Каникулы с дядюшкой Рафаэлем

ЧТО БЫЛО ДАЛЬШЕ

Отец возился с геликоном недолго. Попробовал он сыграть на нём «Детвянских жандармов», но у него ничего не вышло. Тогда он разочарованно положил инструмент на постель.

— Пустое занятие, — сказал он, прихлопнув за собой дверь, и вышел во двор.

Вскоре он вернулся рассерженный ещё больше прежнего.

— Послушай, — сказал он, — и ты думаешь, что теперь целыми днями дудеть будешь?

— Как — дудеть?

— Не валяй дурака! Или ты думаешь, что тебя целыми днями слушать станут?

— Я буду играть потихоньку.

— Как ты будешь играть потихоньку, если от этого весь дом дрожит?

— Дядя Загрушка велел мне учиться, — защищался я.

— Дядя Загрушка? А кто он такой, чтобы тебе приказывать? Кто тебя кормит? Дядя Загрушка?

— Он капельмейстер.

— Дядя Загрушка может дома распоряжаться. Ясно? Ты уроки учить не будешь — из школы ко мне придут, а не к дяде Загрушке!

— А я буду учить, и никто ни к кому не придёт.

— Так ты же их не учишь.

— Учу.

— Знаю я тебя.

В школе-то мои дела шли не блестяще. В дневнике то и дело появлялись двойки, а иной раз и колы выскакивали. Иногда только тройки, а про пятёрки и говорить нечего — они и взаправду всего разика два попадались.

— Слушай, — сказал отец теперь уже совершенно серьёзно, — трубу ты отнесёшь в комнату и, пока не будет у тебя пятёрок, не думай к геликону прикасаться.

— Круглые пятёрки?

— Понятно, только круглые.

— И до тех пор трубить нельзя?

— До тех пор ни-ни!

Я подошёл к инструменту, погладил его.

— Я сказал: геликон мы унесём в комнату и будем ждать отличных отметок.

— А если мне не поставят?

— Не поставят — значит, не заслуживаешь.

Отец подошёл к кровати, неумело взял инструмент и унёс из кухни.

Я пошёл за ним.

— Папочка!

— Что?

— Хоть бы на минутку вы мне его оставили.

— Что ещё тебе?

— Ну, поиграть.

— Уроки выучил?

— Я выучу.

— Не выучил? Садись за стол и учи! В твои годы мне отец велосипед пообещал. Сперва, когда у меня будут хорошие отметки, потом, когда я в саду землю вскопаю… Всегда какое-нибудь «потом» находилось. И отметки были приличные, и сад я вскопал, дров из лесу натаскал, и забор починил, а велосипеда и посейчас не вижу.

— А я трубу получу?

— Как бы не так!

Тут вошла мама.

— Ты только погляди, что он принёс! — Отец показал на инструмент.

— Что это такое? — спросила мама.

— Геликон, — ответил отец.

— Зачем он нам? — опять спросила мама.

— Зачем геликон? Это та самая труба, на которой играл Кемёнешев парень.

— Ру́до?

— Он самый.

— А что он на ней больше не играет?

— Как же он может играть? Ведь он теперь в Остра́ве.

— А-а, ты имеешь в виду того Кемёнешева парня?

— Ну да. Он теперь в Остраве, и на трубе играть некому.

— Так ведь он уже давно в Остраве.

— Давно.

— И сейчас вместо него никого нет?

— Должно быть, нет. А этот воображает, — отец обернулся ко мне, — что из-за этой трубы все должны с ума сойти.

— Ты ему принёс? — спросила мама.

— Сам притащил, — ответил отец.

— А где ты взял трубу? — спросила у меня мама.

— У дяди Загрушки.

— У Загрушки, — повторил отец.

— У Загрушки? — переспросила мама. — А почему же он тебе отдал?

— Чтобы я учился на ней играть.

— А тебе что, больше учиться нечему? Пресвятый боже! — воскликнула мама, всплеснув руками.