Касаясь пустоты: Черная Птица

Глава 17

Продовольствия хватало с запасом. Гидропонный сад разросся так, что пришлось подрезать бамбуковые стебли, чтобы они не лезли в вентиляционные решётки. Я посмотрел на тактическую схему — серый сектор по левому борту, помеченный как «ограниченная функциональность».

— ПРО починим на Араготе. — кивнула Каэла. — Там есть доки и люди, которые знают, что делают.

— Мы не планируем ни с кем воевать, — сказал я.

Каэла подняла на меня взгляд.

— Я тоже не планирую. Но предпочитаю, чтобы у корабля было своё мнение на этот счёт.

— Если кто-то захочет войны, — сказал я, — у нас есть торпеды и рейлган.

Каэла оторвалась от схемы и посмотрела на меня поверх проекции.

— Ты из него раньше стрелял? — спросила она. — На твоём корабле что-то очень не так с электроникой.

— Она работает.

— Работает — не значит надёжно. У тебя половина контуров живёт на честном слове. Конденсаторы рейлгана нестабильны, основной так вообще под замену. Я бы не ставила на этот корабль в затяжном бою.

— Давай считать, что ближайшие два месяца мы мирные путники.

Она свернула проекцию, поднялась из кресла и постучала костяшками по панели.

На планшетку пришло уведомление от искина. Найден криптографический ключ. Я не сразу понял, о чём речь. Потом вспомнил.

Планшет Блейка.

Я поставил его на перебор комбинаций. Запустил процесс и забыл. Он крутился фоном, как шум вентиляции — существовал, но не требовал внимания.

Я вылетел из командного центра.

—Я буду в своей каюте.

Я долго не решался открыть планшет. Это было не просто устройство. Это был фрагмент моей старой личности. И каждый раз, когда я узнавал часть своего прошлого обычно это не несло ничего хорошего. Экран открылся на главном меню. Лаконично. Без украшений. Файловая структура аккуратная, почти педантичная. Блейк любил порядок.

Первым открылся клиент связи. Логотип синдиката, разорванная орбита. Лаконичный интерфейс. Синдикат использовал собственную сеть схожую с DSN но независимую от земли.

Я пролистал переписку. Блейк работал с ними. Контракты, маршруты, передача данных, сопровождение грузов, кое-где — явно боевые столкновения, замаскированные под «логистическую поддержку». Синдикат платил хорошо, оставалось только гадать на что Блейк тратил переводы BTI с анонимных источников и почему мне в наследство досталось всего 120 тысяч. Наверное, было бы неплохо быть BTI миллиардером.

Последние сообщения были короткими.

«Где ты?»

«Подтверди статус.»

«Куда исчез?»

Дата два года назад.

Потом тишина.

Я закрыл клиент и на секунду прикрыл глаза. Чёрная Птица была не просто беглым фрегатом — она была инструментом, и не только для Земли. Я стал просматривать служебные документы ОПЗ и наткнулся на копию водительских прав штата Мэриленд. На фотографии мужчина был пожилым — я едва узнал собственные черты, полустёртые временем. Судя по дате рождения, в этом году мне исполнится сто семьдесят семь. Я очень бойкий старик. Я не чувствовал ни узнавания, ни возраста. Если он — это я, то, где его жизнь?

И если мне действительно столько лет, почему я ощущаю себя началом, а не продолжением?

У одной из папок было непримечательное служебное название. Фотографии. Сначала я не понял, что именно я вижу. Узнал лицо Алисы. Потом до меня дошло. Алиса была обнажена. Снимков было много, она была в разных позах, от скромной эротики, до откровенных ближних планов. Были там и видео, но я не рискнул их открывать.

Я почувствовал, как в груди что-то неприятно сжимается. Я знал, что сделал их сам, хоть и не помнил этого. Нет, я понимал, что между нами произошло, но после памятного разговора в командном центре мы старались этой темы не касаться.

На некоторых она выглядела испуганной. Глаза напряжённые, губы сжаты. На других просто отрешённой. Я почувствовал смущение. И одновременно — возбуждение.

Я отвёл взгляд. Потом снова посмотрел.

То, что Алиса почти сбежала с корабля на первой же станции, больше не казалось неожиданным. С моей стороны было бы наивно думать, что она могла испытывать ко мне что-то похожее на симпатию. Даже если когда-то так казалось.

Я выделил папку.

Наверное, правильно, что у неё теперь своя жизнь.

Без этого корабля.

Без меня.

Удалить.

Подтвердите удаление.

Я нажал отмену и закрыл интерфейс и медленно выдохнул.

— Вот почему я такой? — тихо сказал я вслух.

Я же должен быть машиной. Конструктом для пилотажа. Для космических боёв. Для расчёта траекторий и точности огня. Зачем мне чувствовать? Я мысленно сформировал запрос.

Тишина.

Я вспомнил. Я сам запретил моего внутреннему искину давать мне подсказки без прямого подтверждения. Я потянулся, мыслью в настройки.

— Разрешаю ответ, — повторил я.

Пауза.

Голос искина в моём разуме звучал ровным. Без интонаций. Без пауз, которые люди обычно используют, чтобы смягчить неприятную информацию.

— Дофаминовые цепи префронтальной коры оказались крайне полезными для обучения, импровизации и фокусировки на задачах.

Я ничего не понял.

—Объясни, подробно —мысленно приказал я.

Как, однако много информации в моей голове, нужно только задавать правильные вопросы.

— Изначальные конструкты под управлением искусственного интеллекта демонстрировали высокую вычислительную эффективность, но оставались поведенчески пассивными, — ответил искин. На экране возникла трёхмерная модель черепа.

Он выглядел… пустым. Как в карикатуре про очень глупого человека с крошечным мозгом. Большая часть объёма была занята соединительной тканью и цереброспинальной жидкостью. Кодекс располагался в зоне ствола мозга. Тонкие нити соединений уходили вниз — прямо в спинной мозг.

Я невольно коснулся затылка.В AR диаграмма сменилась. Полупрозрачная модель моего мозга развернулась над столом каюты. Я испытал странное облегчение — у меня в голове хотя бы не пусто. Кодекс — центральный узел, как и у Алисы, замещал гиппокамп, светился холодным голубым. Активные нейроны коры обозначались красным — тонкие ветви, вспыхивающие при вспоминании фотографий, при анализе переписки Синдиката, при мыслях об Алисе, от кодекса и красных нейронов коры подсвечивались пути лимбической системы. Схема была красивая. Почти эстетичная

— Повышенная мотивация и эмоциональная привязка к целям увеличивают способность к импровизации в условиях неопределённости.

Я усмехнулся.

То есть, даже когда нет приказа — я должен хотеть.

Хотеть победить.

Хотеть выжить.

Хотеть обладать.

— В серии BLK применена гибридная форма сознания, — продолжил искин. — Когнитивное ядро основано на копировании личности, но дополнено взаимодействием между электронными и органическими компонентами.

Я видел это теперь ясно.

Я — не просто машина.

И не просто копия, давно умершего военного с Земли.

Я — переработанная личность, усиленная логикой, освобождённая от части ограничений.

— В отличие от стандартных кодекс-клонов, — добавил искин, — конструкты BLK не ограничены задачей мимикрии человеческого опыта.

Я замер.

Мимикрия.

Обычные бессмертные стремились сохранить ощущение «быть человеком». Воспоминания, привычки, страхи, даже слабости — всё это считалось важным для стабильности личности. Алиса считала себя девушкой с Земли, она не знала, что она копия пока не увидела очевидные доказательства. Я… я был создан иначе.

Я изначально знал, что я конструкт. Даже если не помнил деталей, архитектура во мне была открыта. Прозрачна. Меня это почему-то не смущало.

У Алисы же была иллюзия непрерывности — и отняли её внезапно. Обычные бессмертные держались за слабости, чтобы оставаться людьми. А я был освобождён от необходимости притворяться.

И всё же именно Алиса — копия, которая считала себя человеком — выглядела более живой, чем я. Я вспомнил, как она смотрела после КТ. Не испуганной. Не злой. Потерянной.

— Отсутствие ограничений мимикрии позволило усилить агрессивные, мотивационные и импровизационные контуры, — продолжил искин. — Снижение приоритета социально-компенсаторных механизмов повысило общую эффективность.

Социально-компенсаторных.

Стыд.

Сомнение.

Я тихо рассмеялся.

Меня не создавали, чтобы я «жил как человек». Меня создавали, чтобы я функционировал лучше человека.

— То есть я не должен соответствовать стандартам человеческой нормы? — спросил я.

— Верно. Серия BLK проектировалась для задач вне стандартной социальной среды. Побочная гиперсексуальность и нерепродуктивные сексуальные взаимодействия конструктов не считались серьёзной проблемой.

Сухая формулировка.

— Для стабилизации экипажей был создан — медофицер Джессика. Её задачей являлась психологическая и физиологическая регуляция экипажа.

Джессика. Имя не вызывало образа. Только холодную строку в манифесте. Сексуальность как инструмент мотивации. Привязка к стимулам. Фокусировка через эмоции. И на мгновение мне пришла почти невыносимая мысль: не пытался ли Блейк, через Алису, воссоздать Джессику? И не заложено ли это во мне с самого начала — искать замену функции, а не человека? И если это правда, то где заканчивается программа и начинается я?

В каюте было тихо. Только лёгкий гул систем и слабая вибрация корпуса. Я долго не мог потом заснуть, я научился это делать без помощи системы, но сегодня позволил электронике ввести меня в сон. Я не сплю так, как люди. И не вижу снов.

***

На следующий день я попробовал поговорить с Каэлой. Она обновила прошивку на кулинарных принтерах, и они теперь могли генерировать алкогольные напитки. Теоретически грубое нарушение протокола, но я был удивительно не против. Я помог ей перетащить один из принтеров с новой прошивкой из кафетерия в оранжерею и соорудить что-то отдалённо напоминающую барную стойку.

Вечером, в нашем импровизированном «баре» в оранжерее, после третьего пакетастакана виски с колой, я всё-таки заговорил об Алисе.

Не напрямую.

— Ты когда-нибудь… — я замялся. — Теряла кого-то, с кем всё было сложно?

Каэла приложилась к трубочке. Смахнула шарик коктейля и посмотрела на меня поверх края стакана.

— Теряла — да. Сложно — почти всегда.

Она не выглядела ни удивлённой, ни особенно заинтересованной. Просто ждала, продолжу ли я.

— Мы с ней… — я поискал слово. — Не договорили.

— Рыжая девчонка, которая сошла с твоего корабля на станции, — сказала Каэла спокойно, словно уточняла маршрут.

Звёзды за прозрачной панелью оранжереи казались холоднее обычного.

— Да, — сказал я наконец.

Каэла кивнула, как будто это подтверждало некую гипотезу.

— Фарпост — маленькая станция, — сказала Каэла, крутя пакет с котейлем в пальцах. — Все про всех всё знают. Я думала, у тебя позиция освободилась.

Она посмотрела на меня.

— Я же не знала, что у тебя экипаж из двух человек.

Я чуть усмехнулся.

— Она сошла. Ты остался один. Логика простая.

— И ты решила, что место освободилось.

Каэла некоторое время молчала, глядя в окно, где звёзды медленно дрейфовали мимо прозрачной панели.

Потом её тон стал мягче.

— Слушай… — сказала она, уже без сухой деловитости. — Я не пытаюсь тебя читать или учить жизни.

Она вздохнула и оттолкнулась от стойки, зависнув напротив меня.

— Я ушла со своего прошлого корабля по той же причине.

Я поднял взгляд.

— Из-за долгов?

Она покачала головой.

— Долги — вторичное. Они удобное объяснение. Финансовая причина всегда звучит убедительно.

Пауза.

— На самом деле там тоже всё стало… слишком личным.

Она не уточняла деталей.

— Маленький экипаж. Долгий рейс. Капитан, которая думала, что держит всё под контролем. И я, которая думала, что могу держать дистанцию.

Она коротко усмехнулась.

— Оказалось, нельзя.

Я ждал продолжения.

— Поэтому я и сказала, что понимаю, — добавила она тихо. — Иногда проще выйти на станции, чем разбирать то, во что всё превратилось. Замкнутое пространство. Риск. Адреналин. Иногда банальная скука в долгом полёте. Люди начинают путать близость с необходимостью держаться друг за друга. — сказала Каэла, потом сама покачала головой. — Нет. Не так.

Она посмотрела в сторону тёмного стекла.

— Они начинают путать близость с выживанием в дальнем космосе.

Я молчал.

— Когда ты неделями не видишь никого, кроме одного человека. Когда любой сбой может вас убить. Когда каждый выход в вакуум — это риск. Мозг начинает связывать присутствие другого с безопасностью.

Она постучала пальцем по виску.

— «Она рядом — значит, я живу». Очень примитивная, очень надёжная логика.

— И ты думаешь, это иллюзия? — спросил я.

— Это биология, — пожала плечами она. — Но биология не всегда равна любви.

Она оттолкнулась от стула у барной стойки и зависла ближе.

— В дальнем космосе близость часто возникает не потому, что люди подходят друг другу. А потому что они вместе выживают.

Пауза.

— И когда один сходит на станции, второй вдруг понимает, что дело было не только в чувствах. А в ощущении, что ты не один против пустоты.

Я почувствовал, как слова оседают глубже, чем хотелось бы.

— Ты думаешь, это было про выживание? — спросил я.

— Всё в космосе про выживание.

Она чуть улыбнулась.

— Просто не всем приятно это признавать.

Я посмотрел на зелёные побеги в гидропонике.

Возможно, мы и правда иногда принимаем необходимость за привязанность.

А может, одно никогда полностью не отделяется от другого.

В космосе слишком мало переменных.

И слишком много пустоты.

— Если тебе от этого легче, капитан, ты не выглядишь как человек, которого бросили. Ты выглядишь как человек, который сам не знает, чего хотел.

Это было неприятно точным.

— Она была частью экипажа, — сказал я.

— Она для тебя была явно больше, чем экипаж, — спокойно добавила Каэла.

Я промолчал.

Она пожала плечами.

— Я вообще-то по девочкам.

Сказала это без вызова. Как технический факт.

— Но, если тебе нужна разрядка и VR тебя не устраивает, — продолжила она, глядя уже прямо, — за дополнительную оплату могу с тобой спать. Это обычное дело. Особенно когда в экипаже только двое.

Я замер.

Она не улыбалась. Не флиртовала. Не проверяла реакцию. Это предложение не было о близости.

Это было о логистике.

— Спасибо. Не потребуется.

— Хорошо.

Ни неловкости. Ни обиды. Просто закрытый вопрос.

Она оттолкнулась от стойки и мягко ушла из оранжереи.

Я остался один среди зелёных побегов и отражений звёзд в стекле.

Меня удивило другое.

Предложение было рациональным. Логичным. Почти оптимальным решением для маленького экипажа в дальнем рейсе. С точки зрения архитектуры BLK — даже желательным. Разрядка снижает напряжение, повышает фокус, стабилизирует мотивационные контуры.

И всё же оно меня не заинтересовало.

Не вызвало колебания. Не потребовало усилия отказаться.

Это было странно.

Если близость — инструмент выживания, если привязанность — усилитель эффективности, то почему я не принял простое решение?

Ответ напрашивался сам. Потому что дело было не в биологии. И не в логистике.