акционеров, что даст контроль над крестьянством «частному капиталу»[161]. Тем не менее, чтобы смягчить разногласия в правительстве и успокоить законодательные учреждения, неустанно требующие хоть каких-то реальных действий в области аграрного кредита, Коковцов собрал в октябре 1913 г. внутри Министерства финансов специальный комитет для обсуждения записки Хрипунова. Комитет был проинструктирован признать справедливыми некоторые детали изложенных предложений, но отклонить все принципиальные положения записки и тем самым предотвратить появление в будущем самой мысли об учреждении сельскохозяйственного банка[162]. Суть предложения Хрипунова состояла в создании бессословной категории собственников как участников кредитной политики, но комитет твердо решил, что крестьянству как сословию — независимо от форм землевладения и землепользования — не должно быть позволено свободно закладывать свои земли. В этой связи комитет напомнил о «трудовом принципе», согласно которому кредитоспособность оценивалась по работоспособности, и отверг идею о том, что крестьяне-собственники могут получать кредиты в ущерб всем остальным. Вместо этого правительство собиралось кредитовать «всякого рода сельских хозяев и все вообще производительные элементы сельского населения… Но едва ли оно может оправдать отказ в кредите крестьянам-общинникам и преимущественное предоставление его хуторянам»[163]. Хотя комитет в принципе допускал закладные операции с недвижимостью, но на практике это оказывалось невозможно, если заемщиком хотел стать крестьянин. Совещание также согласилось переименовать Управление по делам мелкого кредита в Центральную кассу сельскохозяйственного кредита, но принципы финансирования, управления и деятельности нового учреждения остались практически теми же. Основное отличие заключалось в том, что теперь дворяне получили право брать кредиты в новой Кассе под залог своих земель, а крестьяне по-прежнему вынуждены были делать это под коллективную ответственность. Новое учреждение было призвано работать с двумя различными типами залоговых операций и соответствующими двумя типами клиентов: с одной стороны — с дворянами-землевладельцами, с другой стороны — с крестьянами, независимо от формы землевладения последних[164].

Таким образом, хуторяне и отрубники расценивались правительством, наряду с остальными крестьянами, как землепашцы, а не как свободно владеющие недвижимостью в одном ряду с другими собственниками. Это был, пожалуй, наиболее четко сформулированный на высоком правительственном уровне отказ от взглядов и курса Столыпина на социальную интеграцию. Подобные взгляды возвращали в политическую практику определение крестьянина как представителя обособленного сословия, связанного круговой порукой и не имевшего права земельного залога даже тогда, когда он получал надел в личную собственность. Никаких формальных различий между крестьянами-собственниками и общинниками не было, кроме одного теоретического: собственники признавались обладающими большей экономической устойчивостью и уверенностью в своих силах. «Различие хуторян от крестьян заключается лишь в большей их хозяйственной самодеятельности». Но возврат денег по ссудам в срок обеспечивался и другими членами кооперативов в форме «взаимных ручательств»[165].

И Хрипунов, и его непримиримые оппоненты объясняли свои аргументы необходимостью поддержать и усилить государственную власть посредством реформ кредитной системы, и ни одна из спорящих сторон не придавала исключительного значения «самодеятельности» крестьянства. Разница заключалась в том, как противники понимали характер государственной власти. Хрипунов настаивал на том, что новая система поземельного кредита станет мощным «политическим оружием», которое позволит государству вновь обрести всю силу «непосредственного управления», а также остановит «малодостаточных крестьян», опрометчиво желающих воспользоваться ипотечными кредитами. Это едва ли было идеалом крестьянской самодеятельности и «опоры на свои силы», как определяли суть столыпинской реформы многие ее приверженцы. В то же время это была модель устройства рассредоточенной, но укрепленной и вездесущей государственной власти, которая сама определяла для крестьян и за крестьян параметры участия в кредитных операциях, а также заставляла землепашцев (со всей их собственностью) участвовать в преобразуемой на условиях государственной власти социально-экономической системе. Критики проекта Хрипунова утверждали, что «руководство делами мелкого кредита должно находиться исключительно в руках правительственной власти», а не передаваться кредитным кооперативам, руководствующимся в своих действиях «коммерческими» интересами. Но это предложение не давало землепашцам столь необходимых правил и принципов для повседневной работы и обрекало их на персональный надзор со стороны некрестьян[166].

Если взглянуть на эти планы под иным углом зрения, обе стороны признали неспособность крестьян самостоятельно вести свои дела даже в качестве членов кооперативных учреждений. В записке Хрипунова неустанно повторяется, что государственный контроль посредством финансируемого казной кредита необходим, ибо деревня невежественна и бедна инициативными и общественноактивными элементами. Если кооперативы западного типа и европейские правила определения кредитоспособности должны переноситься в Россию, они обязаны быть наилучшим образом приспособлены к специфическим русским условиям: «Одно дело сооружать здание парламента в европейской столице, а другое — сельскую хату в нашей деревенской глуши». Русские крестьяне, по мнению автора записки, без должного государственного контроля быстро станут жертвами ограниченного круга удачливых и богатых домохозяев, ростовщиков и кулаков[167]. Решение проблемы крестьянской «малодостаточности» Хрипунов видел не в предоставлении землепашцам свободы действий, а в усилении государственного контроля, в стремлении заставить крестьян участвовать в новых кредитных операциях со всем своим имуществом. Те, кто отклонил призыв Хрипунова реформировать кредитную систему, предложили другой путь повышения авторитета государственной власти в деревне, но исходили они из той же посылки: пока крестьяне «слабы», им нельзя позволить рисковать своей собственностью и подвергать их «хищнической эксплуатации» со стороны местных богатеев, которые не замедлят использовать кооперативы и экономические рычаги, предоставляемые свободным земельным кредитом, в своих интересах. Пусть лучше землепашцы будут защищены своей сословной обособленностью, при этом постоянно находясь под присмотром благожелательных представителей государственной власти[168].

2. Профессиональные кадры и вопрос о собственности

Собственность может показаться идеологической абстракцией, когда проблемы, с ней связанные, обсуждаются на правительственном уровне; но для инспекторов, обеспечивавших управляемость системы кооперативного кредита, вопрос о собственности имел ближайшее практическое значение. Положение 1904 г. предписывало Государственному банку учредить Управление по делам мелкого кредита и набрать штат бухгалтеров, конторщиков, экономистов и агрономов, которым, помимо выполнения прочих обязанностей, предстояло выступить в роли инспекторов при губернских и областных отделениях банка. К 1913 г. данная инспекция насчитывала уже 500 местных агентов, и их число продолжало расти[169]. Инспекторы имели широкие полномочия: утверждать получение ссуд или аннулировать их, удалять неугодных членов из составов кооперативных правлений, назначать перевыборы правлений, открывать и закры-ватькооперативные учреждения по собственному усмотрению, пусть и с некоторыми оговорками. Однако они не обладали достаточной властью, чтобы лишать членов кооперативов их движимого и недвижимого имущества.

Когда в 1907 г. кооперативные инспекторы собрались на свой первый съезд, между ними разгорелись жаркие споры о практической и идеологической значимости понятия собственности и его влиянии на профессиональные полномочия и эффективность работы самих инспекторов. Что еще более важно, спор шел и о системе, которую они представляли в деревне и которую, по ожиданиям правительства, должны были донести до крестьян. Дискуссия была начата инспектором при Самарском отделении Государственного банка А.К. Петропавловым. Он заявил, что правительство именно кооперативам предоставило основную роль в распространении кредита, но не обозначило критериев, по которым можно определять, кто именно этого кредита достоин, а также не определило конкретного механизма возвращения кредитов. Положение 1904 г. предусматривало использование для этих целей только круговой поруки; этот механизм продолжал применяться даже после того, как коллективная ответственность в качестве средства для сбора налогов была отменена правительством. Крестьяне легко превратили круговую поруку при возврате ссуд в коллективный отказ отдавать их, поскольку каждый член кооператива перекладывал всю ответственность на коллектив в целом. Коллективная ответственность использовалась также и как основной критерий для распределения ссудных капиталов между членами товарищества. При этом крестьяне понимали равную коллективную ответственность как равное для всех поголовно получение кредита: «Мотивы, которые приводятся в таких случаях, хорошо известны, но главнейшие из них таковы: если платить [ссуды членам кооператива. — Я.К.], то платить всем; если не платить, то не платить никому; зачем буду платить я [ссуду кооперативу. — Я.К.], когда мои — один или несколько — товарищей не платят; если я заплачу, а мой товарищ не заплатит, мне же за него придется платить по круговой поруке, так лучше никому не платить»[170]. Последовавшие вскоре «повальные» банкротства были всего лишь признаком четкой работы существовавшей системы законодательства, активно защищавшей крестьянское хозяйство и деревню в целом от власти инспектора. «Никакие меры увещаний и убеждений путем непосредственных сношений инспекторов, никакие воззвания, печатные и письменные, ни меры репрессии не достигнут своей цели…» — то есть не помогут добиться от крестьян понимания цели кредитования — «до тех пор пока будет существовать круговая порука, зло вопиющее, которое оставляло и оставляет свой след везде, где только оно ни применялось». («Только перо и чернила», — добавил один из ораторов, — будут слабым оружием в борьбе за то, чтобы заставить крестьян стать ответственными, в том числе и финансово.) Реальные полномочия кооперативного инспектора (предоставление ссуд или отказ в них, произвольное изгнание членов товарищества и открытие/закрытие кооператива) превращали его скорее в носителя личной и произвольной власти, чем в благорасположенного наставника, олицетворяющего собой очень важные для будущего страны начинания. Крестьяне привыкли видеть в кооперативах и государственном кредите «дорогой подарок, милость, дать или не дать который находится в зависимости и в руках… кого же? Маленьких, безответственных и бесправных чиновников Государственного банка, а именно инспекторов мелкого кредита». Другими словами, крестьяне не соучаствовали в реализации закона, а подчинялись внеположной властной инстанции.

На Петропавлова тут же обрушилась лавина резкой критики со стороны защитников концепции единовластия — личного, благодетельного и всезнающего. Что касается собственности, то многие ораторы возражали: такие обезличенные механизмы, как залог недвижимости, позволят владеющим крупными земельными участками крестьянам получить львиную долю ссудных капиталов, а бедняки и середняки получат слишком мало и к тому же первыми потеряют все имущество, если кооператив обанкротится. «Кому служат учреждения мелкого кредита — кулакам или людям среднего достатка?» Любой инспектор «сейчас бросил бы дело мелкого кредита, если бы оказалось, что они служат первым». Все присутствовавшие на съезде согласились с тем, что «кулак» есть главная опасность для деревни, а залог имущества даст ему привилегированный доступ к кредиту и позволит искусно манипулировать кооперативами в своих личных интересах. Чтобы не допустить этого, инспектор должен бороться с «кулаком», не допуская его в кооператив, безжалостно закрывая те товарищества, которые он уже успел подмять под себя и обеспечивая членство только «трудящимся» крестьянам. Один из ораторов добавил, что использование ипотечного механизма для измерения кредитоспособности противоречит тем урокам, которые крестьяне должны усвоить с помощью инспекторов, а именно: кооперативы призваны изменить господствующую роль капитала и заставить его служить интересам трудового населения; несомненно, инспектор как непосредственный представитель всевидящей власти обязан гарантировать как раз такой результат работы кооператива. Директор Управления по делам мелкого кредита Л.С. Биркин отказался без подготовки вводить систему имущественного залога, а вместо этого призвал инспекторов крепить стойкость и «дисциплину» среди крестьян посредством жесткого «надзора» и всегда быть готовыми к закрытию любого кооператива — только таким образом можно заставить крестьян «понять» цели кредитования и правила Государственного банка по распределению необходимых средств[171].

В ответ на это один из инспекторов воскликнул, что у крестьян нет возможности уразуметь, что есть кредит, а имеются только директивы того или иного инспектора, тогда как собственность и ее залог дадут крестьянам реальные пути для соучастия в проведении в жизнь тех установок и норм, которые выработало для них государство. На опасения, что залог недвижимости приведет к совершенному разорению миллионов заемщиков, Петропавлов и его сторонники остроумно ответили: «кулаки» уже вовсю используют свою власть для «разрушения» крестьянства; именно государство и его агенты на местах должны нейтрализовать эту силу, установить полный контроль над кредитной системой. А контролируемый кредит неминуемо приведет к «уничтожению кулака», обходя при этом целую иерархию исключительно крестьянских учреждений. Проблема не в разрушении крестьянского сословия, а в поиске путей влияния на недостаточно сознательных заемщиков.

Несмотря на это, большинство ораторов настаивало, что залог недвижимости никак не связан с изложенной аргументацией его сторонников, ибо эта аргументация исходит из представления о крестьянах как о невежественных бедняках, легко могущих стать жертвой тех, кто наживается на их слабости. Большинством была поддержана резолюция, подчеркивавшая, что основной проблемой, с которой уже столкнулись инспекторы, была «инертность масс», но еще более серьезную угрозу составляет энергичная, непреодолимая оппозиция со стороны влиятельных элементов того же самого населения, для которых само существование кредитного учреждения явно невыгодно. Именно вполне очевидная беспомощность большинства крестьян под гнетом меньшинства придавала законность любым действиям инспекторов. Как выразился один из участников съезда, роль инспектора должна быть главной, поскольку среди крестьян очень сложно найти «пригодных людей»; так что основная задача инспектора по мелкому кредиту — обучать правильному ведению дел и целесообразному использованию кредита, а для этого ему приходится брать на себя непосредственное руководство недавно возникшими учреждениями[172]. Другой участник уточнил, что активное вмешательство не только полезно, но и необходимо. «Инспектор является учителем, который, дав указание, научив учредителей и членов-товарищей, затем контролирует их деятельность и вместе с тем контролирует и результат своей работы». В этом Россия будет всего лишь следовать примеру Западной Европы: «Не могу не упомянуть здесь десятки славных имен апостолов кооперации в Германии, Италии, Франции, проведших в жизнь кооперативное воспитание масс, затратив бесконечно много порой безрезультатного труда, создавших грандиозное здание, в фундаменте которого заложена горячая, убежденная проповедь как словом, так и практическими мерами». Оратор добавил, что решение проблемы состоит в привлечении к работе большего числа инспекторов без изменения правил, по которым они работали.

Согласно этой концепции, «крестьянин» в качестве культурной категории был совершенно правильно и закономерно помещен в рамки обособленного сословия для защиты его от самого себя и других посредством благожелательного надзора. Кооперативы (как отвечал один из ораторов Петропавлову) предполагают скорее взаимодействие обособленных сословий, чем отрицание юридических и культурных различий: покуда сословия существуют, нельзя отказываться от принадлежности к ним, а право надзора и круговая порука в кооперативах и далее будут оставаться их неизменным и постоянным достоинством[173].

На Первом Всероссийском кооперативном съезде в 1908 г. горячие дебаты по данным вопросам продолжились в расширенном составе: к инспекторам присоединились земские деятели, теоретики кооперативного дела и агрономы. На заседании Кредитной секции съезда инспекторы И.А. Бондарев и Г.А. Вацуро взялись категорически утверждать, что если крестьянам позволят закладывать свои земельные участки и рабочий инвентарь, то это даст кредитным организациям возможность увеличить количество и размеры ссуд кооперативам, а последним — увеличить объем ссуд, выдаваемых своим членам. Товарищ министра торговли и промышленности С.В. Бородаевский назвал это предложение «бесполезным». По его словам, крестьяне просто не могут на равных вести дела с кредиторами со стороны, поскольку они привыкли к своей общине, крестьянским сословным судам и обычному праву; это неминуемо приведет к быстрой потере ими всего имущества в первых же опрометчивых операциях. Другой оратор возразил, что любые изменения в законах, запрещающих отчуждение крестьянских владений, сразу оставят крестьян без земли, а в случае с движимым имуществом — без одежды. Еще один делегат съезда добавил, что, если даже кооперативные деятели договорятся между собой и убедят правительство в своей правоте, они все равно будут полностью зависеть от местной администрации при осуществлении ареста и конфискации крестьянского имущества, а представители властей от волостного старшины до губернатора откажутся принимать участие в деле, которое они считают аморальным. В результате секция отвергла предложение, внесенное вначале двумя либеральными инспекторами, минимальным большинством голосов (41 «за» и 44 «против»). Когда некоторые делегаты снова подняли данный вопрос на общем заседании съезда, большинство проголосовало за то, чтобы просить правительство позволить им активнее применять на практике обеспеченные ссуды, но при этом использовать в качестве залога «всякого рода хозяйственный инвентарь», а недвижимость оставить в покое[174].

Бытует мнение, что противниками столыпинской земельной реформы, и особенно частной собственности, были в основном социалисты и народники. Однако нельзя не учитывать целый ряд других лиц, которые не менее резко выступали против реформы отношений собственности, — в данном случае министров, правительственных чиновников и государственных агентов на местах, — а также всей сложности аргументов, пущенных в дело заинтересованными сторонами. Как заметил в 1913 г. экономист С.Д. Меркулов, среди сторонников того взгляда, что земля должна минимально затрагиваться системой ипотечного кредита, можно увидеть далеко не только народников, но и вполне объективных и осторожных в суждениях экономистов[175]. Как станет видно ниже в Главе 4, даже профессиональные агрономы и мелиораторы, принятые на работу центральной и местными властями (которых из-за их недоверчивого отношения к частной собственности можно было бы заподозрить в «народничестве»), раскололись по поводу данного вопроса и в спорах обнаружили удивительно сложные способы аргументации как за, так и против этих преобразований. И даже специалисты, нанятые именно для осуществления государственной земельной реформы, открыто заявляли, что индивидуализация явно «неосуществима» и «фактически невозможна».

Центральным предметом спора было политическое и социальное значение собственности; в сопутствующих дискуссиях о кредите основным был вопрос, какой образ социального устройства будет поддержан правительственными расходами и усилиями кредитной системы. Из-за отсутствия реформы отношений собственности ссуды для крестьян и капиталы для сельского хозяйства должны были вылиться во взаимодействие двух культур: одна обеспечивает приток денег и неослабный надзор сверху, а другая неустанно поглощает деньги посредством специфических крестьянских институтов и практик. Альтернативой этому было доведение соучастия крестьянства в частнособственнических отношениях до логического завершения путем разрешения ипотечного кредитования и залога недвижимости (с предоставлением государству исключительного права оформить эту систему по своему усмотрению), что, по крайней мере, побудило бы крестьян к участию в новом социально-экономическом устройстве общества.

Нет сомнения в том, что защитники такой реформы понимали собственность скорее как форму прямого воздействия на «отсталых» землепашцев, чем как нейтральное средство или символ окончательного освобождения и независимости крестьянства[176]. Характерно, что реформаторы, как правило, призывали дать крестьянам право «личной», а не «частной» собственности, подразумевая под этим нечто явно меньшее, чем полную гражданскую и юридическую самодостаточность и устойчивость крестьянства[177]. Новый активный слой общества должен был ограничиться узким кругом тех, кто имел достаточно собственности, чтобы ею рисковать, — понятно, что большинство населения в эту социальную группу не попадало. Вполне можно признать правомерность возражения о том, что такая система привела бы к обнищанию и бесправию огромного числа крестьян, вместо того чтобы обеспечивать всеобщее повышение благосостояния и включение крестьян в общегражданскую жизнь. Но главный аргумент, который нередко избирали современники в своем отрицании крестьянского залога недвижимости, — а именно он смог объединить носителей разнообразных политических взглядов, — был иным. Он гласил, что крестьяне недостаточно зрелы для того, чтобы им можно было доверить их собственную землю и вообще средства к существованию; они не готовы жить и действовать по правилам, которые применимы к другим сословиям, и нуждаются в неусыпном надзоре государственных учреждений и некрестьянской по своему составу администрации. Впрочем, многие из сторонников этой точки зрения (например, Коковцов) поддерживали частную собственность как абстрактную идею, но постоянно противились крестьянской частной собственности, демонстрируя тем самым сословную ментальность. Именно такой подход, вопреки многим практическим соображениям, стал к 1910 г. господствующим в аграрной политике, хотя дебаты на высшем уровне по всему спектру вопросов о собственности продолжались еще несколько лет. Доказательства этого могут быть найдены не только в результатах министерских споров, но и в истории взаимодействия Кривошеина с земским дворянством.

3. Укрепление кастовости: земское дворянство, аграрная политика и кооперативы

В лице дворян-землевладельцев, которые преобладали в земских собраниях и управах, Столыпин и Кривошеин столкнулись с концепцией государственного порядка и управления, сильно отличавшейся от их собственной. Традиционные дворянские установки обладали удивительной живучестью и продолжали существовать даже в ходе и после революции 1905–1907 гг. Они исходили из одного необходимого условия — оставить крестьян и дворян в различных обособленных сословиях, причем крестьяне будут находиться под благодетельным внешним управлением и, если и будут приниматься в привилегированное общество собственников, то только очень избирательно и в минимальной степени. Конечно, дворяне-землевладельцы были потрясены массовыми крестьянскими выступлениями и ответили на них панической распродажей своих имений и активным вытеснением левых либералов из земских собраний и управ (в которых те ранее преобладали). Оппозиционно настроенных земцев заменили на «аполитичных» представителей местного дворянства, не склонных цепляться к властям по каждому поводу, и дополнили эту меру массовыми увольнениями представителей «третьего элемента» из земств[178]. Как и многие правительственные чиновники, дворяне — гласные земств отреклись от общины как от воплощения крестьянской обособленности крестьянства. Однако это новое поколение земских гласных и членов управ, которые выставляли себя деловыми, прагматичными людьми, аккуратными исполнителями своих административных обязанностей, — именно поэтому едва ли могло благосклонно принимать радикальные перемены. Предложения Столыпина и Кривошеина были для них откровенным радикализмом; чего стоили только перспективы слияния дворян-землевладельцев и крестьян-собственников в одну социальную категорию, стирание сословных различий и расширение избирательных прав! Все это, безусловно, угрожало дворянскому преобладанию в политической системе империи. В этом смысле «новые земские люди» были возмущены ущемлением консервативных начал и занимались скорее их восстановлением, чем поддержкой реформ Столыпина. Когда земские собрания после ряда противоборств с Кривошеиным в 1910 г. согласились выступить в роли распорядителей аграрной политики правительства на местах, они посчитали, что кооперативы должны стать учреждениями альтернативными только общине, а не всей сословной системе. Это означало, что крестьяне должны управляться коллективно, находясь в обособленных учреждениях — кооперативах, которые, в свою очередь, станут альтернативой индивидуализации.

Земские собрания начали воспринимать кооперативы в качестве альтернативы обособленной крестьянской общине уже приблизительно с 1900 г. Пермское земство первым пересмотрело их роль с этой конкретной точки зрения. После провала кооперативных программ в 1880-х и начале 1890-х гг., Пермская губернская земская управа стала широко экспериментировать с оказанием помощи отдельным хозяйствам, используя свой персонал для выявления, оценки имущества и постоянной работы с индивидуальными заемщиками. Уже через год управа вынуждена была оставить эту практику, так как земских служащих было слишком мало, чтобы следить за судьбой каждой ссуды и заемщика; к тому же они могли работать лишь с весьма небольшим числом хозяйств одновременно. Поскольку в помощи нуждались «все крестьяне», в 1900 г. управа вернулась к практике насаждения кооперативов, пояснив, что новые кооперативные учреждения будут совсем не похожи на те, что обанкротились ранее. Старые ссудо-сберегательные товарищества, как значилось в докладе управы Пермскому земскому собранию, являлись «почти точными копиями» немецких ассоциаций, основывающихся на принципах самопомощи и самодеятельности, причем с такими размерами паевых взносов, которые мало кто из русских крестьян был в состоянии внести. Было бы совершенно неразумно насаждать подобные принципы в России, так как это «встретит непреодолимые препятствия в низком культурном уровне населения, в его темноте и безграмотности». Кооперативы в России могут «с успехом вести свои операции только при деятельном участии интеллигенции, при неослабном контроле с ее стороны». Положение 1895 г. предусматривало создание кредитных товариществ без долевого участия членов и давало земствам право наблюдать и инспектировать их деятельность при кредитовании даже на незначительные суммы. К началу 1900-х гг. земства также достаточно изменились, ибо смогли нанять сравнительно большое количество агрономов, которых можно было использовать как своих агентов на местах. Что касается общины, то она, по утверждению управы, «находится в процессе стремительного распада» вследствие воздействия рынка и «капитализма» и уже не сможет больше разлагать кооперативные принципы так единодушно, как это было в прежние годы[179]. Собрание согласилось с этими доводами и стало производить ежегодные ассигнования по 10 тыс. руб., которые агрономы распределяли в виде ссуд среди членов новых кредитных товариществ[180].

Пермская губернская земская управа увязала эту перестройку кооперативов (из учреждений крестьянской самопомощи в учреждения, финансируемые и контролируемые земскими служащими) с широкой кампанией, проводимой посредством земских собраний, за расширение административных прав земств до волостного уровня. В докладе «О мелкой земской единице» Пермская губернская управа объясняла, что отсутствие всесословной администрации на уровнях ниже уездного всегда мешало земской работе, так что «основной недостаток современного земства — чрезвычайно слабая связь его с местным населением, с массою земских плательщиков». При отсутствии волостного земского управления можно лишь только учреждать небольшие местные «союзы», которые будут сводить вместе крестьян и земских агентов, и это вскоре сделает кооперативы «исполнительными органами земств»[181]. Земское собрание выразило сожаление, что новые товарищества ограничивают крестьянскую «самодеятельность» и «самопомощь», но постановило поддержать их как «суррогат» волостных земств и реальную альтернативу общине. Кооперативы были признаны справедливыми учреждениями, поскольку они объединяли группы крестьян, а не отдельных подозрительных личностей; это были всесословные учреждения, которые, в отличие от общины, допускали к заведованию своими делами и некрестьян; финансируя их, земство могло рассчитывать ввести в состав кооперативных правлений своих агрономов. В этом смысле эти новые учреждения должны были функционировать на волостном уровне как «исполнительные органы» земств[182].

Этот пример нашел последователей. Год спустя Вологодское губернское земское собрание, сославшись на прецедент, созданный в Пермской губернии, а также на новые ассигнования для маслодельных артелей, предоставляемые центральной властью, постановило, что Вологодская губернская земская управа должна уделить особое внимание организации кооперативных артелей под непосредственным руководством губернского земства[183]. Подобные же аргументы прозвучали и на Первом русском агрономическом съезде в Москве в 1901 г., где присутствовало 350 представителей земских собраний и агрономов из числа земских служащих. В большинстве своем они голосовали за то, чтобы сделать именно кооперативы (а не «умирающую общину») центральным объектом и главной целью агрономических программ. Кооперативы, правда, по-прежнему оставались альтернативой единоличнику; Г.Н. Костромитинов объяснил это так: «вся задача агронома перейдет тогда от общения с отдельными лицами к общению с целой организацией. Кроме мелких земских единиц, это может быть достигнуто через сельскохозяйственные общества, кредитные товарищества и т. п.» Кооператив, как утверждал представитель Вятского земства А.А. Новиков, «представляет особую мелкую единицу, являясь органом земства, и оно сделало много для проведения в жизнь земских начинаний»[184].

Таким образом, к 1906 г., когда правительство отказалось от общины в качестве фундамента социально-экономической организации крестьянства, многие земские собрания были уже согласны с этим решением и воспринимали кооперативы как альтернативные общине учреждения[185]. Но отказ от общины не означал априорного принятия столыпинской земельной реформы, поскольку многие земцы долгое время воспринимали кооперативы как реальную альтернативу крестьянину-единоличнику и продолжали так думать и после 1906 г. Принципиальной чертой земских программ вплоть до указанного периода было то, что кооперативы использовались земством для управления крестьянами; члены кооперативов несли за взятые ими ссуды коллективную ответственность именно как крестьяне, члены сословия, а не как отдельные собственники.

Данные различия стали очевидны, когда Столыпин и Кривошеин призвали земства выступить в роли местных учреждений по реализации земельной реформы и прививанию индивидуализма крестьянам. Земельная реформа 1906 г. требовала грамотных профессионалов; особенно необходимы были специализированные кадры, обосновавшиеся в местных учреждениях и знакомые с местными условиями. Столыпин вначале попробовал поэкспериментировать, используя для этих целей губернаторов и земских начальников, но в результате произошел лишь общественный скандал: персонал был крайне малочислен и неквалифицирован; местная администрация оказалась принуждена выполнять данные ей сверху указания, периодически грубо вторгаясь в жизнь подведомственных ей населенных пунктов по вопросам, в которых сама мало что смыслила. Критики утверждали, что это давало местным властям полную возможность проявлять деспотизм вместо того, чтобы воспитывать и просвещать население. Местные землеустроительные комиссии тем временем продолжали постепенно появляться (до 1911 г. они уже существовали во всех губерниях Европейской России); они состояли в большой степени из государственных служащих, назначенных туда ex officio, а не по уровню компетентности, и были явно недоукомплектованы из-за нехватки землемеров, агрономов и мелиораторов[186].

Реальной альтернативой им были земства, которые имели опыт работы в местных условиях, хотя и не располагали в достаточной мере деньгами и персоналом. Чиновники ГУЗиЗ были уверены, что дворяне-землевладельцы, преобладавшие в земствах, примут земельную реформу: в конце концов, аграрная политика с 1906 г. была нацелена как раз на то, чтобы спасти дворянство от экономического вымирания. Столыпин выдвинул на первый план реформу крестьянской собственности и агрикультурную интенсификацию как альтернативу конфискации и насильственному перераспределению дворянских помещичьих земель. (Конфискация была предложена некоторыми государственными деятелями, рассчитывавшими с ее помощью серьезно ослабить крестьянское движение в 1905–1906 гг.) Реформаторы были также уверены, что новые консервативные земские гласные, в отличие от своих предшественников 1905 г., будут более надежными партнерами, а земские собрания будут оперативно переизбирать управы, которые, по их мнению, зайдут слишком далеко в оппозиционности правительству и смогут спровоцировать катастрофу[187].

В 1908–1910 гг. Столыпин и Кривошеин периодически рассылали по земским собраниям циркуляры с призывом финансировать правительственные программы агрономической помощи крестьянам, приказывая немедленно поставить данный вопрос на обсуждение. ГУЗиЗ покрывало половину оклада любому агроному, нанятому земской управой, а также половину стоимости необходимого оборудования, скота и инвентаря при условии, что все субсидии будут преследовать основную цель — индивидуализацию крестьянского хозяйства. В формальных запросах и на неформальных консультациях чиновники ГУЗиЗ призывали земские собрания активнее обсуждать правительственные предложения и официально утверждать их как часть общей программы под названием «Агрономическая помощь при землеустройстве»[188].

Рассмотрев ответы на свои циркуляры за 1908 и 1909 гг., сотрудники ГУЗиЗ выразили в последовавшем отчете сожаление по поводу того, что «не все земства» обратились к принципиальному вопросу об индивидуализации — «очевидно», потому, что собирались ответить на этот вопрос позже. Фактически ответы были получены от более чем 100 уездных и губернских земских собраний, из которых только девять запросили субсидии для развития индивидуальных хозяйств как таковых. Остальные послания содержали сотни запросов на субсидии, которые помогут «всему населению», — например, на зернохранилища и элеваторы, инвентарь и машинное оборудование; конечно, субсидии требовались и кооперативам, чтобы легче управлять земскими программами в целом[189]. Многие земские собрания искали финансовую поддержку для найма агрономического персонала, но при этом настаивали, что будут использовать его в своих собственных программах по содействию крестьянам в повышении общей агрикультуры хозяйствования, а не для организации выделения новых земельных участков, отрубов или хуторов. Некоторые земства даже выступили (правда, косвенным образом) против самого духа индивидуализации: ведь они были обязаны помогать максимальному числу крестьянских хозяйств в пределах своей юрисдикции, а правительство просило их уделить значительное количество времени и ресурсов тем немногим хозяйствам, которые были столь удачливы и богаты, что смогли выделиться из общины. Другие земства поддержали идею индивидуализации, но даже они настаивали на том, что земство должно иметь свободу в решении принципиального вопроса о том, насколько целесообразно поддерживать индивидуальные хозяйства в каждом конкретном случае[190].

В Харьковской губернии, где к тому времени одна треть крестьянских хозяйств уже располагала земельными участками на правах индивидуального владения, местное земство отказалось делить крестьян на собственников и общинников. Подобная практика представлялась ему несовместимой с известным тезисом, что «земство призвано обслуживать интересы всей массы населения и не может оказывать исключительного предпочтения сравнительно небольшой его части», она напрямую вредит интересам господствующих общинных форм хозяйствования. Конечно, губернское земское собрание согласилось с тем, что община не должна искусственно поддерживаться, но при этом решило обойти ее посредством кооперативов и помогать всем крестьянам, независимо от того, на общинных или частных землях они работают. Херсонское и Ека-теринославское земства (оба с большим процентом подворного владения), так же как и Нижегородское и Калужское (с преимущественно общинным крестьянским землевладением), отклонили правительственные предложения по тем же мотивам. Костромское земство, работавшее в Центральном промышленном районе, поддержало правительственную политику лишь символически, ассигновав на реформу всего 1 тыс. руб.; и только Курское земство, принадлежавшее к Центрально-черноземному району, сделало это более основательно, выделив 100 тыс. руб.[191]

Земские собрания, официально получившие правительственные субсидии в 1909 г., стали использовать их в 1910 г. для собственных программ, никак не связанных с индивидуализацией крестьянского хозяйствования: они распределяли орудия и инвентарь среди общинников или в кооперативах без различия общинного или частного характера собственности членов; строили элеваторы и склады, доступные для пользования всем крестьянам данного района; нанимали агрономов для наблюдения за реализацией всех сельскохозяйственных программ, а не исключительно для нужд индивидуальных хозяйств. В январе 1910 г. Кривошеин сделал публичный выговор этим земствам за неисполнение правительственных распоряжений. ГУЗиЗ отнюдь не выступало против общей поддержки сельского хозяйства: «Наоборот, ведомство считает своею главнейшей задачей попечение о сельском хозяйстве в широком смысле и намерено и впредь неуклонно стремиться к развитию агрономических мероприятий в интересах всего населения». Тем не менее Кривошеин снова повторил, что создание и поддержка хозяйств фермерского типа являются главной и неотложной задачей правительства[192].

Несмотря на правительственные предупреждения, Совещание представителей земских касс мелкого кредита Харьковской губернии открыто постановило объединить все мелиоративные кредиты в фондах касс и распределить их среди кооперативов, а не среди единоличных хозяйств[193]. Стремясь подчеркнуть приоритет индивидуализации и заставить земства выполнять данные им указания, ГУЗиЗ объявило, что оно намерено созвать два областных сельскохозяйственных совещания в Харькове и Саратове, большинство делегатов которых будут составлять земские гласные-дворяне. Основной вопрос, который поднимался на совещаниях, касался того, как земства должны использовать правительственные субсидии для поддержки хуторян и вообще выделенцев из общины. Предполагалось, что земства станут выдвигать свои программы для наиболее эффективного достижения этой цели[194].

Оба совещания отказались обсуждать проблемы землеустройства и крестьянской индивидуализации даже тогда, когда им нужно было отвечать на конкретные вопросы, послужившие причиной их созыва, а в некоторых случаях они прямо оспорили целесообразность обсуждения этих проблем. Харьковское совещание постановило, что агрикультурная помощь должна направляться индивидуальным и общинным хозяйствам в равной степени, а единоличным хозяйствам — только при условии, что данное земство посчитает это нужным. Саратовское совещание приняло решение, в котором говорилось, что цель земских программ — равная помощь индивидуальным и общинным хозяйствам. По вопросу о том, как земства планируют обеспечивать единоличников агрономической помощью, Саратовское совещание вынесло резолюцию, что «обособление агрономической помощи единоличным собственникам от общей агрономической организации представляется также нецелесообразным и на практике невозможным», поскольку помощь индивидуальным хозяйствам потребует слишком много ресурсов и облагодетельствует слишком мало крестьян; вместо этого поддержка должна оказываться организациям, занимающимся агрономическими мероприятиями на местах, — в основном мелким сельскохозяйственным обществам и другим кооперативным учреждениям. Харьковское совещание ответило на тот же вопрос, что новое оборудование и инвентарь, поступающие от правительства и земств, должны направляться не единоличным хозяйствам, а кооперативам, объединяющим жителей данной местности независимо от форм имущественного владения. То же совещание было далеко от того, чтобы использовать земских агрономов для осуществления земельной реформы на местах, и постановило по этому поводу: «Агроном обязан оказывать всяческое содействие учреждению кооперативных учреждений: сельскохозяйственных, кредитных, потребительных и т. п. и принимать посильное участие в их работе»[195].

Некоторые возражения земств на предложения ГУЗиЗ касались недостатка полномочий и финансирования, но гораздо важнее были серьезные разногласия обеих сторон в понимании базовой категории преобразований: самого крестьянства. Планы ГУЗиЗ исходили из различий и разграничений между видами крестьянских хозяйств и из существования (или потенциально возможного существования) таких крестьян, которые будут действовать как индивидуальные хозяева и к которым соответствующим образом можно будет относиться. Во всяком случае, предполагалось, что некоторые крестьяне могут повести себя не так, как инертное большинство, и выделиться из огромного и обособленного сословия, если им предоставить нужную законодательную базу и соответствующие стимулы. Земские же собрания упорно оперировали такими понятиями, как «масса», «все население», «все крестьяне» или просто «крестьянство». Их предложения по поводу кооперативов указывали на иной подход к пониманию сути крестьянского управления: учреждения, обслуживающие землепашцев, должны находиться под постоянным внешним наблюдением некрестьян, хотя эти наблюдатели лишь изредка могут становиться их членами. Это была концепция крестьянства и практика управления им, которые почти не изменились с 1905 г.

В апреле 1910 г., четыре месяца спустя после объявления выговора ряду земских собраний за неправильное использование субсидий и перед лицом только что сплотившейся и поддержанной Министерством финансов оппозиции гласных этих собраний, Кривошеин вынужден был разослать новый циркуляр, разъясняющий, что от земств не требуется вкладывать правительственные субсидии исключительно в индивидуализацию крестьянских хозяйств. Хотя он и повторил в очередной раз, что постановления ГУЗиЗ, требующие от земств тратить определенные суммы на нужды хуторян или будущих хуторян, остаются в силе, но добавил к этому еще один аспект, о котором даже не упоминалось четырьмя месяцами ранее. Земства не должны интерпретировать спущенные сверху положения «слишком прямолинейно», ибо «требовать… расходования отпускаемых средств исключительно на помощь одним хуторянам… по самому существу дела совершенно невозможно». На этот раз выговор получили уже губернаторы, которые позволили себе вмешиваться в процесс распределения земствами денежных средств, — было официально подтверждено, что каждое земство вправе само определять типы сельскохозяйственной помощи. Успехи землеустройства теперь определялись не числом единоличных хозяйств, которые земства смогли создать, а качеством работы местного самоуправления в принципе, независимо от того, что это была за работа[196].

Другими словами, политика правительства изменилась, но об этом не было объявлено во всеуслышание. Признания этого факта правительство избегало, продолжая заверять, что стратегия кабинета с 1906 г. постоянна и последовательна. С 1911 г. правительство стало настаивать на том, что субсидии для земств должны быть использованы «в районе землеустройства» или «близко к району землеустройства», но теперь это были уже не жесткие указания: земство могло получать субсидии до тех пор, пока в данной местности работает землеустроительная комиссия (а к 1911 г. они работали уже во всех губерниях); причем правительство не требовало от земств непременно заниматься земельной реформой самостоятельно либо совместно с землеустроительной комиссией[197]. С этого времени бюрократы игнорировали противоречия, которые характеризовали развитие реформы на ранних этапах, и стали вопреки фактам подчеркивать, что «соответствующие кредиты передавались земствам, причем с их стороны не требовалось специальных ассигнований на агрономическую помощь единоличным владельцам…». Напротив, ГУЗиЗ якобы всегда предоставляло земствам «самим производить отбор тех мероприятий, которые с местной точки зрения казались наиболее важными»[198]. Бюрократы также утверждали, что земства одобрили правительственную политику на двух областных сельскохозяйственных совещаниях в Саратове и Харькове, — хотя, как мы видели, эти совещания не упустили случая категорически отвергнуть любые связи между земскими программами, правительственными субсидиями и земельной реформой[199].

Некоторые суммы, направленные из центра в распоряжение земств, правительство считало необходимым использовать исключительно в деле индивидуализации крестьян, но даже в этих случаях земства задействовали эти средства в других программах. Агрономы, которые руководили данными программами, по должности были в курсе многих из обсуждаемых проблем. Один из них, проанализировав сельскохозяйственный бюджет, заключил; то, что правительство в своих годовых отчетах называет «затратами на земельную реформу» или «землеустройством», есть всего лишь бухгалтерская видимость, так как земства направляют деньги на агрикультурные мероприятия общего характера[200]. Некий автор в агрономическом журнале отметил, что дворянские земства, «несмотря на все отрицательные явления в их развитии, в послеосвободительную эпоху, все же удержались от окончательного слияния с курсом, намеченным 9 ноября 1906 г.». Другой автор обратил внимание на то, что даже самые реакционные земские собрания и земские деятели отрицают любые различия между формами собственности: независимо от своих политических взглядов, земские деятели соглашаются принять субсидии на проведение земельной реформы и, «получая таким образом новый прилив денежных средств… быстро фактически сливают средства на специальные агрономические мероприятия по землеустройству с общими средствами на агрономическую помощь местному населению вообще». В других случаях субсидии, полученные для найма землеустроителей, использовались для найма агрономов широкого профиля, не уделявших должного внимания земельной реформе как таковой. В лучшем случае, отмечал еще один агроном, земства помогали единоличникам «походя», рассматривая это как часть помощи крестьянам вообще[201].

Помимо этих субсидий, ГУЗиЗ также препоручило свои программы земельной реформы четырнадцати земствам и возвестило об их согласии участвовать в них как о гарантии успеха аграрной реформы. Один из агрономов докладывал, что даже в этих случаях земства «оказывают агрономическую помощь всему населению, без различия форм владения землей». Действительно, формальное согласие содержало некоторые оговорки, гласившие, что помощь в районах землеустройства означает помощь «всему населению» без различия способов хозяйствования и форм землевладения. Автор публикации в профессиональном агрономическом журнале выразил удивление, что подобные меры продолжают называться «землеустройством»[202].

Если целый ряд губернских земств открыто отказался сосредоточиться на крестьянской индивидуализации, то Пермское земство представляло собой интересное исключение: оно попыталось выполнить приоритетные для правительства задачи, но в конце концов прекратило эксперимент как невыполнимый. Надо сказать, что именно эта губерния имела возможность уделить максимально возможное внимание каждому отдельному крестьянскому хозяйству. Здесь работало более 150 агрономов: Пермское земство тратило больше средств, чем любое другое, на поддержку их деятельности и соответственно имело больше агрономов на определенное количество крестьянского населения, чем любая другая губерния. Все выделяемые на нужды крестьян денежные средства объединялись и распределялись через одну из самых густых кооперативных сетей в империи[203]. Это произвело впечатление на чиновников ГУЗиЗ, и в 1912 г. Управление прислало в Пермскую губернскую земскую управу своего агента для описания местной практики работы с государственными субсидиями. Некоторые из этих сумм предназначались исключительно для помощи индивидуальным хозяевам. Поскольку кооперативы были массовыми организациями и не делали особых различий между индивидуальными хозяевами и общинниками, каждое товарищество могло руководствоваться разнообразными соображениями, не имеющими ничего общего с основной целью проводимых мероприятий. Однако ГУЗиЗ настаивало, что эти средства должны быть направлены непосредственно на нужды индивидуальных хозяйств фермерского типа. Губернское земство согласилось попытаться выполнить это предписание и приказало уездным земствам искать индивидуальных заемщиков[204]. Менее чем через год Екатеринославское уездное земство доложило, что земских агрономов буквально завалили ходатайствами о предоставлении ссуд, у них не было ни времени, ни возможности внимательно изучить каждое заявление, так что пришлось выдавать ссуды только на основе данных, предоставленных волостной и общинной администрацией. А это автоматически создало ситуацию, исходя из многолетнего земского опыта, неприемлемую. Далее доклад трактовал смысл правительственной политики с точностью до наоборот, ставил ее логику с ног на голову: если земство не может использовать кооперативы, единственным выходом остается использовать общину. В таких условиях якобы более целесообразно давать ссуды только коллективным заемщикам и использовать кооперативы, которые будут получать ссуды только на основании коллективной ответственности всех их членов. Губернская управа посоветовала уездным управам распределять денежные ссуды по кооперативам и игнорировать предписания закона. Этот порядок действий не был легальным, противоречил духу и букве правительственной программы, но правительство получило (и использовало) возможность даже такое распределение субсидий записать в актив мероприятий по индивидуализации крестьян[205].

4. «Ветхие мехи и новое вино»: сельскохозяйственный бюджет в 1905–1914 гг

Ежегодный бюджет ГУЗиЗ вырос с 37 млн. руб. в 1906 г. до 146 млн. руб. в 1914 г., причем с 1911 г. он стал превышать суммы, выделявшиеся на те же цели до 1905 г. Это были сравнительно небольшие ассигнования, составлявшие менее 4 % государственного бюджета, особенно если учесть то, что ГУЗиЗ ожидало гораздо большего. Тем не менее по сравнению с недавними ассигнованиями на крестьянские сельскохозяйственные нужды это были беспрецедентные суммы, а это говорит о том, что объединенное и постоянно растущее давление Столыпина и Кривошеина заставило Министерство финансов пойти на уступки. Из всех министерств, департаментов и управлений бюджет ГУЗиЗ вырос за эти годы в наибольшей степени[206].

Однако увеличение финансирования не должно рассматриваться как однозначный факт, не требующий комментариев[207]. Современники справедливо отмечали, что денежные суммы могут иметь различное значение в зависимости от того, как они были потрачены, и чего предполагалось с их помощью добиться; об этом они и спорили на протяжении четырех лет с момента объявления о начале земельной реформы. Большинство затрат действительно было мало связано с аграрной реформой 1906 г. как таковой. Костяк тогдашней столыпинской программы составляли личная земельная собственность и консолидация общества на этой основе. Но при этом подавляющее большинство отпущенных ГУЗиЗ средств (до 80 % бюджета Управления ежегодно в 1911–1914 гг.) было направлено на программы, явно отличные от нового «землеустройства» и запущенные до 1906 г.: переселение в Сибирь и Среднюю Азию, лесопосадки, общую агрономию и улучшение землепользования путем распространения среди крестьян нового инвентаря и агротехнических приемов. Наибольшее увеличение отпускаемых средств после 1910 г можно отметить у Департамента земледелия — отдела ГУЗиЗ, отвечавшего за агротехнические улучшения, агрономическое образование и наем соответствующего персонала. Его бюджет более чем удвоился в течение одного года — с 7,5 млн. руб. в 1910 г. до 16,9 млн. в 1911 г. — и достиг 35 млн. в 1914 г. (что составило около 25 % всего бюджета ГУЗиЗ). При этом землеустройство как таковое находилось в ведении Департамента государственных земельных имуществ. Его приходные статьи в абсолютных цифрах не росли, а его доля в общем бюджете ГУЗиЗ упала с 21 % в 1912 г. до 18 % в 1914 г. Что касается непосредственных расходов на ссуды и пособия хуторянам и фермерам, шедшие через землеустроительные комитеты и комиссии, то они составили сумму не более чем в 34 млн. руб. за весь период активного реформаторства с 1907 по 1913 г.[208]

В целом можно сказать, что значение термина «землеустройство» постоянно расширялось, стремясь вобрать в себя все меры по увеличению производительности крестьянского хозяйствования, и вне зависимости от форм собственности на землю[209]. Программа «Агрономическая помощь при землеустройстве» была быстро и тихо изъята из ведения Департамента государственных земельных имуществ и передана в Департамент земледелия[210]. В мае 1910 г. правительство выступило с новой редакцией определения термина «земельные улучшения», который до этого времени был связан исключительно с индивидуализацией крестьянского хозяйства, но теперь стал включать сельскохозяйственные товарищества и масломолочные артели, которые формально не имели отношения к земельной реформе[211].

К 1911 г. земства все же были привлечены к участию в аграрной политике, но ценой этого для реформаторов из правительства оказалась утрата основного смысла земельной реформы: земства заранее объявили, что они не будут оказывать помощь исключительно хуторянам и не собираются заниматься преимущественно индивидуализацией крестьянских хозяйств. Несмотря на это, Департамент земледелия направил земствам 1/3 своего годового бюджета (что составило в 1914 г. около 10 млн. руб.), тогда как другие департаменты и отделы ГУЗиЗ выделяли средства исключительно по принципу ad hoc. Эти деньги стали для земств весомым стимулом к расширению их собственных ассигнований. В 1908 г. все губернские и уездные земства империи ассигновали на «экономические нужды» (почти все из них были нуждами сельского хозяйства) 5,4 млн. руб., а в 1913 г. — более 16 млн. руб. Увеличение расходов на сельское хозяйство поглотило всего 6 % земских бюджетов, но это было резкое и существенное увеличение по сравнению с прошлыми годами[212].

Конечно, можно сказать, что передача властных полномочий земствам и смягчение условий получения ассигнований отражали преднамеренную гибкость политической линии и тем самым успех реформаторов (или желание создать условия для перемен, не определяя суть этих последних[213]). Но думать так — значит игнорировать аргумент Кривошеина, который изначально настаивал на том, что помощь единоличным хозяйствам должна стать первоочередной задачей аграрной политики. Правда, к 1910 г. он вынужден был официально отбросить это условие, но тем не менее продолжал стоять на своем в частном порядке. И действительно, ряд бесспорных свидетельств наводит на мысль, что реформаторы восприняли перемены в правительственном курсе как поражение. Ф.В. Шлиппе, занимавший в те годы различные посты в ГУЗиЗ, горько жаловался, что правительство утеряло последовательность своей политики, что земства испортили и переиначили все реформаторские начинания, хотя им платили именно за их осуществление. В качестве инспектора сельского хозяйства Московской губернии в 1906–1912 гг. он сам был вынужден вступать «в борьбу» с земским персоналом, который протестовал против индивидуализации, «саботировал» его работу и предоставлял минимум отчетности по местным земским программам. Уже находясь в должности директора Департамента земледелия (с 1912 г.), он писал: «По ознакомлении с новой работой я укрепился в убеждении, которое создалось уже в Москве, что сельское хозяйство идет само по себе, а Министерство [ГУЗиЗ. — Я.К.] само по себе. Не было такой органической связи, которая обеспечивала бы содействие Министерства со всеми отраслями на местах. Инспектора сельского хозяйства висели как-то в воздухе, дела у них было очевидно немного… Департамент земледелия раздавал согласно сметы миллионы рублей земствам и сельскохозяйственным обществам, но в этом не было системы»[214].

5. Собственность, кредит и смысл кооперативной политики в 1911–1914 гг

Итак, стали очевидны: отказ от частной собственности как основополагающего принципа государственной политики, очевидная смысловая корректировка того, что ранее называлось «землеустройством», замалчивание немалой разницы в истолковании сути реформ между земствами и правительством, а также неприкрытое использование правительственных ассигнований земскими управами на посторонние нужды. Все это означало, что многое из того, что правительство считало земельной реформой, на самом деле никак не было связано с частной собственностью или консолидацией общества. Это было отступление от той политики, которую Кривошеин четко сформулировал не далее как в январе 1910 г. — и по крайней мере один раз правительство само призналось в этом в докладе о землеустройстве, опубликованном в 1914 г. Доклад объяснял, что ГУЗиЗ вначале хотело направить весь объем средств на помощь новым единоличным хозяйствам, каждой малой экономической единице. Но «этот бесспорно правильный замысел почти нигде не получил хотя сколько-нибудь заметного осуществления. Индивидуальная помощь хуторским и отрубным владениям неизменно оставалась теоретически сознанной истиной и не продвигалась в жизнь прежде всего по той причине, что при индивидуальной помощи пришлось бы сосредоточить работу на весьма ограниченном числе хозяйств». Автор доклада отметил и серьезные оговорки со стороны земств, которые иногда соглашались работать с еще имевшимися индивидуальными хозяевами, но предпочитали общие программы для крестьянских «масс». Кроме того, земские агрономы самоустранялись от участия в проведении земельной реформы, опасаясь, что она приведет к расслоению деревни, превратит немалую часть крестьянства в изгоев и заставит опасно рисковать «доверием населения», которого агрономы с таким трудом старались добиться[215].

В докладе указывалось, что в свете данных проблем ГУЗиЗ согласилось принять «смешанные» программы, объединяющие индивидуальную и массовую агрономическую помощь. В качестве примера «массовых» мероприятий можно указать на финансирование правительством складов, элеваторов и пунктов зерноочистки, принадлежащих кооперативам. «Индивидуальный» аспект правительственной программы на самом деле представлял собою противоречие: правительство и не могло продемонстрировать, что его денежные средства направляются на поддержку индивидуальных хозяев, да и не настаивало на этом, но в программе отмечалось, что единоличники ведут более интенсивное хозяйство и больше других нуждаются в новой технике, рабочем инвентаре, агрономических приемах и соответственно в кредитах, которые распределяются через кооперативы. Следовательно, как утверждал автор доклада, от единоличников больше, чем от других групп, следовало ожидать обращения к государственным фондам. Повсюду в России основное внимание индивидуальных хозяйств уделяется производству продукции внутри самих товариществ, а местные власти направляют непосредственные усилия на организацию частных собственников в различных типах кооперативов.

Прямые свидетельства взаимоотношений между индивидуальными хозяйствами и кооперативами были сомнительны. Тот же доклад ссылался на опыт Могилевской губернии, где в сельскохозяйственных кооперативах преобладали крестьяне с подворным и отрубным землевладением, а не держатели общинных наделов[216]. Однако читателям следовало бы учитывать высокую вероятность того, что в любых крестьянских учреждениях данной губернии индивидуальные хозяйства составят значительный процент, так как подворное владение здесь преобладало задолго до начала столыпинской земельной реформы. Другая попытка объединить индивидуализацию и кооперативное движение была связана с мелиоративными товариществами, учредить которые ГУЗиЗ предложило Государственной Думе в 1910 г. Это были товарищества для земледельцев, для которых желательные отдельные усовершенствования требовали участия в данном процессе более чем одного хозяйства (например, ирригация, дорожное строительство и незначительные земельные переделы). Чиновники утверждали, что данный вид кооперативов сможет привлечь крестьян, которые уже продемонстрировали «известную сознательность» в отношении свободы распоряжения земельной собственностью. Это означало, что крестьяне присоединятся к новым товариществам как хозяева, видящие в частной собственности достойную уважения ценность, и на этой основе уступят некоторые из своих прав коллективу. В действительности эти утверждения были лишь риторическими, поскольку предлагаемый правительством закон о мелиорации не требовал, чтобы члены такого кооператива непременно являлись частными земельными собственниками: они вполне могли быть и общинниками[217].

Возможно, наиболее символичным проявлением отхода от установки на индивидуализацию стало финансирование коллективного сельского хозяйства. В 1910 г. Комитет по землеустроительным делам одобрил положения, по которым товарищества могли покупать землю, используя для этого государственные ссуды, а их члены — обрабатывать эту землю, совместно используя имеющийся рабочий инвентарь[218]. Вместо того чтобы дробить землю на мелкие участки, как это обычно делали крестьяне Европейской России, инициаторы новых форм хозяйствования планировали сформировать «семейно-трудовые группы», чтобы «вести хозяйство коллективным трудом нескольких дворов». Эта «коллективная обработка земли» позволяла крестьянам возделывать крупные земельные участки, что было более рационально и эффективно. Когда местный агрономический персонал поднял этот вопрос на своих съездах и собраниях, а также в специализированных журналах, коллективное хозяйствование стало изображаться в качестве реальной альтернативы индивидуализации и частной собственности[219].

Таким образом, кооперативы стали главной составляющей аграрной политики в период после 1910 г. В сущности, любое правительственное учреждение, которое занималось делами крестьянского хозяйства, использовало их в качестве посредников и охотно финансировало; в результате все виды кооперативных учреждений стали чаще и чаще упоминаться в официальной периодической и монографической литературе. Совсем не случайно значительный рост кооперативного движения произошел именно после 1910 г.: он последовал за существенным притоком финансирования от ГУЗиЗ, Министерства финансов и земств. Как указывалось в отчете ГУЗиЗ, 1911 год стоит особняком «в истории наших сельскохозяйственных товариществ»: почти половина из существовавших в январе 1912 г. на территории Европейской России кооперативов появились в течение предыдущего года (229 из 512), а из 1361 действовавших в январе 1914 г. почти 80 % было основано в период с 1910 г. Еще 1800 артелей было основано в Западной Сибири к 1914 г., причем большинство из них постоянно получали ссуды от государства и контролировались государственными инструкторами[220].

Министерство финансов увеличило финансирование кредитных кооперативов с 1910 г. Общая сумма ссудных капиталов, направленных через Государственный банк кооперативам, составила 21 млн. руб. в 1909 г. и 150 млн. руб. в 1914 г.[221] Число товариществ за тот же период почти утроилось. В общей сложности, в январе 1910 г. существовало около 3600 кредитных товариществ, а в январе 1914 г. — уже 9500, 95 % из которых успели получить ссуды от Государственного банка[222]. (Зато рост числа ссудо-сберегательных товариществ, которые не получали государственных займов, был сравнительно малозаметен.) Министерство финансов также увеличило выплаты земствам, чтобы помочь им курировать и финансировать кредитные кооперативы через земские кассы. Из 232 губернских и уездных земских касс, существовавших к концу 1914 г., 2/3 были открыты за период с 1911 г., и все они получили субсидии Государственного банка на общую сумму более 14 млн. руб. Те земства, которые не открывали касс, чаще всего финансировали кооперативы непосредственно через земские управы[223].

Однако простой рост числа кооперативов и сумм их кредитования не означал ничего особенного для современников; гораздо важнее было то, для каких целей эти организации были предназначены и какую концепцию социально-экономической организации они собой представляли. Реформаторы призывали к широкому использованию ипотечного кредитования в кооперативах с целью воплотить в жизнь новое понимание крестьянства как потенциально зрелой части общества, способной вскоре присоединиться к не-крестьянам в виде группы собственников. Но к 1910 г. правительство и земства уже финансировали систему, для которой вопрос о собственности был иррелевантен. Проще говоря, залог недвижимости в существовавших кооперативах любого типа был незаконен. Каждый раз, когда одна часть правительства издавала какие-либо положения, содержащие хотя бы намек на разрешение залога крестьянских земель, другая часть кабинета во главе с Министерством финансов, не привлекая излишнего внимания к данным законоположениям, выпускала особые правила, которые их отменяли. Так произошло и в 1906 г., когда Указ от 15 ноября о залоге надельных земель был тут же снабжен правилами от 29 ноября и 11 декабря того же года, запрещавшими кооперативам закладывать какую бы то ни было крестьянскую землю. Когда Государственная Дума в июле 1912 г. приняла закон, который вроде бы допускал определенную возможность залога таких земель, Министерство финансов тут же недвусмысленно исключило из залога все имущество, составлявшее «необходимую» принадлежность крестьянского хозяйства. Сюда входили надельная земля (будь то выделенная или общинная), весь инвентарь, необходимый для производства и существования, а также большая часть вненадельных земель[224]. У реформаторов было достаточно аргументов в пользу взаимосвязи между земельной реформой и деятельностью кооперативов. Однако итог дебатов 1906–1910 гг. не позволял ни правительству, ни любому другому организатору кооперативов требовать залога недвижимости для крестьян[225]. Чтобы ни у кого не оставалось сомнений, в 1915 г. Сенат, высшая судебная инстанция империи после царя, подтвердил принцип неотчуждаемости крестьянских земель для всех без исключения кредитных учреждений[226].

Подобный исход спора означал, что правительство усиленно вкладывало деньги в концепцию финансово-экономической организации, которая в самих своих основах осталась переформированной. То же самое можно сказать и о другой значительной кредитной операции с участием крестьян, а именно о продаже земли через Крестьянский банк. Реформаторы с 1906 г. утверждали, что количественный рост крестьянского землевладения — не выход из положения; корень проблемы состоял в том, смогут ли крестьяне владеть землей на правах частной собственности и рисковать ею в закладных операциях со всеми вытекающими отсюда социальными и политическими последствиями. Крестьянский банк за период 1906–1915 гг. осуществил продажу земли на общую сумму около 1 млрд, руб., но эта недвижимость не могла быть использована ни в каких иных кредитных операциях. Множество инструкций приводили к тому, что даже Крестьянскому банку было чрезвычайно затруднительно возвращать просроченные ссуды или конфисковывать заложенное имущество у должников. Случаи аукционных распродаж Крестьянским банком десятков тысяч крестьянских земельных участков за долги предавались широкой огласке; однако за ними как ни в чем не бывало следовали оповещения о том, что лишь несколько сотен распродаж было доведено до логического конца: во всех остальных случаях крестьянам и представителям администрации удавалось прибегнуть к различным патерналистским механизмам, позволявшим несостоятельному должнику удержать за собой землю[227].

Что касается залога любых участков земли, находящихся в собственности крестьян, для получения ссуд на нужды мелиорации (что разрешалось Указом от 16 ноября 1906 г. и в законе, принятом III Думой в июле 1912 г.), то только правительство посредством Крестьянского банка могло практиковать подобные меры. Подобные операции с недвижимостью составляли до 4 % совокупной стоимости всех операций Крестьянского банка; ссуды, выданные под залог надельных земель, сами по себе составляли всего 1 % от всех ссуд, выданных с 1906 по 1915 г. (примерно 11 млн. руб.). Большинство из них досталось крестьянам-переселенцам, направлявшимся в Сибирь или Среднюю Азию, а не тем, что оставались в Европейской России[228]. Таким образом, как надельная земля, олицетворявшая собой самую суть проблемы, так и земля, приобретенная и находящаяся в личной собственности, оставались вне кредитной системы.

В целом созданная к 1914 г. кредитная система не была способна привести крестьян к кредитному рынку и связать их с более широкой (с точки зрения занятий или владения собственностью) категорией населения. Это была закрытая система, требовавшая специфических условий для своего развития, особых земель для залога и особых правил работы. Она имела мало общего с земельной реформой, задуманной в 1906 г., — поскольку изначально предполагала неотчуждаемость крестьянского имущества как отличительную черту принадлежности к сословию, — и таким образом являлась лишь новым изданием столь отличной от реформаторского замысла политики, сложившейся до 1906 г.

6. Аграрная политика — от интеграции к обособлению

Для Столыпина и Кривошеина кооперативы, обновленное землепользование и землевладение, а также увеличение государственных расходов на эти цели складывались в своего рода прообраз интегрированной системы, которая должна была быть бессословной по своей природе. Но их оппоненты были готовы согласиться только на систему всесословную — то есть такую, где правовые различия были скорее основой, а не целью или предметом правительственной политики. В этом смысле понятие «мобилизации» обманчиво как характеристика атмосферы споров того времени вокруг аграрного вопроса, ибо мобилизация отнюдь не занимала умы многих представителей бюрократии и дворянской аристократии: они скорее стремились конкретизировать и систематизировать понятие обособленности, хотя бы и посредством новых кооперативных учреждений[229]. Реформа местного управления и самоуправления, тогда же предложенная Столыпиным, предполагала, что волостное земство будет основано не на сословности, а на принципе частной собственности. Но и она была провалена все теми же представителями бюрократии и аристократии, во множестве заседавшими в консультативных и совещательных учреждениях при правительстве. Как и в спорах о формах собственности и кооперативах, чиновники и дворяне-землевладельцы отклонили основную идею о том, что крестьяне могут справиться со своими местными делами самостоятельно и не зависеть от образованной и богатой элиты общества. Они продолжали утверждать, что дворянство не может отдать один из последних исторических символов своего престижа и власти — право управлять местными делами[230]. Ни дворяне-землевладельцы, ни правительство не могли прийти к согласию по данному вопросу или проявить политическую волю и расширить сферу полномочий местных органов управления настолько, чтобы привлечь к работе крестьян — будь то политически через реформированное земство или социально-экономически посредством кооперативов. Вместо этого крестьянство стремились реорганизовывать в обособленных общинных и кооперативных учреждениях, при постоянном надзоре со стороны специально учрежденных, недосягаемых и всезнающих властей.

На финальной стадии дискуссии о земской реформе в Государственном совете в 1914 г. ее противники настаивали, что мелкая земская единица вообще не нужна, потому что ее административные функции способны выполнять и кооперативы: они позволят государству и земствам «управлять» населением без сращивания с ним. Их оппоненты возражали, что не только дворянство и чиновничество, засевшее в столицах, губернских и уездных центрах, центральных и местных судах, может управлять крестьянами в кооперативах, но и агрономы, нанятые специально для этих целей. Представитель Петербургского земства А.Д. Зиновьев утверждал, что кооперативы и представители земского «третьего элемента» «могут быть опасны, но только там, где за полным отсутствием органов для удовлетворения насущных потребностей царствует хаос». Создание волостного земства «является только поставленною в очень скромные рамки попыткою упорядочить то, что жизнь сама вводит вопреки узко отжившим формам. Нельзя отрицать того, что… уже повсеместно народились кооперативные организации… Вот где третий элемент может в отдельных случаях стать темною силою, силою опасною…». В.И. Гурко, ранее бывший товарищем министра внутренних дел, предупредил, что «чужаки», которых так боятся земства, уже контролируют местную жизнь. Возникает естественный вопрос: кто же будет контролировать кооперативы? «Да именно посторонний третий элемент… А у кого, господа, дело в руках, у того и влияние… Заметьте, господа, крайние левые партии уже поднимают иной лозунг. Они открыто говорят, что в настоящую минуту роль земства окончена, они указывают на те самые кооперации [явившиеся на смену земствам. — Я.К.]»[231].

Защищавшие эти положения были правы, утверждая, что профессиональный персонал на местах несет с собой подрывную политическую программу. Профессионалы громогласно заявляли, что их подготовка дает им компетентность, а их наниматели имеют только власть; при этом разночинное социальное происхождение предоставляет им некоторую социально-политическую легитимность, о которой другие появляющиеся в деревне не-крестьяне могут только мечтать. Но «демократизм» этих верительных грамот был несколько умерен утверждениями тех же профессионалов, что они руководствуются научными знаниями там, где крестьяне опираются лишь на опыт. Это была мощная смесь из легитимности, власти и чувства миссии, которая побуждала с новой силой заявлять свое право на крестьян, — или, говоря словами ведущего агронома-теоретика своего времени А.В. Чаянова, на «умы и души» «темной людской массы»[232].