Касаясь пустоты: Черная Птица

Глава 8

На борту Чёрной Птицы был ещё один модуль — такой, который я бы никогда не нашёл, если бы не проснулся в нём и не провёл почти полчаса, пытаясь понять, где здесь выход.

В конце коридора нужно было положить ладонь на неприметную панель в идеально гладкой стене. Если у тебя есть доступ, поверхность расходилась, словно вспоминая, что она не должна быть сплошной, и открывала проход в скрытую комнату Чёрной Птицы. У меня доступ был.

По ощущениям она напоминала одновременно модуль криосна и автодок — не в деталях, а в самой идее. Помещение не предназначалось для жизни. Оно предназначалось для работы с телом.

В центре стояла капсула с манипуляторами. Над ней — кольцо нейромаппера с логотипами Hamamatsu Biotech.

На панели — сухая надпись:

МОДУЛЬ БИОЛИТОГРАФИИ

ТОЛЬКО ДЛЯ АВТОРИЗОВАННОГО ПЕРСОНАЛА

Складывая разрозненные фрагменты в цельную картину, я постепенно начинал понимать, что произошло.

На экране биолитографа тянулись логи — длинные, с временными метками, уходящими на столетие назад.

EG-BLK-ALX-03122183 — объём создан.

Чёрная Птица была военным проектом. В нём солдаты могли умирать и возвращаться после миссий. Секретной программой ОПЗ, вымаранной из архивов и баз данных — и я начинал догадываться, почему.

Память ко мне не вернулась. И, глядя на эти записи, я понял, что могу не беспокоиться — она и не должна была вернуться. Мы мыслили похоже, но память не была обязательным компонентом.

Это лишь мои догадки, но когда-то, довольно давно, один из конструктов EG-BLK-ALX-03122183 просто угнал корабль. Может быть, сломал программирование. Может быть, устал от бесконечной череды миссий, смертей и возрождений. Если ты капитан, это не так уж сложно.

Потом были десятилетия жизни на окраине Солнечной системы.

Я смотрел логи. Капитан умирал часто — раз, иногда два раза за десятилетие. Внешняя Солнечная система — опасное место, даже если ты усиленный боевой конструкт. И каждый раз система, потеряв сигнал кодекса, без колебаний восстанавливала его тело и разум в этой комнате.

Десятилетие назад, по одной ему понятной логике, этот капитан похитил земную девушку — Алису. А затем сделал её копию.

В логах была запись.

EG-CIV-ALC-05062274 — объём создан. Теперь я знал номер её кодекса.

Возможно, мне просто были нужны деньги, владеть космическим кораблём это дорого, даже если сам корабль не твой. За неё заплатили выкуп. Сумма на моём банковском счёте — перевод от Марсианского правительственного траста — на это вполне недвусмысленно указывала. Может там было что-то ещё, теперь уже не узнать.

Файлы нейроскана повреждены, но машина всё ещё работала.

Запасы стволовых клеток. Протеиновые фракции. Энергетические фокусы. Напечатать человеческое тело проще, чем систему BLK, но даже так у капитана оставалось ещё три–четыре жизни в запасе.

Потом, два года назад, что-то пошло не так. Корабль пострадал, а капитан в очередной раз погиб. Только на этот раз не осталось архивов — бесконечных петабайт личности, размазанной по столетию, со всеми его желаниями, страстями и преступлениями, которые, как это часто бывает, давно слились в одно.

Искин Чёрной Птицы делал всё, что мог.

Один архив — повреждён.

Другой — недоступен.

Он перебирал хранилища последовательно, методично, без понимания, что именно ищет, пока не добрался до древнего диска голографической памяти, подключённого к системе архаичным сетевым кабелем. Корабль, печатающий свой экипаж.

Я представлял, сколько дней система копировала эти файлы в оперативную память по медленному каналу.

Тестовая сборка.

Свободный агент.

Поведенческие нормы не заданы.

Только для тестирования в VR.

Не печатать.

Я был ошибкой.

Тестовым билдом того, кто позже назвал себя Блейком.

Архив Алисы был разрушен, но мне достаточно было нажать несколько кнопок — и система собрала бы ещё одного меня. Эта мысль была по-настоящему жуткой. И хуже всего — система не видела в этом проблемы.

Интересно, есть ли между нами принципиальная разница.

Или нет.

BLK — он выбрал первые три цифры. Я — вторые.

Мелочь. Случайность. Или разные модели сознания.

Мне хочется верить, что это так.

Что я не приду со временем к тому, чем он стал.

Теория хаоса, к которой человеческое сознание имеет прямое отношение, говорит простую вещь: минимальное отклонение в начальных условиях со временем приводит к совершенно другому результату.

Я знаю только одно — я буду стараться, чтобы этот результат был другим.

А получится или нет — это уже другой вопрос.

Иногда мне казалось, что вопрос личности слишком упрощают.

Будто она — сумма воспоминаний, привычек, реакций. Как если бы человека можно было аккуратно разобрать на фрагменты, сохранить каждый по отдельности — а потом собрать обратно без потерь.

Но если это так, почему мы так боимся потери памяти?

Почему амнезия кажется смертью, даже если тело остаётся живым?

Возможно, дело не в самих воспоминаниях.

А в непрерывности.

Личность — это не архив. Это процесс, который нельзя остановить и запустить снова без шва. Даже краткая пауза оставляет след — как пропуск кадра в плёнке, который невозможно восстановить, даже если остальные кадры на месте.

Если человека можно скопировать целиком — со всеми воспоминаниями, страхами, привязанностями, — кто тогда проснётся в новом теле?

Оригинал? Или тот, кто помнит, что был оригиналом?

И ещё более сложный вопрос: имеет ли значение, знает ли он об этом?

Если копия не помнит момента своего начала, если её сознание разворачивается уже в движении, без ощущения старта — имеет ли она право считать себя продолжением?

Или это право существует лишь до тех пор, пока не появляется знание о разрыве?

Мы привыкли думать, что личность — это «я».

Но, возможно, она ближе к траектории, чем к точке.

К тому, как мы становимся собой, а не к тому, кем нас сделали.

И тогда вопрос звучит иначе: не можно ли скопировать человека — а кто решает, в какой момент он перестаёт быть собой.

***

Короткий сон имеет один существенный недостаток — избыток свободного времени.

Так что какое-то время я просто висел в полумраке каюты, глядя, как медленно дрейфуют тени от сервисных индикаторов по стенам.

В 03:45 кто-то постучался.

Между ударами была пауза — слишком длинная, чтобы быть случайной. Словно Алиса не была уверена, стоит ли вообще стучать. Возможно, она долго висела в коридоре перед дверью, не решаясь поднять руку.

Я открыл. Зрачки у неё были расширены почти до предела, движения — чуть замедленные, как будто между мыслью и действием вставили тонкий, но заметный буфер. Не шаталась, не теряла ориентацию — просто была на долю секунды позже мира.

— Привет, — сказала она негромко. —Я зайду?

Я молча отодвинулся, пропуская её внутрь. Машинально отмечая, что это первый раз, когда она зашла в мою каюту.

Она не сразу вошла. Несколько секунд стояла в проёме, держась рукой за раму, будто фиксировала координаты. Потом отпустила и плавно втянулась в каюту.

— Я не сплю, — сказала она зачем-то. — Уже давно.

— Я вижу, — ответил я.

Она кивнула, принимая это как достаточное объяснение, и зависла у стены, не прикасаясь к ней. Смотрела не на меня — куда-то мимо, на интерфейс климат-контроля.

— Знаешь, — сказала она после паузы, — странное чувство. Когда времени слишком много, а прошлого — слишком мало.

Я ничего не ответил. В такие моменты любая реплика звучала бы либо лишней, либо фальшивой.

Она наконец посмотрела на меня.

— Я подумала… — начала она и замолчала. Не потому, что не знала, что сказать. Скорее потому, что решала, стоит ли продолжать.

В каюте было тихо. Только слабый гул циркуляции и едва слышное поскрипывание корпуса — как напоминание о том, что мы всё ещё куда-то летим, даже если кажется, что стоим на месте.

— Можно я просто побуду здесь? — спросила она.

Не просьба.

Не вызов.

Запрос на временное совпадение координат.

— Можно, — сказал я.

Она кивнула и осталась стоять там, где была, не приближаясь и не отдаляясь. Как будто любое движение сейчас требовало бы слишком чёткого намерения.

Я понял, что эта ночь будет длинной.

— Ты знаешь, — сказала она, зависая у двери, — я сегодня много узнала о себе.

— Например, — продолжила она, — что в правильном костюме и с правильной улыбкой я могла бы стоить тридцать тысяч BTI. Ты, кстати, вполне себе можешь позволить, даже без кредитов.

Она усмехнулась. Не зло. Почти весело.

Хочешь одену свой спортивный костюм, тебе же нравится на меня в нём смотреть, могу даже напечатать одежду как из ролика, даже серийный номер, какой-там у моего кодекса? — «Я Алиса, она натужно улыбнулась, но продолжила. Я могу организовать ваш быт и полностью доступна в роли вашего сексуального партнёра», — процитировала она рекламным тоном.

Я понял.

— Алиса, — сказал я, — ты не в себе.

Она пожала плечами.

— Немного. Не переживай, я не собираюсь ничего… — она сделала неопределённый жест рукой. — Я просто пришла проверить.

— Что?

Она посмотрела на меня внимательно. Слишком внимательно.

— Если я продукт, — сказала она, — то, может быть, я хотя бы качественный? Блейк говорил, что качественный. Ну то есть не говорил… она замялась.

— О, смотрю, ты не выбросил спальный мешок, — сказала она почти весело и кивком указала на спущенную «медузу», прикрученную к потолку. — Давление подпустило, но там насос есть. Подкачаем.

Не дожидаясь ответа, Алиса пролетела по каюте перевернулас зацепившись за потолок, так что наши лица оказались близко друг от друга и я почувствовал её запах, теплый и приятный. И уверенно нашла у мешка сервисную консоль. Пальцы пробежались по панели. Помпа зажужжала — негромко, деловито — и оболочка начала медленно наполняться, принимая форму.

Я смотрел на это несколько секунд, прежде чем до меня дошло, что именно означал этот предмет. В невесомости партнёры разлетаются. И мешок был нужен не для сна.

Я почувствовал возбуждение. Какая-то часть меня уже всё поняла раньше.

Не рациональная. Не та, что анализирует, сравнивает, взвешивает. Простая, животная, давно не спрашивавшая разрешения. Та, которая отметила: она пришла сама. Та, которая зафиксировала уверенность в её движениях, спокойствие голоса, отсутствие страха.

Я знал, что это не аргумент. Знал, что “она сама” — худшая из возможных формулировок.

И всё равно эта мысль была.

Я достал планшетку. Не глядя на Алису, ввёл команду.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Закрываю тебе доступ к опиоидам в автодоке, — ответил я спокойно.

Пауза.

— Ты не имеешь права, — резко сказала она. — Это моё тело.

Я наконец посмотрел на неё.

— Именно поэтому, — сказал я, — я это делаю.

Она молчала несколько секунд. Потом лицо изменилось — сарказм ушёл, осталась чистая злость.

— Значит, вот так, — сказала она. — Решил, как всегда, что знаешь лучше?

— Нет, — ответил я. — Я решил, что ты не товар. И не тестовая версия.

— Я не настоящая, Алекс, — сказала она. — Я имитация сознания. Как я сама и очень обстоятельно рассказала на Ассамблее.

— Ну, так и я не настоящий, — сказал я. — Тестовый билд столетней давности, восстановленный по ошибке. Я существую вторую неделю.

— Это не соревнование, кому в жизни досталась спичка короче, — отрезала она. — Тебе проще. Ты железяка. Можешь эмоции отключить.

Зачем они вообще вас сделали такими… живыми? Обычные роботы были бы куда эффективнее.

Предположения у меня были. Но я предпочёл их не озвучивать.

Она отвела взгляд.

— Ты боишься, — сказала она.

— Да, — ответил я. — Что ты используешь своё тело, чтобы что-то себе доказать.

Алиса покраснела. Резко развернулась к выходу.

— Пошёл ты, — бросила она. — Поздравляю, Алекс. Ты только что отказался от полностью доступного партнёра.

Дверь закрылась.

Я остался стоять и понял, что это был первый раз, когда я сказал ей «нет».