Бабрак Арганд

Зеленая западня

Когда Джура переходил границу, было темно, дул холодный, колючий ветер. Усталый и бледный, он медленно, но упорно шел к лагерям. Иногда оборачивался, и сердце сжималось — да, примерно с полгода добраться туда будет невозможно. Он наделал там дел, взорвал два моста, как и было приказано. Он не знал, хорошо это или плохо. Но ему сказали, что выполнить приказ вождя партии, — значит сделать доброе дело, и аллах всемогущий и всемилостивый зачтет ему это. Если же он погибнет, перед ним распахнутся ворота рая, потому что он принял смерть за правое дело. Вспомнив это, Джура успокоился и зашагал быстрее, но через некоторое время его вновь одолели сомнения. Нет, все же это грех, ведь он взорвал два моста, по которым ходили люди, и сам он, и его брат. Люди не простят, значит, и боги не простят.

На душе у Джуры вновь стало муторно, и он пошел мед леннее.

Больше года он ничего не знал о своей семье. Часто думал о жене, представлял ее себе похорошевшей, располневшей, смеющейся. Когда они уходили за границу, ему сказали:

— О родных не беспокойся. Пусть сердце твое будет легким, как пух! Наш вождь обо всем позаботится. Твоя Мазари будет хранительницей святого Корана, когда вернешься, она тебя святой науке будет учить.

Джура подумал: «Я тоже мог бы хранить Коран… Даже совестно как-то, я — неграмотный, она — хранительница Корана! Вернусь, пойду к вождю, скажу: спасибо, вы позаботились о моей семье, кормили-поили, жена хранила Коран, а теперь сделайте меня хранителем Корана!»

Перед ним снова встал образ Мазари — еще привлекательной женщины. С большими глазами, длинными мягкими волосами и маленькой родинкой на подбородке.

Огни лагеря, казавшиеся издали тусклыми и редкими, по мере того, как Джура приближался, становились все ярче.

Похолодало. Джура поплотнее укутался в накидку, до самых глаз.

Вскоре его окликнули:

— Эй, брат! Куда ты в такую темень! Остановись!

Джура струсил было, но поняв, что стрелять в него не собираются, сказал едва слышно:

— Я устал, братья, сил нет… Домой иду, к жене и детишкам.

Караульный взял его под руку, улыбнулся:

— Сейчас забудешь про усталость. Лагерь близко, за этим холмом. Люди тут хорошие, отдохнешь на славу. Главное — не робей! Иди…

— Ладно, — сказал Джура, но ничего не понял.

Не успел он войти в лагерь, как откуда-то из темноты до него донесся хриплый женский голос.

— Эй, парень! Иди сюда!

Джура остановился. Ему показалось, что рядом с женщиной стоит мужчина.

— Он из моджахедов?[Моджахед — борец за веру.] — насмешливо спросила женщина.

— Из моджахедов… — ответил мужчина. — Ну-ка, возьмись за него, ублажи, как вождя, знаешь ведь, а?

И они расхохотались.

Джура все понял. Он пошел на голос, сжал локоть женщины.

— С тобой?! — сказал он. — Нет, не пойду! Грех это! И не стыдно?!

— Стыдно?! — рассмеялась женщина, пахнув на Джуру винным перегаром. — Какой же стыд, когда в брюхе пусто? Ничего в этом нет плохого, — сам предводитель так говорит, и все моджахеды — божье дело, понял? И нечего меня учить, — она вдруг всхлипнула. — Пошли, что зря время терять…

Джура не выдержал, схватил женщину за горло, крикнул:

— Заткнись, дура! Как ты смеешь про моджахедов…

Мужчина молча наблюдал за ними. Джура толкнул женщину к свету, чадра слетела, и он с ужасом увидел знакомые черты лица и маленькую родинку на подбородке.

— Мазари, — только и смог прошептать Джура, почувствовав слабость в ногах и головокружение. «Ах предводитель, ах негодяй!»


Перевод с дари Д. Рюрикова

Мать Тавуса

Все шло к концу. С самого утра жители с оружием в руках отбивались от банды Ашрафа, и силы их были на исходе. Патронов в ящиках почти не осталось, а горки стреляных гильз росли. Издали их можно было принять за гроздья «хусайни»[«Хусайни» — сорт сладкого винограда «дамские пальчики».], а небольшую глинобитную крепость[стеной с небольшой башней из необожженного кирпича.] — за маленький затухающий вулкан: из пяти узких бойниц башни все реже поднимались тонкие короткие струйки порохового дыма.

За бойницами, в пропотевших холщовых рубашках навыпуск, опустившись на колено, стреляли четверо мужчин. В одном ряду с ними, закатав рукава, стояла пожилая женщина. Подавшись назад от резкого короткого удара приклада, она взглянула на автомат и прислонила его к стене.

— Все! Нечем больше стрелять, — тихо сказала она и как-то беспомощно посмотрела на горку стреляных гильз.

Рядом, не обращая внимания на свою растрепавшуюся чалму, короткими меткими очередями стрелял мужчина с рыжеватой от хны бородой.

Вдруг он схватился за шею и припал к стене, только и успев крикнуть:

— Тавус! — Но тут тело его обмякло, и, невольно потянувшись к горке гильз, он с такой силой сжал в кулаке раскаленную горсть железа, что побелели запястья.

— Ашур, тебя ранило? — всплеснула руками женщина и, не дождавшись ответа, бросилась к мужу. Наскоро перевязав рану, она схватила его автомат.

— Убийцы! Бандиты! — исступленно повторяла она после каждого выстрела.

Чуть поодаль стоял сосед. Туго подпоясавшись грязным шарфом, он методично, как опытный охотник, бил по наседавшим бандитам.

— Эй, мамаша, брось оружие! — взглянув на женщину, крикнул он.

— Пусть стреляет! — вступился за мать Тавус. — Люди Ашрафа уже на подходе… Бей их, мать, бей!

— Черт бы вас побрал! — возбужденно дрожа, выругался мужчина и показал на ящики: — Посмотри, а потом говори: «Бей их, бей!» Скоро всех нас живьем загребут! А тогда что? Что скажут люди? Хороши партийцы! Вчетвером и дня не продержались!

«Неужели конец? — пронеслось в голове матери, и она невольно отодвинула автомат. — Нет, не бывать этому!» По телу поползли мурашки. Женщина тяжело опустилась на землю и своими подслеповатыми глазами тупо уставилась на гильзы. На какой-то миг ей показалось, будто это не гильзы, а обрубки пальцев, и будто башня из серой стала бурой. От крови защитников крепости, от крови односельчан, от собственной крови…

«Не допущу, не позволю!» — промелькнуло в голове и, легко вскочив на ноги, мать заспешила к лестнице.

Бесшумно спустившись в темный как глубокий колодец двор, она взглянула на сбившихся в кучку, притихших от страха детей, на мечущихся в панике женщин и стариков, на беспорядочно толпившихся у ворот людей помоложе. Как с силой брошенный в воду камень, она, рассекая толпу, подскочила к воротам, запертым толстым бруском крепкого апельсинового дерева.

— Ты куда?.. — раздались возбужденные голоса. — Назад!.. Совсем спятила!.. Убьют ведь!

Но мать не слышала. В голове молотом стучало: деревня, люди, Тавус.

— Сумасшедшая! Ты куда? — схватил ее за руку какой-то старик.

— За помощью!

— Дорога перекрыта, мы окружены!

— Я выберусь, меня не заметят.

— Кто может нам сейчас помочь? Почта вон где, ты и до завтра не доберешься!

— Пойду… добегу… позову, — исступленно твердила женщина.

— Пока доберешься, всю деревню захватят. А так, может, хоть живой останешься.

— Не нужна мне такая жизнь! Пусти, все равно пойду! — яростно крикнула она и высвободила руку.

— А ведь она правду говорит, правду, — раздались голоса.

Увидев, как стремительно мать выскочила из крепости, Тавус хотел ее остановить, но посмотрел на почти пустые ящики и только подумал: куда же это она?

— Побежала за помощью! — словно угадав мысли сына, прошептал Ашур и грустно посмотрел на Тавуса.


* * *

Стрельба почти прекратилась: нечем было заряжать оружие. Но бой продолжался. Без огня, без пороха, без дыма. Ашраф и его люди пытались проломить ворота, но их яростные удары по крепким бревнам были все равно что удары кулаками по граниту.

— Делайте-ка лестницы! — после некоторых безуспешных попыток ворваться в крепость крикнул Ашраф. На его заросшем и искаженном ненавистью лице злобно сверкали глаза. — Всех перережем, и через час заберем их зерно. Живо, живо!

Наскоро соорудив лестницы, бандиты бросились к стенам и стали забрасывать на них толстые веревки с железными скобами.

По приказу отца Тавуса жители разобрали сарай, где хранилась солома, и стали бросать в бандитов кирпичами. Главное, не позволить им забраться на стены, — эта мысль никому не давала покоя. Время словно откатилось назад, в глубокое средневековье, к праще, камням.


* * *

Солнце уже клонилось к закату, а женщина все шла и шла, оставляя за собой неровные следы усталых ног. Добравшись до дороги, она в изнеможении опустилась на обочину…

Она успела — и очень быстро возвратилась в сопровождении двух «газиков» и боевой машины. Она сидела рядом с голубоглазым светловолосым водителем; натруженные руки крепко сжимали поручень, сверкавшие гневом глаза впились в степь. На ухабах машину подбрасывало, но женщина сидела словно влитая, лишь иногда показывая дорогу.

Мать не знала языка солдата за рулем, но как могла, старалась рассказать о своей деревне, об односельчанах, о Тавусе, о банде Ашрафа…

— Душманы… Напали… Помогите! — твердила она, указывая вперед, жестами объясняла, что патроны кончились, что люди в опасности.

Не доезжая до деревни, машина остановилась. Командир приказал спешиться, и люди в защитной одежде заспешили к крепости.

Мать низко поклонилась командиру и поцеловала его. Ей лучше было бы остаться, но она не выдержала и, проклиная бандитов, бросилась вслед за солдатами. Бежала она недолго, вскоре остановилась и присела возле ручья, чтобы отдышаться и успокоиться.

Увидев из башни мать, Тавус ее окликнул, но голос утонул в звуках выстрелов. Он подумал, что мать хочет наблюдать за разгромом банды, потому и села у ручья.

— Она привела подмогу… Мы спасены! — Из уст в уста передавалось в крепости. — Ай да женщина!… Отдам, пожалуй, свою Зайнаб ей в невестки! Мать Тавуса все может!..


* * *

Снова завязался бой. Сквозь автоматные очереди и сухой треск пулеметов Ашрафа отчетливо слышалось урчание боевой машины, открывшей огонь по банде.

Через полчаса все кончилось. Холодеющие пальцы бандитов замерли на спусковых крючках.

Тавус осторожно открыл ворота. Женщины, дети и старики стремительно выбежали из крепости. Тавус бросился к матери.

— Мама! Скорей! Все в порядке! Нет больше Ашрафа и его банды.

Но мать продолжала сидеть, устремив свои подслеповатые глаза на крепость, на ее бледных губах играла улыбка. В уголках рта запеклась кровь. Тавус опустился на колени:

— Злодеи! Бандиты!

Мать не шевелилась.


Перевод с дари М. Конаровского

Он не был предателем

— Эй вы! — крикнул Салим-хан, — слышали новость?

— Нет! Откуда же?

— Заткнись, оборванец! Не слышал?! Сам-то небось спишь и видишь, как бы дать деру?

— Нет, что ты?! Ей-богу! Откуда нам знать. Третью ночь мотаемся как неприкаянные. Кто скажет? Ты — дело другое! Ты командир.

Главарь бросил поводья: человек тридцать всадников его окружили.

— Что случилось, Салим? — поправив автомат на плече, нетерпеливо спросил Насрулла. — Где-нибудь наших ухлопали?

Главарь соскочил с седла, к лошади сразу бросились двое, взяв ее под уздцы. Спешились и остальные. На лицах отразилось волнение: по опыту знали, что-то стряслось, иначе зачем было останавливаться в таком неудобном месте?

— Слишком много развелось предателей, — сказал Салим-хан и с недоброй усмешкой повернулся к Насрулле. — И нашим и вашим!

Насрулла ухмыльнулся. Здоровенный детина с длинными, взлохмаченными патлами, яростно взмахнув «стингером», выскочил вперед и завизжал:

— Чего медлить, Салим? Убить его, да и дело с концом! Скажи, кто, и я положу перед тобой его голову!

— Поостерегись, Салим-хан! — подал голос тщедушный парень. — Хорошенько подумай, стоит ли зря проливать кровь?!

Не ожидая такого оборота, Салим-хан прикусил нижнюю губу и, теребя бороду, злобно взглянул на парня:

— С тех пор, как среди нас объявились трусы…

— Хватит тебе! — перебил Насрулла. — Прости мальчишку, глупый он, ничего не смыслит!.. Говорил я, что нечего связываться с этими школярами! Зачем они нам? А ты свое: люди, мол, люди нужны. Вот и получил! Заварил кашу, теперь и расхлебывай!

— Голову с плеч! Где предатель? — не унимался детина.

Стоявшие поближе к Салим-хану приходили все в большее возбуждение и ярость; те, кто был подальше, сомневались, переминаясь с ноги на ногу.

— Правоверные! Братья! — Салим-хан резко подался вперед и оглядел толпу. Все застыли в ожидании, невольно отпрянув назад от неожиданности.

— Братья! — откашлявшись, продолжал Салим-хан. — Я скажу вам такое, что вы ушам своим не поверите. Брат Хаджи Карима, — он перешел на крик, — в ополченцах состоит!

Головы и бороды разом, словно по команде, повернулись к Хаджи Кариму.

— Голову с плеч предателю! — снова заорал патлатый.

— О-п-о-л-ч-е-н-е-ц! Боец р-е-в-о-л-ю-ц-и-и! — Зловеще протянул Салим-хан и загоготал. Вслед за ним расхохотался Насрулла, а потом и остальные. Рассмеялся и Хаджи Карим. Только натянуто, напряженно. Чтобы быть, как все.

— Ну и дела! — трясся от хохота Насрулла. — Один брат — борец за веру, а другой, значит, — за революцию?!

Салим-хан взглянул на короткую, тронутую сединой бороду Хаджи Карима. Смеется, гад, думает, ничего особенного не произошло — главарь так рассвирепел, что разрядил в воздух почти всю обойму своего автомата.

Смех резко оборвался. Все подались назад, а школяр спрятался за спинами, чтобы ненароком не попасться на глаза Салим-хану. Когда же тот снова выстрелил, воцарилась мертвая тишина. Все ждали, что будет дальше.

— Проклятый предатель! — грохотал Салим-хан. Побелевший как полотно Хаджи Карим молчал: он хорошо знал, попробуй возразить и твоя песня спета.

— Подонки!.. В ополченцы пошли!.. С властями якшаются!.. Деревню им отдали, помощь от них получают!..

Толпа зашевелилась, кое-кто зашептал «чур меня, чур меня!», а патлатый снова завопил:

— Предатели! Резать их! Давить! Всех до единого!

— Заткнись! — прикрикнул на него Салим-хан, — Проучить их надо! Пусть узнают, что не зря меня прозвали Черным Салимом… Хаджи пойдет! Будет за старшего! Испытаем его на веру и верность, а? — снова загоготал Салим-хан и живот его заходил ходуном. — Все, что надо, возьмешь у Насруллы.

Салим-хан влез на лошадь и оглядел каждого бандита с ног до головы.

— Прихвати заодно и школяра, да еще тех троих, — он ткнул пальцем в мявшихся в сторонке крестьян и пришпорил коня.

Хаджи Карим остался один на один с разъяренной толпой. Заросшие лица, всклокоченные, нестриженые волосы, немытые зловонные бороды. Посыпались злобные выкрики, издевки.

— Вранье, Шир Голь настоящий борец! — твердо стоял на своем Хаджи Карим. — Он вырос в моем доме и уж кто-кто, а я его знаю!.. Никогда не отступит перед подлецами.

— Хаджи! — перебил его патлатый. Салим-хан считал его своим заместителем «по политике». — Тебя-то мы знаем, ты человек честный! А вот Шир Голь оказался предателем, и таких надо кончать!

Хаджи Карим еще больше побледнел. Услышь он это от кого-нибудь другого, и в другое время, быстро сумел бы заткнуть ему глотку. Но теперь…

Вечерело. Молчаливая степь гнала вперед шестерых вооруженных всадников. Пришпоривая лошадей, они направлялись в сторону едва заметных точек, которые с каждой минутой становились все крупнее. Копыта сухо постукивали по выжженной солнцем земле, и монотонные звуки далеко разносил вечерний ветер. Хаджи держался впереди.

Сгущались сумерки, деревня была уже недалеко. Со стороны казалось, будто Хаджи забыл о приказе и о том, чего хочет от него Салим-хан. Он вообще как будто забыл обо всем на свете и, поторапливая лошадь, бесшабашно, с веселым посвистом постукивал каблуками по ее крутым бокам. Наконец-то в первый раз за целых три месяца он снова увидит свой дом! Жену, детей, братьев, односельчан. Они ведь ждут его! Представил, как навстречу выбегает жена, а из-за ее спины гурьбой высыпают ребятишки. Сердце радостно забилось. Веселый и гордый как настоящий герой Хаджи соскакивает с коня, обнимает Шир Голя, целует сыновей. С женой пока не здоровается; хочется, конечно, и ее расцеловать и прижать к груди, Но это потом: давно взял за правило не разговаривать с женщинами при людях. Не дело это! Возвращаясь после отлучки, прежде всего направлялся в мечеть, потом — к соседям, а уж после — домой. И сейчас все было точно так же, а дома, как всегда, ждал горячий зеленый чай в его любимых салатовых пиалах. «Пей же, пей! — говорит жена. — Возьми еще одну, устал ведь с дороги!» Хаджи протянул руку…

— Обе гранаты не бери, только одну, Салим-хан так сказал. Вторую я оставлю себе, — говорил бородатый, которого Салим-хан приставил следить за Хаджи.

Хаджи Карим вздрогнул, вспомнив, на какое страшное дело идет. Опять перед глазами встали домочадцы, и его прошиб пот. Пальцы с силой сжали гранату.

— Неужели мы и вправду на них нападем? — в голосе школяра слышался укор.

— Нет, не нападем, в гости пожалуем, болван! — оборвал его бородатый. Все замолчали. А впереди во мраке мерцали манящие путника слабые огни аула. Все ближе, ближе.

— Выждем здесь! — приказал Хаджи Карим. У школяра тревожно забилось сердце. «Чего ради нам на них нападать? — думал он. — И зачем мы как неприкаянные скрываемся в степи и горах?» Чем больше он думал, тем меньше понимал, зачем вообще его втянули во всю эту авантюру. Хотел бежать, но не решился. Боялся мести Салим-хана.

Привязали лошадей, подошли к аулу, залегли. В деревне все было по-прежнему, ничто не привлекало внимания Хаджи Карима.

— Аллах акбар! Аллах акбар!..[Бог велик!] — тем же протяжным голосом призывал мулла к вечерней молитве; все так же с керосиновыми лампами в руках потянулись к мечети односельчане. Хаджи мельком взглянул на школяра.

— Смотри-ка, все там, а мы… — быстро зашептал тот, но сильный удар прикладом оборвал его на полуслове.

— Заткнись, подзаборник! — прорычал бородатый.

Хаджи резко повернулся в его сторону. Крестьяне насторожились, и что-то, еще не до конца осознанное, становилось все яснее, все определенней в их головах.

Односельчане стали расходиться по домам. Был среди них и Шир Голь.

— Вон он! — бородатый толкнул локтем Хаджи Карима, потянулся к ружью, и только было Хаджи успел схватить его за руку, как в проулке появился парень лет восемнадцати. Наваб, сын парикмахера Хабибуллы, даже в темноте узнал его Хаджи Карим. Быстрым шагом юноша направился к Шир Голю и что-то ему сказал. Тот остановился, огляделся по сторонам и быстро ответил. Потом каждый пошел в свою сторону.

Хаджи приказал оставаться в укрытии.

— Как так? Их же надо застать врасплох! — возразил бородатый.

— Рано еще!

Из-за глинобитного дувала, напротив которого они залегли, вышел мальчик, что-то пряча под одеждой.

Сердце Хаджи Карима бешено заколотилось. Сын! Хотелось крикнуть: «Голь Ахмад! Иди сюда! Я, твой отец, вернулся! Через целых три месяца!»

— Глянь-ка, Хаджи! — прервал его мысли бородатый. — Он что-то тащит! — и вскинул ружье.

В глазах у Хаджи потемнело, и, стремительно повернувшись, он всем телом навалился на прицеленное в сына ружье.

— Кто из нас старший, болван, я или ты?

— Хаджи у нас за старшего! — поддержал его школяр. От нервного возбуждения его бил озноб и мелко стучали зубы. Трое других разлеглись на земле. Им было все безразлично.

Минут через пятнадцать аул затих, огни погасли и все погрузилось в ночь. Хаджи с ужасом подумал, что ведь этот аул может превратиться в заброшенное кладбище, где некому даже будет оплакивать покойников. Он не сводил глаз с дувала своего дома; сердце сжалось, захотелось отшвырнуть ружье, бросить всех — и школяра, и бородатого и кинуться к жене, к Голь Ахмаду, к соседям. Но как? В его-то положении! В горле запершило, и Хаджи откашлялся.

— Ты что, спятил?! Хочешь, чтобы нас накрыли, да?

— Если еще раз из твоей поганой глотки вылетит хоть слово, язык вырву! — вышел из себя Хаджи Карим, и так нахмурился, что на лбу пролегли глубокие морщины.

Бородатый притих. Трое приподнялись с земли, пытаясь уловить, чем закончится спор.

Вдруг где-то рядом раздались слабые щелчки. Хаджи понял: в автомат вгоняют рожок с обоймой. Он отполз чуть назад.

— Надо быть начеку! — опять вставил бородатый.

— Сказал тебе Хаджи, что рано еще, — вмешался школяр. — Он ведь у нас главный. — Крестьяне захихикали.

— Все в порядке! — произнес Хаджи и растянулся на земле. — Ложитесь и держите ружья наготове… — он не успел договорить, ощутив резкое жжение в животе.

— Предатель! Прав был Салим! — бородатый второй раз с силой всадил нож и резко повернул рукоятку.

— Грязная тварь! — охнул от боли Хаджи, застонал и обеими руками схватился за рану.

— На помощь! Он убил Хаджи Карима! — крикнул школяр и вдруг, резко повернувшись, навел на бородатого ружье. — Только пошевелись, убью!

— Ах, и ты туда же, предатель? — с ненавистью зашипел тот и, отшвырнув нож, покосился на крестьян.

— Что будем делать? — спросил один.

— Теперь я главный! — быстро заговорил бородатый. — Дома спалить, деревню — вырезать! Чтоб неповадно было! Быстро за мной! — И резко вскочил на ноги.

Школяр растерялся. Вслед за бородатым начали лениво подниматься крестьяне, но едва они сделали несколько шагов, как чей-то голос заставил их снова залечь.

— Эй вы! Прихвостни контрреволюции, вы окружены!

Бородатый яростно пнул Хаджи Карима носком ботинка.

— Что делать? — опять замялись крестьяне.

— Сейчас проверим! — и бородатый дважды выстрелил на голос. Расколов темноту, над их головами прогремели ответные выстрелы.

— Кто сдастся, гарантируем жизнь! Сопротивление бесполезно. Аул вооружен.

Хаджи прислушался и узнал по голосу уполномоченного отдела обороны уездного комитета. «Зачем он здесь?!» — подумал Хаджи и сжался в комок от невыносимой боли. К нему подбежал школяр и чалмой перевязал рану.

— Подонок! — шипел бородатый. — Заманил нас в ловушку… Погоди, выберусь отсюда, рассчитаемся!.. — Но свист пуль над головой заставил его снова залечь.

— Чего драться? Мы окружены! — сказал школяр.

— Даю вам три минуты. Не сложите оружия, пеняйте на себя!

Хаджи Карим с трудом поднял голову, хотел что-то крикнуть, но не смог.

— И впрямь окружены, — прошептал бородатый. — Надо смываться… За мной! — и он на ощупь попытался выбраться из укрытия.

— Бросай оружие! — раздалась команда.

— Сдаемся, сдаемся! — громко крикнул школяр и отшвырнул ружье. Крестьяне последовали его примеру.

Пленных отвели в аул. Всем, кроме Хаджи Карима, который был совсем плох, потерял много крови и с трудом говорил, надели наручники. Хаджи перевязали, положили на чарпайи[Чарпайи — деревянный топчан с плетеной серединой.], унесли в дом, а приклад его ружья на глазах у всех разбили. В своем родном ауле стал Хаджи совсем чужим. Теперь в глазах односельчан он был предателем. Предателем, поднявшим руку на свой аул, на свой дом, на женщин и детей!

Захваченных бандитов было приказано доставить в штаб. Крестьяне побелели от страха, а бородатый в отчаянии схватился за голову. Когда же всех стали уводить, побагровевший от волнения школяр закричал:

— Хаджи не виноват! Нет на нем вины!

— Во… ворот… разо… разорви! — с трудом шевеля дрожащими губами, прошептал Хаджи и снова умолк. Шир Голю показалось, что от потери крови брат бредит.

— Что ты? О чем? — наклонившись к Хаджи, спросил он.

— Ворот… разорви! — простонал Хаджи.

Ширь Голь разорвал воротник и нащупал запрятанный в складках ткани сложенный вчетверо листок. Все бросились, чтобы посмотреть. Шир Голь медленно развернул листок и стал читать:

— «В партийный комитет уезда! Три месяца подряд нас таскают по степи и прячут в горах. Они силой увели нас, и все это время мы хотели лишь одного — вернуться домой. Но банда Черного Салима нам угрожает. Мы решили их уничтожить. Нас несколько человек, оружия нет, но мы все же решились. Помогите нам. Мы не предатели родины и революции…»

Шир Голь свернул листок. В глазах стояли слезы.

— Он ведь стал командиром отряда защиты революции! — прошептал Шир Голь.

Губы Хаджи Карима тронула слабая улыбка.

— Я не предатель!

Шир Голь бросился к брату, но тот был уже мертв.


Перевод с дари М. Конаровского

Загрузка...