Книга (СИ)

Глава 40. Наш мир.

Маленький Тель в коридоре заходился в истерике, кричал каким-то странным визгливым голосом что-то нечленораздельное, говорить он, судя по всему, ещё не умел. Как вообще такие детки учатся говорить? Как он слышит происходящее вокруг?

Вячеслав стоял, склонившись над ним, и выражение беспомощной растерянности на его лице внезапно вывело меня из себя ещё больше, чем даже безумное похищение с литературной подоплёкой.

— Не хочет раздеваться, — горе-похититель уставился на меня поверх очков, на донышке его тёмных глаз плескалось искреннее, я бы даже сказала, исконное мужское недоумение из разряда «стиральная машина регулярно похищает мой второй носок», «этого супа ещё пять минут назад не было в холодильнике, я клянусь!» и «как это, неинтересно смотреть футбол?!».

Я подняла ребёнка и прижала к себе, мокрые сапоги — дождь, что ли, на улице? — колотили меня по животу с неожиданной силой.

— Тшшш, — зашептала я ему в прикрытое шапкой ухо, то, что без слухового аппарата. — Ш-ш-ш, Тель! Пойдём-ка, посмотрим, какие игрушки тебя целый день ждали в комнате. Ждали и ждали, пока Тель вернётся из садика…

Так, с орущим ребёнком на руках мы потихоньку отступали по коридору в сторону тихой и тёмной детской. Постепенно надрывные рыдания становились тише. Вячеслав не стал препятствовать и вмешиваться — спасибо хотя бы за это.

Пусть своих детей у меня и не было, но с маленьким Телем мы как-то однозначно находили общий язык. Он обхватил меня руками за шею и сопел, как-то сердито и одновременно беспомощно, а я ходила с ним, то ли укачивая, то ли просто меряя шагами комнату, и бормоча всё, что приходит в голову:

— Не повезло тебе, дружок. Знаешь, я вот смотрю на тебя — и все мои теории заговора и трагические мысли летят в тартарары. Почему-то я никак не могу поверить, что люди могут так издеваться над маленьким ребёнком в угоду каким-то своим идеям, даже если это очень-очень странные люди. А твои родители — странные люди. Кажется, до Книги им есть куда больше дела, чем до тебя, уж прости, что говорю это вслух, надеюсь, это не нанесёт тебе психологическую травму, то есть, не травмирует больше, чем уже есть… Знаешь, наверное, я тоже сумасшедшая, но вдруг всё это правда, и Карина вернётся после того, как я закончу роман? И хотя бы у тебя всё будет хорошо. Наверное, она тебя любила и заботилась о тебе… Глупо, но мне так хочется в это верить.

Мы опустились на небольшой стульчик, и я принялась осторожно стягивать с Теля варежки, шапку, расстёгивать куртку.

— Но ведь роман нельзя закончить просто так, даже я это понимаю. Карина, — я не хотела произносить "мама" вслух при ребенке, мало ли, вдруг снова расплачется, хотя на самом деле не была даже уверена, что он вообще меня слышит. — Карина всегда заканчивала свои книги счастливым финалом, хотя и не без грустной нотки, именно это мне всегда больше всего в её книжках нравилось… Настоящие писатели пишут по плану, однако о каком плане может идти речь, если каждую главу мой невидимый соавтор меняет по собственному желанию в неведомую мне сторону?

Я стянула сапожки, и Тель сполз с моих коленей, потопал к игрушкам, схватил те самые, полюбившиеся нам обоим мячи и бросил в мою сторону.

— Вы в детском саду, случайно, не работали? — Вячеслав стоял в дверях.

— Только Снегурочкой на библиотечном корпоративе.

— У вас неплохо получается обращаться с детьми.

— Зато у вас — отвратительно, — огрызнулась я. — Хреновый из вас отец.

— Сказать по правде, это не мой ребёнок.

— Как это — не ваш? — глупо переспросила я. — А чей?

— Не знаю. Мы познакомились и поженились с Кариной, когда она уже была… в общем, я не знаю, кто его настоящий отец. Карина всегда говорила, что родила его просто для себя. Но официально он записан на меня. Я всегда много работал, и им занималась Карина.

Высокие отношения, ничего не скажешь.

— Надо же, какое благородство, — я пожала плечами. — Так вам нянька требовалась, на самом деле, или писатель?

— Милена скоро придёт, у неё какие-то… семейные обстоятельства.

— А кем, если не секрет, вы работаете?

— Я предприниматель.

— Предпринимаете попытки выжить в этой стране, — пробормотала я себе под нос старую шутку из интернета.

— Что?

— Ничего. Всё это очень интересно, но похищать людей вам права никто не давал.

— Аня, я понимаю, и мне, правда, очень жаль, но… У меня нет другого выхода, — Вечер стянул очки и уставился на меня, почти с той же беспомощностью как тогда, в прихожей. — Мне нужно, чтобы Карина вернулась. Вы же видите, без неё тут всё катится в бездну. Она нужна ребёнку. Она нужна читателям. Она нужна нам всем! Мне… Допишите книгу.

— Послушайте, Вячеслав, — я вздохнула, поднялась и подошла к нему. — Мне действительно хочется вам поверить. Но так не делается. Я сочувствую вашей беде, но у меня своя жизнь!

— У вас её нет, — совершенно спокойно отозвался новоиспечённый предприниматель и вдруг взял меня за руку, сжал пальцы. — Вы несчастны и одиноки. Ваша работа не приносит вам ни денег, ни удовлетворения, в ближайшем будущем вас бы попросту сократили, точнее, сократили бы вашу подругу, а вы бы ушли сами, чтобы она осталась — и даже спасибо бы не услышали. Человек, которого вы думали, что любили всю жизнь, скоро женится на беременной от него девушке, гораздо моложе вас. Вы будете перебиваться случайными заработками, полнеть, коротать вечера и выходные за книгами, лет через десять начнёте активно болеть всем подряд, в большей степени от скуки и душевной пустоты, а потом…

— Замолчите, — я сказала это слишком громко, и невольно оглянулась на Теля, но мальчик именно в этот момент перевернул большой пластиковый контейнер с каким-то крупным и ярким конструктором. Вырвала свою ладонь из руки Вечера. — Откуда вам это знать? Никто не может знать, как всё пойдёт дальше.

— Никто, — он кивнул. — Будущее может меняться, разумеется, но при прочих равных условиях иногда оно очевидно. И вы это тоже понимаете. Иначе пытались бы сбежать гораздо активнее.

Чёртов… випирий выродок.

— Я ничего не говорила вам о человеке, которого я люблю. "Думаю, что люблю" — эта фраза меня резанула больше, чем следовало.

— Здесь вы ничего не теряете. Наоборот. Вы это понимаете.

— Я вас в тюрьму засажу. Какой бы ни была моя жизнь, это не ваше дело! Не ваше, и вы не имеете права..!

— Мне нечего вам возразить, просто сейчас я не могу поступить иначе. Не кричите при ребёнке, пожалуйста. Милена вот-вот придёт, я приглашаю вас на семейный ужин. На кухне, зато меню ресторанное.

— Идите вы со своим ужином в…

— Вы же хотели задать мне несколько вопросов по Криафару. Вот и поговорим. И поедим заодно.

"Вы верите в мистику?…" — спросил меня Вячеслав при первом знакомстве. Нет, я не верила… тогда — точно, но сейчас было ощущение, что я падаю в пропасть, стоя на одном месте.

Не может же он читать мои мысли? Я посмотрела на Вечера, словно ожидая ответа на безмолвный вопрос в подтверждение своих догадок, но он глядел только на Теля, пока в спальню, наконец, не проскользнула Милена, а я не отправилась в свой кабинет, фактически признав капитуляцию.

…Так ведь и подумала — "свой кабинет".

* * *

Я не умею общаться с людьми. Не умею флиртовать, кокетничать, что там ещё нужно делать для того, чтобы наладить контакт, вызвать к себе симпатию, заинтересовать или понравиться. Наверное, не стоило входить с сумасшедшим Вячеславом в конфронтацию, тем более, что псих он, похоже, мирный.

А если не псих?

Если он действительно читает мои мысли, если неведомые силы управляют всем вокруг, если люди исчезают просто так и возвращаются в зависимости от содержания книги, которую могу написать только я? В ожидании сама не знаю чего, я умылась холодной водой и уселась на диван. А вдруг шизофрения передаётся воздушно-капельным путём? Мне надо проверить.

Я достала из принтера пачку обычной писчей бумаги, откопала ручку за клавиатурой. Бестолково огляделась в поиске скрытых видеокамер, понимая, что это — чистое безумие, прикрыла бумагу рукой.

И начала писать новую главу чужой — и в то же время моей собственной — Книги. О недостойном короны Короле, запутавшемся в собственных чувствах и не знающем, как ему дальше жить и править. О его молодой прекрасной жене, так и не разделившей с ним постель, стоящей на распутье: протянуть ему руку или оттолкнуть окончательно. О мужественном Страже и несчастной Стражнице, каждый из которых был обречён остаться на второстепенных ролях, но в глубине души ещё надеялся на другую судьбу. Каждый из которых скрывал в душе собственные секреты. О смешном, но гениальном скульпторе с глазами навыкате и торчащими, как у кролика, зубами, похожем на одного моего одноклассника в начальной школе. О погибающем каменном мире, о его разгневанных божествах, о проклятых магах… Но именно сейчас мне казалось, что я пишу о совершенно других вещах. О собственном одиночестве, о надеждах и любви, которая то ли поддерживала моё внутреннее пламя, то ли, наоборот, не давала ему возможности разгореться.

Первый раз в жизни я писала и писала, лист за листом, совершенно забыв о времени и о том бедственном положении, в котором оказалась. И удивилась, когда поняла, что совершенно не чувствую поджатую ногу, что за окном совсем темно, что в горле совершенно пересохло, и ноют отвыкшие от механического письма пальцы.

Словно откликаясь на моё возвращение к реальности, раздался тихий стук в дверь. Я перевела дыхание, потрясла ногой и руками, достала заранее присмотренный моток широкого прозрачного скотча. Не без внутреннего содрогания свернула исписанные листы трубочкой и стала заклеивать скотчем. Намертво.

Сунула получившийся неаккуратный свёрток под подушку.

Конечно, в случае чего, вряд ли я смогу потом это размотать и отодрать скотч, проще будет выкинуть. Но эксперимент есть эксперимент. Я знаю, что не существует магии, экстрасенсов, неоткрывающихся замков и исчезающих в никуда людей. Есть совпадения, обман, чудеса техники и продажные люди.

Но…

Я открыла дверь.

Вячеслав стоял на пороге. Одетый в какой-то дорогой тёмно-синий деловой костюм, белоснежную рубашку, только что цилиндра не хватало и галстука-бабочки. На прекрасного принца он всё равно походить не стал, но в какой-то момент я пожалела, что в своих мятых домашних брюках и довольно-таки замызганной старой рубашке я ему не соответствую. Можно было бы сделать совместное селфи и кинуть Валентине… потом, когда магия выборочной блокировки телефона и интернета закончится. Выложить в социальные сети: смотрите все, я и молодой симпатичный олигарх ужинаем в его пентхаусе…

Подходящей одежды — вечерней, элегантной и пафосной — у меня в принципе не имеется. Но судя по взгляду Вячеслава, ему нет до этого никакого дела.

Глава 41. Криафар.

Стук повторяется, а я смотрю на лежащего на кровати Тельмана, болезненно-пристально следящего за мной, закусившего губу. Кажется, его и без того бледное лицо утратило последние краски, но одновременно он выглядит едва ли не соблазнительней, чем обычно: уже такое привычное капризно-надменное выражение совершенно ему не идёт.

— Я иду к тебе. А ты лежи и не рыпайся, только попробуй сказать что-нибудь лишнее, уничтожу все твои драгоценные запасы, — истерический смех опять прорывается через преувеличенно угрожающие интонации. Тельман кивает, судорога проходит через его тело. Не похоже, что он притворяется. Впрочем, что я знаю о его актёрских способностях?

— Ключ от манжет принеси, — выдыхает Тельман. — Там же… Под подушкой.

— Манжет..? А, ну да. Самое место, — киваю я. — Всегда под рукой должны быть, понимаю… Слушай, до чего ты себя доводишь? Для чего, — не выдерживаю и подхожу ближе. — Чего тебе не хватает?!

— Мораль мне читать вздумала?! — вскидывается он, но тут же опускается обратно на подушки. — Всего мне хватает. У меня всего — даже слишком. Попробовала бы сама так пожить, когда тебя даже в сортир одного не выпускают, когда даже в самый первый раз трахнуться пришлось едва ли не под неусыпным надзором! "Вират, поторопитесь, у вас скоро урок фехтования!" — передразнил он кого-то, очевидно, Рем-Таля.

— И теперь тебе постоянно хочется делать это при всех, что ли? Тоже мне, страдалец.

— Ты ничего не понимаешь!

— Куда мне… Чем ты болен?

— Проклят, как Криафар, — криво ухмыляется Тельман. — Так мне отец сказал. Оставишь меня одного — и рассыплюсь. Хватит болтать, принеси мне золотого праха, и ключ не забудь! Ну же… Поторопись. Словно жилы вытягивают через поры…

— Сам виноват. Ладно. В твоих интересах никого сюда не звать и не сбегать, — на самом деле, я сомневаюсь. Вот так два десятка с лишним лет ничего с ним не случалось, а сейчас… Проклятие, шутки шутить со мной вздумал. А ну как и впрямь рассыплется? Я не доверяю ему, но ещё меньше — доверяю этому миру, в котором происходит одна Шиару ведает, что.

Или Шамрейн. Или вообще кто-то третий.

Совершенно забыв о только что раздававшемся стуке, я распахиваю дверь — и едва ли не сталкиваюсь нос к носу со стоящим прямо за дверью Гаррсамом.

О, не-е-ет, только не он! Только не сейчас!

— Вирата! — масляно глядя на меня, Гаррсам бочком-бочком пытается протиснуться в комнату. — Вирата, дорогая, ваша скульптура готова! Она прекрасна, невероятно, неподражаема, как любое творение моих рук, то есть, я хотел сказать, она едва ли не превосходит по красоте изумительный оригинал, но этот ретроград, ваш законный супруг, ничегошеньки не понимает в искусстве в целом и в скульптуре в частности! Он, видите ли, кощунственно протестует и не даёт согласия на то, чтобы красота стала достоянием общественности! Что может быть восхитительнее, прекраснее и естественнее обнажённого женского тела?! — руки Гаррсама очерчивают в воздухе некое подобие восьмёрки, а зрачки мечтательно закатываются. — Уж Вират-то должен понимать, не струп, чай, какой-нибудь, но нет! И это разбивает моё трепетное нежное сердце! Вирата, послушайте, нет, вы должны послушать, как оно мучительно бьётся, дайте вашу прелестную ручку…

— Так, — у меня разом на нервной почве заныли голова и зубы. — А ну-ка, идите сюда!

Я отодвинулась, пропуская Гаррсама в комнату. От зрелища лежащего на моей кровати прикованного к ней Его беспутного Величества, про которого он только что распинался самым что ни на есть неуважительным образом, Гаррасам резко закашлялся и покраснел, будто камалья шерсть. Зубы снова принялись отбивать чечётку по нижней оттопыренной, как у испуганного жеребёнка, губе.

— Эм, Ваше Величество, то есть, я хотел сказать… Ну…

Я-то была уверена, что некоторая неадекватность лица Тельмана, некоторая, если так можно выразиться, перекошенность и яростное сверкание огромных тёмных глаз на белом лице связаны с его физическим состоянием, а никак не с ревнивым отношением к моим обнаженным изображениям и их творцу-задохлику, но Гаррсам-то об этом не знал и жалобно, тоненько заскулил.

— Ммм, Вират на вас не сердится, — безуспешно стараясь быть доброжелательной и естественной, широко заулыбалась я. — Не сердится же, да?!

Тельман нехотя мотнул головой, как лев под дулом пистолета, убеждающий окружающих в том, что стал вегетарианцем.

— Но у нас к вам есть одна, гм, просьба. К кому, как не к вам, мы можем обратиться, — импровизация никогда мне не давалась. — Ведь вам доверяет сам Вират Фортидер. Да, дорогой?!

Тельман снова мотнул головой и, кажется, клацнул зубами, а Гаррсам нервно загарцевал на месте.

— Только никто не должен об этом знать! — строго продолжала я вещать, потом сунула замороченному скульптору в руки бумажный лист и палочку. — Понимаете, мы с Его Величеством любим иногда позабавиться… Вы меня понимаете?!

Гаррсам затравленно кивнул.

— Смотрите, как замечательно он смотрится! Запечатлейте-ка его портрет, пока я сбегаю за другими нашими… приспособлениями, — я подтолкнула уже вплотную прижавшегося ко мне бедолагу. Чего ж его так разбирает, неужели Тельман славится не только постельными экспериментами, но и пытками-казнями? Впрочем, стоит вспомнить разговор у статуи в мастерской, чтобы понять — иногда Его Величество может быть вполне убедителен.

— Я скульптор, а не художник! — мявкнул было Гаррсам, но я зажала ему рот рукой.

— Только близко к нему не подходите, на всякий случай — кусается… Шучу! — торопливо добавила я, глядя на стремительно бледнеющее лицо нечаянного визитёра.

"И да хранят меня каменные драконы от постели Его Величества!" — одними губами прошептал несчастный Гаррсам.

— Стоите здесь. Рисуете. Ждёте меня. Понятно?!

— Да, Вирата, — обречённо вздохнул юный гений, а потом неожиданно хитро улыбнулся. — Но я могу рассчитывать на ответный шаг? Статую, статую прятать грех. Грех же?!

— Грех, — я снова открыла дверь, к счастью, нового посетителя за ней не обнаружилось. — Статую поставим в спальне моего супруга, пусть любуется. Я полностью разделяю его мнение, уж извините. Всё, уважаемый Гаррсам, я скоро вернусь.

Где находятся личные покои Тельмана, я знала — выспросила у Айнике — но внутрь никогда не заходила. Стоящий около дверей стражник нервно переступил с ноги на ногу, явно не понимая, как реагировать на моё вторжение. Я тоже не понимала, как вести себя: поздороваться, начать разговор первой — как-то не по-королевски… молча пройти?

— Имя! — рявкнула я, уставившись в лицо стражнику.

— Ассан Хорк! — почти так же отрывисто отозвался мужчина средних лет и вытянулся еще сильнее. — К вашим услугам, Вирата!

— Наградить вас надо, за верную службу! — брякнула я и вошла в королевские покои Его Величества Тельмана.

Глава 42. Криафар.

Темно. Занавеси были опущены, лампины на горючем сланце не горели, но абсолютной темноты не вышло — каменные стены в королевских покоях Вирата Тельмана ровно и мягко мерцали, искрились, переливались. Не без сожаления я потрясла светильники, заставляя их разгореться. Появившуюся было смазливую служанку с хитрыми глазами прогнала одним взмахом руки и гневной гримасой. Несправедливо резко, возможно. Я имела ничуть не больше прав на Тельмана, чем и он на меня. Совершенно никаких прав.

При свете ничего особенного в королевских покоях тоже не обнаружилось. Поскольку уверенности в том, что Тельман ломает комедию, а также в том, что он не вывернется из своих металлических "манжет" и не сбежит, чтобы жестоко отомстить за небольшое устроенное мною представление, у меня не было, следовало поторопиться. Я мельком оглядела неприлично огромную кровать, а в остальном — почти спартанскую для короля обстановку: несколько вбитых в стены полок с книгами и неуклюжими, явно сделанными детскими руками глиняными фигурками животных, стол и пару бордовых с золотом кресел. Почему-то сразу представился сидящий в одном из них Рем-Таль, бесстрастно, как обычно, читающий книгу или просматривающий какую-то документацию перед Советом Одиннадцати, пока Тельман беспечно дремлет в объятиях очередной блондинки. Двух блондинок.

Картинка была слишком яркой, слишком натуралистичной, слишком отчётливой. А я пришла сюда по делу… Ключ, да.

На кровать пришлось забраться с ногами. Я распласталась по шёлковому тёмно-зелёному покрывалу, запустила руки под ворох подушек, испытывая одновременно чувство лёгкой брезгливости и какого-то смутного сожаления. При других обстоятельствах…

Смогла бы я остаться надолго единственной в этой постели? Хотела бы я остаться, как утверждали маги?

Ключ обнаружился, маленький, холодный и острый, я сжала его в кулак и принялась за поиски неприкосновенного королевского наркотического запаса. Где Тельман вообще достаёт эту дрянь? Сильно подозреваю, что у него для таких дел имеется посредник, и даже догадываюсь, кто. Нет хуже врага, чем заклятый друг…

Один из камней в полу — под ним, как и говорил мне Тельман, небольшое углубление. Ещё один тайник — в толстом подлокотнике кресла. Это те схроны, на которые указал мне сам Вират. Но они, разумеется, не единственные — не настолько Вират потерял голову. В результате беглого обыска я обнаружила ещё три местечка — в глиняной фигурке фенекая, под кроватью и в одной из пухлых книг, стоящих на самой высокой полке — пришлось пододвинуть одно из кресел, чтобы добраться.

Выдумщик, чтоб его. Но человека, прочитавшего в свое время добрую сотню детективов и просмотревшего пару десятков детективных фильмов и сериалов как минимум, трудно обмануть наивным жителям доинтернетного мира.

Возвращайся, Крейне!

То есть, Кнара… Как же меня зовут на самом деле? Кто я? Может быть, прошлая жизнь в другом мире — это и есть наваждение, сон или бред, а моё место на самом деле здесь?

Хватит думать всякие глупости, возвращайся!

Я бросила прощальный взгляд на покои Тельмана, такие обезличенные, словно роскошный, но стандартный гостиничный номер, ничего не говорившие о своём владельце. Если бы я осталась здесь, с ним, приказала бы вышвырнуть эту кровать к Шиаровой матери. Для сна сгодилась бы такая, как моя, а ещё тут есть соблазнительно пушистый ковёр на полу, вероятно, из шкур тех же камалов, которому при желании можно было бы найти применение…

Я решительно закрыла за собой дверь, пряча свой мерзкий груз в складках юбки. Воодушевлённый обещанием награды стражник источал положительные флюиды мне вслед и, надо полагать, не обратил внимания на мой вороватый и слегка виноватый вид.

* * *

Гаррсам честно меня дождался, но с явным облегчением испарился буквально через десятую часть шага при моём появлении. Тельман, уже не просто белый, а какой-то серо-зелёный, рванулся мне навстречу.

— Принесла?!

Я кивнула. Выложила найденное добро на пол.

— Тут больше.

— Всё, что нашла. У меня нюх, как у лисака, — кивнула я, а Тельман опять вздрогнул, словно его ударили током, губы беззвучно шевельнулись. Матерные слова в Криафаре существуют, вот только их категорически запрещено произносить вслух, одна из тех традиций, которая как самоподдерживающаяся реакция, не требует внешнего контроля для соблюдения. Наверное, эффект психологической разрядки куда меньше, но и плюсы свои имеются. Нет ни малейшего желания выслушивать от Тельмана то, что он может мне наговорить.

Непонятно только, как о шедеврах матерного фольклора в таких случаях узнают новые поколения. Может быть, существуют какие-то справочники?

— Дай!

— Не так быстро.

Я снимаю со стены лампин. Беззвучно, как и Тельман, чертыхаясь, открываю горячую дверцу и вытряхиваю прямо в пламя горсть бесценного золотого порошка.

— Ты…! Ты что творишь?!

— Маленький разговор начистоту, — я знаю, что он до меня не дотянется и вряд ли разломает кровать, раз уж до сих пор не разломал, но мне всё равно отчего-то страшно. Глаза у Тельмана в этот момент — чёрные, как Пирамида и совершенно безумные.

— Я тебя убью, — хрипит Тельман, а мне на самом деле кажется, что его тёмные глаза светятся ведьминым золотом. — Не смей. Дай мне… Ты знаешь, как трудно её достать?!

— Даже тебе?

— Мне?!Я ничем не лучше других! — он срывается на крик, который, впрочем, тут же обрывается. — Ты думаешь, что я могу больше, чем другие?! Я ничего не могу. Ни бросить этот проклятый дворец, ни оставить этот мир, ни выбрать себе жену, ничего я не могу, ничего!

— Всё могут короли, — вполголоса шепчу я. Не то что бы его слова для меня неожиданность, но всё-таки не думаю, что он врёт. Я имею в виду — не врёт в своих чувствах. Ему действительно нехорошо.

— Дай мне, ты обещала! Эту дрянь нельзя вдыхать не до конца, она мне кости изнутри переламывает!

— Чем ты болен?

— Я не знаю!

— Быть такого не может.

— Я не знаю, — шепчет Тельман. — Я бы и сам хотел это знать! Когда я оставался один надолго… один раз, тогда, когда я сбежал в детстве из дворца, со мной на самом деле что-то стало происходить. Я плохо понял, что именно, я был ещё ребёнком, но ощущения… запомнил. Это было не больно, но очень похоже на то, когда превысишь дозу этой золочёной пыли. Словно падаешь с огромной высоты, и вся кожа горит. Невыносимо. Я так упивался тогда своим одиночеством, шагов, может быть, десять, а потом меня охватил ужас, и я выбежал к людям. Отец говорил, что это как родовое проклятие, но ты же видела нашего великого Вирата, на самом деле ему плевать на меня и на мои вопросы. Всегда так было.

— И при этом он требует наследника, который так же будет страдать от того же недуга? — это не укладывалось в голове.

— Оно проявляется не в каждом поколении. Редко. Случайно. Мне просто не повезло.

Что ж, тут трудно спорить.

— Почему тебя не водили к магам в детстве? Почему ты сам не пошёл?

— Я ходил, но меня не приняли, — хмыкнул Тельман, на мгновение прикрыв ладонью глаза, виски поблёскивали от проступившего пота. — Видишь ли, наша нелюбовь с Советом Девяти друг к другу взаимна. Надо полагать, тебя они приняла с распростёртыми объятиями? Ведь ты же была там, Вир-рата? Я ответил? Дай мне золотой пыли. Я и сам сейчас — пыль. Пыль к пыли…

— Она тебя убивает, — убеждаю я то ли себя, то ли его. — Потерпи. Перетерпи. Станет легче, если ты сам с этим справишься…

— Я не справлюсь! Дай, дай мне…

Я бросаю в огонь еще порцию порошка, и золото, которым вспыхивает пламя, отражается в зрачках Тельмана.

— Что ещё тебе от меня нужно? — он почти скулит. — Я был не прав, но ты слишком… Не знаю, что на меня находит рядом с тобой.

— Это тоже интересный вопрос, — киваю я. Раздвигаю губы в улыбке — не хочу, чтобы он видел, что меня тоже почти трясёт. — Что ты никак не уймёшься?

Еще горстку — в огонь. Золото и чёрное пламя.

— Ненавижу тебя.

— Это я знаю, но почему? Ответь.

Его подбородок опускается на грудь, глаза закрываются, дыхание тяжёлое, и я не знаю, что мне делать.

Подхожу к нему с пустыми руками, опускаюсь на корточки.

— Не трогай меня.

— Почему?

— Не знаю. Не хочу. Не могу!

— Ты ничего не знаешь и ничего не можешь. Не надоело?

Время идёт. Зачем я вообще это всё затеяла? Тельман мечется по кровати, переходя от бессильного шёпота к рёву раненого зверя, от просьб к угрозам и обратно.

— Дай мне этой пыли, Крейне, — он произносит моё имя так обманчиво-мягко. — Дай. Я расскажу тебе всё, что ещё ты хочешь знать? Я не был тебе верен, я никогда даже не собирался. Секс даёт почти такое же забвение, как эта золотая прелесть… Почти такое же. Даже на нашей свадьбе я думал о том, кто станет следующей после тебя, хотя ты мне понравилась. Тогда ты казалась такой невинной, такой чистой. Такой испуганной и робкой. Это возбуждало, но… Я вёл тебя в спальню и держал за руку. Дорого бы я отдал, чтобы сейчас просто взять тебя за руку. Может быть, это часть моего проклятия?

— Что случилось?

— Мы зашли в спальню. Я раздевал тебя, мы целовались. Ты выпила вина — оно стояло в спальне, как и заведено. Я помню этот сладкий привкус на твоих губах, а потом внезапно всё изменилось.

— Вспомни, — прошу я. Хотя — какая мне разница? Не об этом я должна думать. Впрочем, любая странность могла бы стать ключиком к моему появлению здесь… Или я тоже вру, как и Тельман?

— Мне становится плохо, когда я тебя касаюсь, — говорит Тельман, его голос словно прорывается сквозь тяжёлое дыхание. — Но и когда не касаюсь… Знаешь, наверное, если бы не это, я уже забыл бы тебя и о тебе. Ты оказалась бы одной из многих, очень многих. Но за эти два года ты стала единственной. Я думал о тебе каждый день. С каждой. С каждым. Всегда. Думал о тебе. Ненавижу тебя! Дай мне забыть, Крейне… не хочу ни о чём думать, ничего не хочу, эта пыль даёт мне тишину…

Время идёт, шаг за шагом, неумолимо движется к апельсиновому криафарскому рассвету. Ломает не только Тельмана — и меня тоже, потому что я не могу, боюсь отвести от него взгляд. Пространство между нами будто искажается.

Золотой пыли становится всё меньше. Я жгу её.

Тельман то воет, то кусает подушку, но уже ни о чём меня не просит. Иногда он замолкает, словно проваливается в сонное беспамятство, иногда срывается на какое-то бессвязное бормотание. Окончательно покончив с дурманящей пыльцой, я устало опускаю голову на подушку рядом с головой Тельмана.

— Ты — тоже наваждение, как и эта пыль, только от тебя легче не становится даже на пару шагов, — дёргаюсь, как бывает во сне, обалдело кручу головой, не понимая, приснились мне эти слова, или Тельман и в самом деле их произнёс. Наверное, приснились: его глаза закрыты, и дышит он пусть и неровно, но глубоко.

Лампины гаснут, но сквозь занавески пробиваются уже лучи дневного светила. Осторожно-осторожно я протягиваю руку к Тельману, касаюсь его носа. Подбородка. Лба. Приглядываюсь, присматриваюсь.

Ничего сверхъестественного не происходит. Вират спит. Вират жив. Очень осторожно достаю найденный под подушкой ключик. Он работает, вероятно, как магнит: наручники открываются при простом прикосновении. Поглаживаю покрасневшее, стёртое запястье. Запускаю пальцы в волосы, сжимаю уши, глажу шею. Провожу рукой от кончиков пальцев до груди.

Его рубашка влажная от пота. Недолго думая, я надрезаю ворот острым кончиком металлического ключа и рву тонкую ткань, вытираю краем простыни кожу. Прижимаюсь щекой к груди, прислушиваюсь к дыханию, пытаюсь уловить стук сердца.

Если бы это было проклятие, сон бы его не развеял…

Залезаю на кровать рядом. Может быть, завтра он действительно меня убьёт. Но пока что…

Недоумённо моргаю — кажется или нет? Такое чувство, что стайка шаловливых детей с зеркальцами поймала добрую половину сотни солнечных зайчиков и пустила их скакать по кровати. Точнее, по Тельману. Золотистые линии пробегают только по его коже, не касаясь одежды и простыней. Накрываю один из ломаных кругов ладонью — и он гаснет, как светлячок, а кожа кажется такой горячей. Но и вспышка жара проходит без следа.

Полшага — и всё закончилось, золотых линий больше нет, если они вообще были. А если всё действительно закончилось?

Осторожно касаюсь губами его лба. Губ. Груди.

Не просыпается. Пристраиваюсь рядом, натягиваю одеяло на себя и на него. На ощупь нахожу его руку, переплетаю наши пальцы — пожалуй, достаточно для начала — и вполне себе трогательно для конца. Тоже закрываю глаза.

…голоса врываются в мой беспокойный сон.

— Нет-нет, прошу вас, уходите немедленно! С Виратой всё в порядке, Вирата спит… и она не одна. Прошу вас, уходите!

Это голос Жиэль, а мужской голос я не могу узнать. Кого она прогоняет прочь? Не знаю, я слишком устала. Прижимаюсь к Тельману крепче и ни о чём не думаю.

Когда я просыпаюсь окончательно, в комнате кроме меня больше никого нет. Только листок на столе с наброском Гаррсама, и я жалею, что не обзавелась собственным тайником, чтобы спрятать его ото всех.

* * *

— Я её нашёл! — ликующий голос того, кого огненная Лавия прозвала Шипохвостом, ввинчивается в густую темноту подземного лабиринта. — Грирта, я нашёл демиурга! Она исцелила своей кровью ужаленного випирой камала, это она, это…

— Вирата Крейне, — голос Лавии лишён привычного сарказма. — Надо же, как любопытно.

— Откуда вы знаете? — изумлённо переспрашивает маг, а голубой глаз презрительно щурится в ответ.

— Ты не единственные мои глаза и уши. Вирата Крейне… Что ж, в каком-то смысле это так символично. Доставь её сюда. Немедленно.

— Но как?! Это же Вирата, гвирта… Как я могу забрать её из Дворца?

— У тебя, кажется, был напарник…

— На такое никто не согласится!

— Меня не интересует, как ты это сделаешь. Я говорила тебе, что готова подождать, но не тогда, когда свобода так близко… Ты брал кровь человека из Дворца на ритуале. Воспользуйся этим, это укрепило вашу связь, не могло не укрепить. Делай, что хочешь, но ни капли крови демиурга не должно пропасть втуне. Приведи мне Вирату Крейне, Шипохвост.

Маг в ответ склоняет голову, чувствуя, как подрагивает мёртвый камень вокруг.

Глава 43. Криафар

Немного поколебавшись, я всё же решила до завтрака проведать Тельмана. Отослать меня прочь ему так легко не удастся, пока жив отец, но как-нибудь ещё напакостить — запросто. Да и Рем-Талю неплохо бы сказать несколько слов. Например, спасибо. "Спасибо, что не изнасиловал, хотя была такая возможность", — так себе комплимент, но уж что есть, то есть.

Двигаясь уже проторенной дорожкой в сторону личных покоев Его Величества, я готовила какие-то примирительные слова — может, и не надо было, но несмотря на полную уверенность в своей правоте, я не знала, чего ожидать. Никогда не сталкивалась с людьми, употребляющими наркотики, но если организм слабый, а ломка сильная, дело, вроде как, и летальным исходом может закончиться…

Впрочем, раз дожил до утра и ушёл на своих двоих — может, всё не так уж плохо и все останутся живы? И кое-кто даже извлечёт какой-нибудь урок?

…первое, на что упал мой взгляд, было как раз-таки лицо Тельмана. Стоящего в настежь распахнутых дверях своих мерцающих покоев Тельмана. Живого, вполне себе даже бодрого Тельмана, настолько ошеломлённое лицо, как будто за ночь я превратилась в скорпиониху или отрастила себе вторую голову. Но нет, смотрел он куда-то мимо меня. Точнее, за меня.

Рем-Таль и Тира Мин обнаружились рядом. И они, Шамрейн их погрызи, тоже как по команде уставились вдруг куда-то за мою спину. Хотя мимика Первого Стража была куда более сдержанной, тёмные глаза расширились, что в его случае вполне тянуло на гримасу изумления. Даже вытянутый в струнку стражник скосился…

Предчувствуя самое нехорошее, я обернулась.

По просторному каменному проходу в нашем направлении двигалась во всех отношениях замечательная процессия. Впереди гордо вышагивал Гаррсам в нежно-розовой на этот раз тоге. На голове у него — нет, честное слово, я такого не придумывала! — покоился металлический венок. Времени рассматривать детали не было, ладно хоть не лавровый и не терновый. За ним угрюмо тащились четверо плечистых стражников, которые, пыхтя и покряхтывая, тащили… тащили…

— Эт-то что такое?! — первым пришёл в себя Тельман.

— Приказ Вираты Крейне! — важно ответствовал Гаррсам. — Установить неземную красоту в Вашей спальне, Вират! — он сделал шаг в сторону, словно предлагая удостовериться в том, что "красота" — вот она, действительно, красота!

Мы дружно повернули головы. В руках покрасневшей от натуги четверки была моя точная каменная копия. Голая, как выходящая из пены Афродита, к счастью, с руками и стройнее.

Левый стражник бережно придерживал каменную Крейне за полушарие груди, но, поймав на себе наши общие пламенеющие взгляды, руку попытался переставить, в результате чего вся отлаженная композиция накренилась и чуть ли не рухнула, удержав равновесие каким-то чудом.

— Посторонитесь, Ваше Величество! — торжественно сказал Гаррсам. — Я понимаю, так просто забыть о времени, восхищаясь прекрасным, но у вас будет еще целая жизнь на то, чтобы изучить моё творение во всех подробностях!

— О, я изучу! — Тельман, как ни странно, действительно посторонился, но улыбался он как-то… нехорошо. Я бы на месте Гаррсама подумала бы о смене профессии, ну и об эмиграции куда-нибудь в Силай, так, на всякий случай.

На Рем-Таля смотреть мне было отчего-то стыдно. Наверное, теперь он действительно думает, что мы с Тельманом стоим друг друга. Что вообще есть какое-то "мы".

* * *

Вчерашнее безумие схлынуло будто бы без остатка. Может быть, Вират страдал провалами в памяти, а может, для него подобное было попросту в порядке вещей, но о прошедшей мучительной ночи первым он не заговорил, и я не знала, радоваться этому или насторожиться.

Впрочем, радоваться чему бы то ни было не тянуло, особенно когда Тельман почти гостеприимно махнул рукой, приглашая зайти внутрь, а потом прикрыл двери, оставив безмолвных стражей за ними.

— Ну, и что я должен с этим делать? — Тельман приобнял мою каменную копию, демонстративно погладил обнаженное плечо. — Она будет портить настроение многочисленным прекрасным гостьям этой комнаты, а накрыть её покрывалом — просто преступление против моего развитого эстетического чувства.

— Можете кому-нибудь передарить, — в тон ему ответила я. — Думаю, найдутся другие ценители, разборчивые и правильно расставляющие приоритеты, готовые и компанию девушке в дальней дороге составить, и полюбоваться на её изображение без посторонних.

— Намекаете…

— Отнюдь. Прямо говорю.

Тельман смотрит на меня и, кажется, прячет в губах улыбку.

— Придется заказать Гаррсаму мою аналогичную скульптуру и поставить в вашей спальне.

— Портить настроение моим прекрасным гостям?

Улыбка становится очевидней, но глаза темнеют, а я продолжаю:

— Есть пара моментов, Вират, которые необходимо обсудить. Во-первых, вы, кажется, забыли, что через пару десятков дней собирались со мной навсегда проститься, так что на этот недолгий срок мне хватит и этого Гаррсамова шедевра, — разворачиваю карандашный набросок, и у Тельмана лицо вытягивается и идёт красными пятнами — любо-дорого посмотреть.

— Убери! Сожги, съешь, порви, как можно было так издеваться над больным человеком!

— Ни за что, это мой честно заработанный трофей. Тоже мне, больной нашёлся, вон какой румянец задорный. А во-вторых… Скажите честно: вы сошли с ума?

— Отдай немедленно! — из-за такой ерунды, как нежелание меня касаться, он, тренированный и сильный, проигрывает моему куда более слабому телу. И ощущение власти над ним кружит мне голову. Я отбегаю от него подальше, запрыгиваю на его безразмерную кровать, ползу на четвереньках в центр и прячу сложенный трубочкой рисунок в декольте.

— Забирай.

Тельман смотрит на меня, как акула на туристов в подводной клетке. Того и гляди, начнёт убеждать, как важно вовремя покинуть зону комфорта.

— Ты опять напилась?

— Стекла как трезвышко. Как приятно, когда тебя боятся, просто душа радуется. А ведь в одной кровати мы уже были и даже спали. Во сне ты куда более смелый, чем наяву, между прочим.

— Я не боюсь, — внезапно говорит Тельман и осторожно присаживается рядом. — Не хочу чувствовать то, что я на самом деле не чувствую, вот и всё. Зачем ты пришла?

— Ответ за ответ. Ты в своём уме?

— А в чьём ещё?!

Кажется, подобные идиомы ему не знакомы.

— Так не пойдёт. Ты ведешь себя нелогично, то посылаешь куда подальше, то закатываешь омерзительные сцены ревности, на которые не имеешь никакого права.

— Я никуда тебя не посылал, наоборот, велел оставаться во дворце!

Вздохнула.

— Ещё одна такая выходка, как вчера, и… Ты даже не представляешь, какая изощренная у меня фантазия и насколько отвратительный на самом деле характер.

— Отчего же, вполне представляю, — пробормотал Тельман. — Сказать по правде, ты изменилась невероятно.

— Чего и тебе желаю. У нас с тобой осталось так мало дней вместе. К чему было нюхать эту гадость, а потом устраивать вчерашнюю сцену? Или ты в долгу у своего же Стража, раз решил его так вознаградить? Я думала, ночь с королевой стоит дороже.

— То, что ты сказала вчера… всё это правда. Он лучше.

— А я вообще не имею привычки лгать. Хватит себя жалеть! — не знаю, кому я это говорю — себе или ему. — Значит, так. Мне осталось здесь совсем немного времени, и я категорически не намерена больше терпеть никакое твоё непотребство. Если ты не хочешь составлять мне компанию сам, не мешай другим. И не устраивай потом пьяные истерики.

Тельман резко поднимает голову, отрываясь от сосредоточенного созерцания своих ногтей.

— Куда-то опять собралась?

— В Охрейн. Самое позднее — завтра.

— Какой ещё Охрейн?! — Тельман возмущенно открыл рот. — Зачем?!

— Хочу посмотреть Криафар. Хочу увидеть его таким, каким он был до проклятия.

«Хочу найти ту болевую точку, ради которой я здесь».

— Никто так просто туда не ездит! Все поездки туда согласовываются с виннистером Рионом минимум за… И с действующим Виратом! А отец никогда просто так…

— Ты тоже Вират. И ты ещё должен что-то там с кем-то согласовывать? Не смеши, что за детский лепет? Не нужно никого предупреждать, пусть это будет внеплановой… проверкой. Пусть все забегают, как напуганные каменки в клетке, а мы будем хмурить брови и тыкать пальцами в каждый плохо окученный куст и каждого нерасчёсанного лохтана, сварливо спрашивая, почему так малоэффективно они там все работают, на что вообще тратятся казённые средства и не пора ли вспомнить о публичных казнях через сожжение заживо в час гнева на Песчаной Площади.

Тельман смотрит на меня во все глаза. Наклоняется чуть ближе.

— Если тебе не хочется объясняться с папочкой, я всё равно туда поеду. Но уже не с тобой.

Еще ближе.

И ещё.

— Если бы я знал, какая умопомрачительная Вирата из тебя может получиться…

Может быть, пережитая — без преувеличения — совместная ночь что-то изменила? Я не двигаюсь ему навстречу, но — жду. Не знаю, зачем. Он испорченный недалёкий мальчишка, я сама его таким создавала, красивого, капризного и всё же…

Закрываю глаза и жду.

В ту же секунду Тельман стремительно выхватывает из декольте моего платья сложенный в трубочку рисунок себя самого, прикованного к моей кровати. Спрыгивает со своего бескрайнего лежбища и смотрит на меня с едва ли не счастливой улыбкой.

Мальчишка.

— Ну, нет — так нет, — демонстративно равнодушно перекатываюсь на другую сторону и тоже поднимаюсь. — Потом не жалуйтесь и не плачьте в подушку.

— Я не..!

— А если начнёте преследовать моего доблестного Стража, я вам в постель скорпиутца запущу. Они же вам так нравятся.

— Вашего Стража?!

— Моего. У вас их двое, извольте делиться.

Тельман подходит ко мне и упирается сложенным в трубочку рисунком мне в шею, как лезвием кинжала.

— Поедем в Охрейн вместе. Завтра на рассвете. А если ты продолжишь подобные намёки, твой доблестный страж будет стоять в твоей комнате в виде каменной статуи. Лет сто назад мой прапрадед устраивал такие фокусы. И прапрабабка его, кстати, слушалась безоговорочно.

— Договорились. До завтра, мой Вират.

— А как же совместный завтрак? Обед? Ужин?!

— У вас теперь есть неплохая компания, — я кивнула в сторону статуи. — А мне надо отдохнуть от вашего общества перед завтрашним его избытком.

— Не понял, мы на "вы" или всё же на "ты"? Крейне..?

— Будет зависеть от того, сможете ли вы продержаться и не натворить каких-нибудь мерзких глупостей хотя бы до завтра. Я не люблю больших сборищ, так что предлагаю поездку исключительно вдвоём. Имейте в виду, мне есть с чем сравнить.

— Подожди…

Я останавливаюсь, а Тельман протягивает ко мне руку. Пальцы замирают, едва касаясь щеки, так, что я чувствую тепло его кожи, но соприкосновения всё-таки нет.

— Не хочу чувствовать того, что я не чувствую.

— Я тоже. Но мне сложнее — ты меня всё время вынуждаешь.

Повернулась и молча выхожу из спальни Его Величества, стараясь держаться независимо, но на самом деле разговор вымотал меня куда больше, чем я хотела показать. И, кроме того, я так и не поняла, за кем из нас сегодня осталось последнее слово.

Глава 44. Криафар.

— Куда это ты собрался с утра пораньше?!

Ну вот. Замужняя, пусть и не совсем в полном смысле этого слова женщина. Королева, между прочим. Фактически богиня. А стоило раздаться эмоциональному окрику сзади — и сразу чувствую себя сбегающей с последнего урока школьницей с сигареткой с потной ладошке, прихваченной суровым директором за шкирку.

…у Тельмана я этому чувству научилась, что ли?

Вират Фортидер, окружённый безликими безмолвными слугами, появился как чёрт из табакерки — чертовски не вовремя. Разумеется, Тельман, придя за мной, не таился так, как Рем-Таль и никакими амулетами не озаботился (подозреваю, что он даже был не в курсе, что что-то подобное имеется во дворце), но и отчитываться о нашем семейном культпоходе явно не собирался. И теперь заработал отцовский окрик, как будто ему всё ещё было лет четырнадцать.

— В Охрейн.

— В Охрейн? Ты?!

На лице Его старшего Величества отчётливо читался вопрос, неужели в Охрейн завезли какую-нибудь отменную дурь или особо забористых девок.

— Мы, — сказал Тельман, и я со вздохом выглянула из-за его плеча. Увидев меня, старший Вират буквально оборвал себя на полуслове.

Ну вот, сейчас мы уже на пару услышим гневную родительскую отповедь о том, что "вот, только что было нападение струпов, и не на двух беззащитных одиноких путешественников, а на вооружённый отряд!", "куда же ты, сынок болезный, без пары заботливых нянек?!", "запишитесь-ка у виннистера Риана в порядке живой очереди", а возможно, ещё какое-нибудь чтение морали — о моём тлетворном влиянии на наследника престола, например. Не исключено, что о наших бурных выяснениях отношений Его Величеству уже стало известно: Рем-Таль, например, наябедничал или тот же Гаррсам мог нарисовать любительскую копию прикованного к постели Вирата, и сейчас я услышу что-нибудь о том, что не мешало бы и практику разводов ввести в современный Криафар…

Вират похлопал глазами, очевидно, всё то, что я сейчас проговаривала мысленно, и у него вертелось на языке. Открыл рот, и я подумала, что сегодняшняя поездка в Охрейн накрылась тушкой дохлого камала, но Вират совершенно неожиданно произнёс:

— Я вас не видел.

Слуги медленно развернули внушительные тронные носилки и двинулись по каменному коридору прочь.

— Не понял, — Тельман недоумённо повернулся ко мне, и мы встретились взглядами. Его глаза, трезвые и какие-то спокойные, словно он в кои-то веки был в согласии с самим собой, сегодня были чистого серого цвета. — Не понял, он что, вот так просто… ушёл? И всё?! Смерти моей хочет? То есть, нашей…

— Ну… — я не отодвигалась, и мы так и стояли, до смешного близко, посреди опустевшего дворцового коридора. — Может быть, он просто вдруг понял, что не сможет контролировать тебя вечно? Может быть, он понял, что тебе пора взрослеть, так или иначе?

— Сегодня мы на "ты", прямо вот так, с утра?

— Что-то не устраивает?

— Меня более чем устраивает. Почему ты не осталась ночью? — без перехода спросил он, а я вздохнула.

— По кочану.

— Что?

— Так у нас в Травестине говорят, когда не хотят отвечать на вопрос. Я и не собиралась оставаться. Просто… хотела проверить, не ударился ли ты во все тяжкие. В смысле, не напился ли или не надышался опять какой-нибудь дрянью, перед совместным выходом.

— Ты могла бы остаться, — он отступает. — Странно, но ничего такого даже не хотелось. Может быть, с тобой пока что слишком не скучно.

— Развлекать не нанималась, — буркнула я, надеясь, что не покраснела и выгляжу достаточно равнодушной. — Давай как-нибудь сам с этим справляйся.

…ночью я к нему и в самом деле пришла. Не знаю, зачем. Может быть, для того, чтобы увидеть его в объятиях очередной пары девиц — и избавиться от каких-то совершенно неуместных эмоций в его отношении. Может быть, действительно для того, чтобы убедиться — с ним всё в порядке. Может быть, потому, что хотя бы когда он спит, я могу к нему прикасаться. Может, просто соскучилась — весь день я действительно его избегала, и даже ела в одиночестве. А ночью не выдержала и пришла.

…девиц не было. Тельман спал один, и, судя по спокойному дыханию и чистому цвету лица, был буквально безупречен во всех отношениях — хотя теперь оказалось, что он меня всё-таки как-то углядел. И даже от статуи не избавился, хотя за целый день, наверное, мог бы при желании. Зато в одном из кресел сидела недремлющая Тира Мин. Мне она не сказала ни слова, поклонилась, в меру почтительно и равнодушно, и я почему-то остановилась на пороге. И не зашла.

* * *

— Поможешь? — спросила я, с сомнением глядя на распростёртого у ног камала, всё-таки слишком большого и неудобного для того, чтобы залезать на него, как изящная королевна, а не как неуклюжая откормленная курица на деревенский плетень. — Может, что-то изменилось?

— Да не особо, — Тельман даже смутился, но в любом случае, наш худой мир был лучше давешнего звенящего напряжения.

— Ну, как знаешь. Отвернись, пока я буду мучиться и карабкаться на эту зверюгу.

— Подумываю обзавестись парой толстенных перчаток и держать тебя, как раскаленный котелок, — он фыркнул, и это тоже было… лучше. Лучше, чем раньше. Так или иначе, на камала я забралась, а Тельман продолжал стоять и глядеть на меня снизу вверх. Одетый перед походом в лучших традициях пустынных бедуинов, с повязанной вокруг головы куфией, облаченный в белоснежное платье-халат в пол поверх традиционной одежды, он выглядел забавно, вызывая ассоциацию с Алладином. Перчатки у него действительно были, правда, какие-то ненадёжные. Не для раскалённых котелков и строптивых королев. Не надевая их, Вират провел тонкой мягкой тканью перчаток по моему предплечью от запястья в сторону локтя. И вдруг лицо его, расслабленное и непривычно мягкое, закаменело. Я непонимающе уставилась на него и вдруг поняла, в чём дело.

— Когда? — безжизненно проговорил Тельман, и пришлось ответить, потому что врать ему не хотелось хотя бы в мелочах:

— Незадолго до моего возвращения. Не ты один страдал в заточении под постоянным присмотром, знаешь ли. Но сейчас это всё в прошлом, не обращай внимания. Как будто это была не я.

— Крейне…

— Забудь, — сказала я, досадуя, что он увидел. Что он мог сказать, что он мог сделать? Сколько во всём произошедшем было его вины — с учётом того, что его самого как будто и не было, был только персонаж, созданный мной, намеренно несовершенный, слишком похожий на того, кто когда-то разбил сердце мне? Убивая Крейне, несчастную незваную королеву, я словно прощалась с самой собой, той, которой была когда-то: слабой, нелюбимой, потерявшейся в собственных чувствах. И хотя персонаж выжил вопреки всему, нет больше ни той Крейне, ни Кнары Вертинской, похожей на Крейне, есть кто-то третий, тот, кто хочет жить и бороться за себя.

Есть я. И мир, получивший свободу от произвола собственного демиурга. И я могу здесь остаться насовсем, а моё полузабытое, полустёртое прошлое — точно эти шрамы на руках. Если не вглядываться, не напоминать — почти незаметно.

Камал Тельмана опускается перед ним, но Вират медлит, всё ещё разглядывая мою руку.

— Поехали! — говорю я, а Тельман вдруг касается меня ладонью — и тут же отдёргивает её, словно от открытого огня. — Не мучай себя, если тебе неприятно…

— Может быть, я смогу привыкнуть, — Тельман забирается на камала и смотрит не на меня — вперёд. — Не знаю, почему так произошло, вероятно, уже и не узнаю, но, может быть, всё однажды изменится?..

— Может быть, — киваю я ему. — Невозможного в этом мире вообще очень мало, мой Вират.

И мы наконец-то выехали с территории Каменного дворца.

Глава 45. Криафар.

Зона Охрейна — единственного оазиса этого высохшего и закаменевшего мира, оставшаяся неподвластным проклятию — охранялась лучше, чем Каменный королевский дворец. Действительно, что дворцу-то сделается, кому он нужен?! А тут — филиал рая на земле. То есть, нужно говорить — Мируша.

Охрана при виде нас довольно-таки непрофессионально вытягивается лицами, но хотя бы никак не комментирует ситуацию. Тельман чуть ускоряется, и я не слышу, что он говорит стражникам, но те расступаются быстро и поспешно, склоняют головы.

На мгновение я удивляюсь тому, откуда в мире, лишённом интернета и вообще средств массовой информации как таковых, узнают Его Величество в лицо. Этот вопрос я и озвучиваю, как только мы преодолеваем кордон из стражников, а затем проезжаем в неторопливо, со скрипом отворяемые металлические ворота посреди своеобразной ограды из каменных насыпей.

— Я невероятно популярен среди простого народа, — хмыкает Тельман, картинным жестом отбрасывая прядь тёмных волос за спину. Ну, да, в нашем мире его инстаграм взорвался бы от популярности, у нас вообще падки на смазливые мордашки богатых парней, но здесь? Видя моё недоумение, Тельман сдаётся. — Во-первых, на камалах приезжают только представители дворца. А во-вторых — вот.

Ключик на цепочке на его шее. Своеобразная королевская печать.

— По правилам, с возвращением отца я должен был вернуть ему это. Но он не попросил, а я не стал проявлять… инициативу.

Хмыкаю тоже.

— А как же корона?

— Исключительно для праздничных и торжественных мероприятий, которые бывают раз в несколько лет.

— Жаль.

— Почему?

— У меня осталось так мало времени, а я хотела бы её примерить. Просто примерить. Может быть, так бы я почувствовала себя настоящей королевой. Это было бы хорошее воспоминание, почти волшебное.

— Ты же надевала её на свадьбу. И… ты и так королева.

— Номинально. И ненадолго. А свадьба была как будто целую тысячу лет назад. Я уже ничего не помню.

— Ты можешь остаться.

Тельман говорит это спокойно, не глядя на меня, как бы между делом, а я теряюсь. И ничего не отвечаю ему, разглядываю ровные насыпи шоколадного оттенка щебёнки, скрывающей от любопытствующих взглядов жемчужину Криафара. Сама не знаю, рада я этой внезапной перемене, этому подарку — или подачке, с какой стороны посмотреть, — или наоборот зла, безмерно зла на него и на себя заодно.

Потому что остаться хотелось. Очень.

Вернуться было необходимо, но я не помнила, зачем и почему. Толком не могла понять, куда, к кому. Странные провалы в памяти потихоньку восполнялись, затягивались, и всё-таки я чувствовала, что потеряла, упустила из вида нечто самое важное.

Мы проехали в очередной проход, словно протиснувшись сквозь невидимую тонкую, но ощутимую, слегка влажную плёнку, и я забыла о своей амнезии, о Тельмане и его полушутливом, полусерьезном предложении, вообще обо всём на свете. Потому что посреди мёртвого высохшего мира камня и песка пульсировало, дышало, переливалось всеми оттенками зелени, синевы и пурпура самое настоящее чудо.

Охрейн.

* * *

Мне трудно оценить его площадь, вероятно пара десятков квадратных километров, но, возможно, я сильно занижаю количественные показатели. В первый момент чёрные поля, покрытые зеленым, золотым и какими-то перламутровым флёром ранней, только что поднявшейся растительности кажутся мне бескрайними. Бесконечными. Россыпь сельскохозяйственных строений — конюшен, коровников, курятников, если так можно их назвать, потому что ни лошадей, ни коров, ни кур в привычном мне понимании в Криафаре нет — протянулась справа. Где-то вдали я вижу пасущиеся стада мохнатых четырёхрогих лохтанов. Река, единственная сохранившаяся полноводная река Айвуз была с этой точки обзора не видна, но я чувствовала её запах. Пьянящий, головокружительный, свежий запах жизни: воды, жирной плодородной земли, незнакомых животных и иномирных растений, всё это, невообразимо смешавшееся в какое-то хитросплетение ароматов, приятных и не очень, но по сравнению с безжизненным горячим воздухом остальной части Криафара, вечно скрипящем на зубах песком это было восхитительно. Судя по тому, какой невесомой, полупрозрачной казалась проступающая на полях листва, здесь была весна. В Криафаре не было времён года, то есть, ни один день года не отличался кардинально от другого, но в Охрейне имела место и короткая весна, и осень…

— Здесь же не бывает зимы? — почти возбужденно спросила я Тельмана, резко натянув поводья своего камала, отчего он недовольно утробно хрюкнул. — Зима, снег?

— Снег? — Тельман потянулся ко мне, успокаивающе хлопнув моего зверя по холке. — Это что?

— Такое белое, холодное и падает с неба на голову, а в тепле превращается в воду, — я засмеялась. Наверное, тут даже газовый состав воздуха другой, переизбыток кислорода или что-то в этом роде, отсюда такое эйфорическое состояние.

Биологи, геологи, физики и прочие умные люди с Земли пришли бы, вероятно, в эйфорическое состояние просто от самого факта существования подобного природного парадокса.

— Нет, такого у нас нет, ночью в час гнева выпадает иней, такой белый холодный порошок. Но он не падает на голову, просто замерзают микроскопические капли жидкости на поверхностях, — очень серьёзно ответил Тельман, а я опять расхохоталась.

— Это пройдёт, — понимающе добавил он. — Здесь очень… свежо.

— А тебе не весело?! Тут так прекрасно. Почему ты живёшь не здесь? Надо перенести сюда дворец.

— Справедливое и равномерное распределение ресурсов — то, благодаря чему выжил Криафар, — пожимает плечами мой Вират. — Я соврал бы, если бы сказал, что обитатели Каменного замка не получают больше, но это соизмеримое "больше". Однако и нашим виннистерам нельзя доверять целиком и полностью, и всем людям, являющимся звеньями в цепочке от пашни до чьих-нибудь нуждающихся рук. Если дворец окажется здесь, это будет слишком большим соблазном, слишком большим искушением. Сепарация власть имущих от Охрейна была первым обещанием, данным моим предком Виратом Плионом после того, как духи-хранители, проклявшие Криафар, вернулись в Хран и заснули. Мы не можем нарушать это обещание.

— У-у, ты говоришь, как настоящий справедливый король, — я смеюсь и тянусь к нему, но не дотягиваюсь. — Всё-таки, надо признать, когда я тебя придумывала, то заложила и что-то хорошее.

— Ты меня придумала? Забавно. Но я и есть самый настоящий, — Тельман улыбается в ответ, а я треплю камала за шкирку и едва не теряю равновесие. Нельзя ему рассказывать… Ни в коем случае нельзя!

Эта мысль отрезвляет, заставляет прийти в себя. Эйфория ещё чувствуется, голова идёт кругом, но я уже могу её контролировать. Великое достижение…

Среди полей и животных копошатся люди, мелкие и какие-то одинаковые, как муравьи, наше появление проходит для них почти что незамеченным, но есть и другие, явно рангом повыше: наблюдающие, проверяющие, что-то изучающие. От работяг, впрочем, привилегированных работяг, потому что в Охрейн стремятся попасть все, кто физическим трудом зарабатывает себе на жизнь, они отличаются головными уборами: не повязки на манер пиратских бандан, а широкополые шляпы. «Надсмотрщики» кланяются, шушукаются. Так или иначе, явление короля для них — нонсенс.

Мимо меня с жужжанием проносится какое-то мохнатое бордовое насекомое, отвлекшись за него, я не сразу замечаю словно бы из воздуха материализовавшегося седовласого виннистера Риана с двумя сопровождающими за спиной. Его роскошные усы, кажется, стали ещё пышнее от благообразной душевной улыбки на лице, но одновременно с этим мне кажется, что он с трудом подавляет то ли тревогу, то ли раздражение.

— Вират! Вирата! Как неожиданно… И приятно.

— Моя супруга оказалась здесь первый раз, — с этакой величавой небрежностью произносит Тельман, и я невольно думаю о том, на самом ли деле он может быть таким, каким кажется: уверенным, властным, взрослым, или это только игра, минутная бравада передо мной. А возможно, и то, и другое разом. — Вирата Крейне хотела бы посмотреть, как здесь всё устроено.

— Очень хотела бы, — проникновенно говорю я, отмечая, как беспокойство на лице местного, если можно так выразиться, министра сельского хозяйства не исчезает, нет — отступает куда-то в глубину. — Я же понимаю, что от вашей качественной и бесперебойной работы зависит весьма значительная доля благополучия Криафара.

— Охрейн велик, Вирата. Что бы вы хотели посмотреть в первую очередь? Фруктовые сады? Огороды? Пастбища? Может быть, полюбоваться прекрасным Айвузом с фирианова моста? На пасеку, думаю, приглашать вас не стоит, да и в лесу достопримечательностей маловато, но… У нас тут есть потрясающие цветочные луга, только-только зацвели голублянки, это потрясающе красиво, а какой стоит аромат! И…

Да, наверное, для скромной девушки из Травестина, за два года обезумевшей от местной мёртвой и агрессивной флоры и фауны и убойного климата, интересным было бы в первую очередь созерцание милых зверушек и цветочков.

Но для меня, жительницы средней полосы России, тоска по живой природной красоте еще не стала столь сильной и ноющей, как, вероятно, должна была быть у Крейне, и я нарочито беспечно мотаю головой, понимая, что пытаясь косить под дурочку, ясно переигрываю — куда мне до Тельмана!

— На аромат голублянки у меня аллергия, жуткий насморк начинается, — доверительно сообщаю виннистеру. — Так что пропустим этот этап. Я бы хотела поговорить с простыми работниками, вы же понимаете, что для главы государства важнее всего люди?! А, кроме того, неплохо бы пообщаться с вами поближе, один на один, точнее, один на два, Совет Одиннадцати не даёт нам такой возможности… Вы же невероятно важный человек, вы фактически кормите, поите и одеваете всю страну! Желательно провести беседу в вашем кабинете, там, где хранятся разные скучные бумаги, отчёты и прочие документы. Вы же понимаете, какая огромная ответственность лежит на ваших надёжных и мощных плечах?! За каждой каплей воды, за каждой горсточкой земли — чья-то жизнь, виннистер Риан, жизнь, за которую вы отвечаете своей единственной и неповторимой жизнью.

— Полностью поддерживаю, — Тельман подъезжает, его камал встает бок о бок рядом с моим. — Не знал, что у тебя такая реакция на голублянку, дорогая. Как раз собирался прихватить букет и украсить им спальню.

— Твою или мою? — тихо спрашиваю я, и Тельман только собирается что-то ответить, но виннистер Риан склоняет голову с некоторой обречённостью.

— Да, конечно, как прикажете. С чего желаете начать?

— С документации, — решаю я. А ну как уничтожит что-нибудь лишнее, если время будет. — А потом совместим беседы и обзорную прогулку. Час гнева…

— В Охрейне не бывает часа гнева, дорогая, — вмешивается Тельман. — В это время здесь идёт дождь! — а потом наклоняется ко мне и говорит, ещё тише, чем я:

— Мне уже страшно. Скоро ты и во дворце потребуешь отчётов?

— Если успею до своего исчезновения — непременно, — отвечаю я, отмечая краем глаза, как улыбка на его лице бледнеет и гаснет, уступая место задумчивости.

Глава 46. Криафар.

Несколько раз, там, в моей земной жизни я проводила вебинары по финансовой грамотности. На самом деле, в этом нет ничего сложного… тем не менее, экономического образования у меня не было, и осилить анализ внушительных стопок документов, сплошь состоящих из унылых сводок цифр за два последних года, подсунутых мне не менее унылым виннистером Рианом и двумя его восхитительно безмолвными и исполнительными помощниками, было бы ой как непросто.

Уж точно не дело пары-тройки часов.

К счастью, обнаружились две вещи, нет, даже три. Во-первых, здоровая и какая-то живительная, вдохновляющая злость при мысли о том, что какие-то сволочи могут позволить себе неустановленное сюжетом мошенничество в моём мире. В моём, до самого последнего камушка! Любовно выпестованном, любовно же разрушенном и буквально собранным, будто пазл, из кусочков воспоминаний, мечтаний и снов, на поверку оказавшимся таким прекрасным во всех его проявлениях.

Во-вторых, Тельман, как ни странно, что-то соображал, и хотя я отчего-то была уверена, что он в лучшем случае застынет надменной свечкой где-то у порога или окна, предоставив мне изучать отчёты и беседовать с виннистером, Вират меня удивил. Взял на себя инициативу, деловито и неутомимо шелестел страницами, задавал какие-то вопросы, и, судя по несколько ромбовидным глазам Риана, даже по делу. Мешать такому изумительному зрелищу, как пытающийся произвести впечатление на даму мужчина за работой, я не стала, но страницами тоже пошуршала. Снова подивилась тому, что понимаю местный письменный язык, возможно, действительно состоящий из кириллицы и арабских цифр, потому что ничего иного я не выдумывала — а может, потому, что находилась в теле знающей его Крейне, и теперь мой мозг лихо конвертировал увиденное под нужды сознания. Искренне попыталась разобраться в документации и сделала всего несколько выводов, крайне неутешительных: судя по отчётам доблестного виннистера Охрейна, результаты функционирования местного Мируша, то есть, рая за последние два года оказались несколько ниже предыдущих, а вот расходы выросли от полутора, местами даже до четырёх раз! Интересно, на что — и по какой причине? Зато — и это была третья радующая вещь — моя интуиция оказалась в кои-то веки на высоте.

Удивительные дела творятся в Криафарском королевстве… Или неудивительные, с учётом того, что монарх первый раз соизволил взять хотя бы что-то в свои красивые аристократические руки. Впрочем, выяснилось, что Вират может не только на беззащитную девушку голос повышать и не только ей угрожать всяческими непотребствами. На мой взгляд, однако, угрозы были излишними, и я потянула Тельмана за край его просторной верхней накидки, превращающей вполне себе европейского монарха в экзотичного восточного принца:

— Полегче, дорогой. Мы же и так догадывались обо всём, верно? Не стоит делать вид, будто ты действительно думал, что никто не кладёт себе в карман четверть, а то и треть заботливо выращенного и созданного простыми прилежными подданными, лишая тем самых других верных подданных необходимого, буквально обрекая их на верную смерть! Совет Одиннадцати опять обзаведётся вакантным местом, какая жалость — но не трагедия же. Оно будет точно удалённый зуб — не болит, но нагружает соседние зубы и ужасно смотрится. Дорогой виннистер, проглотите все ваши возражения, возмущения и оправдания, запейте водой, если с трудом глотается…

Может быть, насыщенный кислородом — или чем там дышат местные жители — воздух Охрейна всё-таки снова кружил мне голову, но несмотря на неприятные разговоры, я опять развеселилась. И хотя наши дальнейшие действия были чудовищно далеки от "весёлых", внутренне я не могла подавить азартную широкую улыбку.

За два года как минимум приближенный к управленческой верхушке народ в Охрейне окончательно обнаглел. То ли они действительно поставили на Тельмане крест как на правителе, собирались нахапать побольше и сбежать подальше, то ли просто обалдели от свалившихся на голову возможностей: столько богатых природных ресурсов и почти никакого контроля, кто тут устоит! Местные ворюги даже почти не пытались замаскироваться: все понимали, что Вират Фортидер слишком слаб, а его сыну нет никакого дела до происходящего. Страшно подумать, что творится в других областях…

"Куй железо пока горячо", говорят на моей земной родине, а криафарский аналог мог бы звучать как… ну, не знаю. "Пей сок пустынного манника, пока листья в трубочку не свернулись" — или что-нибудь в этом роде. Слегка отошедший от праведного гнева Тельман развил бурную деятельность. Возможно, он был действительно не до конца потерян для человечества в целом и трона в частности, возможно, ему просто хотелось побыстрее с этим закончить: как бы то ни было, я всё ещё не доверяла ему окончательно, но от души любовалась проявленной инициативой.

В результате, Тельман созвал нечто вроде народного собрания, не простых работяг, как я изначально планировала, а менеджеров среднего звена, от чьего лица сначала около часа выслушивал разнообразные стенания мигом сообразивших, что к чему работничков. То ли по тональности стенаний, то ли ещё по каким-то признакам вычислил тех, кто находился подальше от кормушки, тут же назначил временных заместителей бледного, как неведомый Криафару снег, Риана, посадил кого-то писать отчёт о растратах и злоупотреблении служебными полномочиями, кого-то поставил надзирать за самыми проштрафившимися, чтобы ненароком в Айвузе не утопились, а кого-то послал с краткой запиской во дворец, папеньку порадовать — или огорчить, тут как посмотреть. Впрочем, мой сарказм в данном случае был всё-таки неуместен.

Прогулка по Охрейну тоже удалась, несмотря на все административные разборки. Под дождь мы, к сожалению, не попали, но зато я вдоволь побродила по полям и фермам, ощущая себя едва ли не Алисой Селезнёвой с её космическим зоопарком. Хотя — опять преувеличиваю, до инопланетных животин местной фауне было далеко, звери и птицы напоминали свои земные оригиналы, слегка приукрашенные шаловливым, капельку нетрезвым, но очень талантливым художником. Шестирогие лохтаны так и вовсе водились на земле, но имея на пару рогов меньше и будучи не такими крупными — местные приближались по габаритам к коровам, не иначе, и цвет их серебристой шерсти был необычно ярким и чистым, как в детских красках. Многочисленная крылатая и пернатая мелюзга бодро месила когтистыми лапками песок идеально чистых птичьих дворов. Ваккаи с длинными шеями — изумительный гибрид то ли коровы и жирафа, то ли слегка отредактированный вариант лам — доверчиво потыкались мне в ладонь мягкими губами, а я погладила их бархатные рожки, думая о том, что по крайне мере местные мздоимцы не экономили на содержании всех этих чудесных созданий.

…голублянка пахла изумительно — или это я соскучилась по полноценным ароматам? Жаль, что соврала про аллергию, а с другой стороны — пусть растёт. Тем более со спальнями мы пока что так и не определились.

— Таким был Криафар до проклятия, — говорит Тельман, уставший и взъерошенный, но на удивление какой-то более… настоящий, чем ранее. — Вернее, нам хочется думать, что он таким был. Память изменчива, а художественных изображений практически не сохранилось.

— Маги знают, как он выглядел.

— Никто из них не рисует, к сожалению, да и рассказов от них не добьёшься.

— А мне они показались довольно милыми.

— Так вы всё-таки поговорили? — Тельман, наконец, поворачивается ко мне. — Они пустили тебя к себе?

Наверное, ему хочется спросить о предмете нашего разговора, которого, как такового, и не было.

— Пустили, но не открыли никаких тайн бытия. Похоже, им просто скучно, но это не повод откровенничать с первой попавшейся Виратой, — беспечно улыбаюсь я, но про себя думаю о том, что как бы прекрасен ни был Охрейн, для двадцатишестилетнего Вирата он — диковинка, чудо, а для прикованных к Пирамиде магов, каждому из которых перевалило за полтора столетия — навсегда утерянная реальность, основа бытия, ушедшая из-под ног. — Здесь так чудесно. Почему ты не приезжал сюда просто так?

— Вдали от Охрейна гораздо легче страдать о своей загубленной жизни, — Тельман тоже улыбается. Что ж — самоирония, пусть даже такая неловкая, куда лучше, чем ненависть ко всему и всем. — Ты довольна, моя Вирата?

— Есть такое дело. Тебе давали в детстве уроки профессионального отчитывания чиновников или это врожденный дар?

— На самом деле, я получил неплохое образование, но отчитывание оно в себя не включало. Это, скорее, хобби — когда чувствуешь себя виноватым во всём, гораздо легче начать обвинять окружающих.

"В чём ты виноват?", — хотела я спросить, но передумала заниматься безудержным самокопанием. Несмотря на разнос чиновников — а может, в чём-то благодаря ему — день выдался… хорошим. И мне хотелось хорошо его завершить.

— Предлагаю отметить выход, — бодро говорю я, а сама думаю о том, что у нас уже давно превратили бы Охрейн в туристическую зону. Но криафарцы явно не готовы к такому святотатству, поэтому никаких таверен, баров, ярмарок, да и праздных посетителей на километр вокруг не наблюдалось.

Но в жилых кварталах района Росы они, разумеется, были.

— Уберёшь заветный ключик и печать немыслимой разочарованностью жизнью на лице, закроешься этим своим великолепным головным убором — никто и не узнает. Посмотрим на жизнь простого народа изнутри.

— Святая наивность, Крейне, — констатирует Тельман. — Кто же нас пустит?! Отец немощен телом, но не разумом и всё ещё контролирует многое.

— Хочешь сказать…

— Разумеется, нас пасут почище, чем каких-нибудь государственных заговорщиков или силайских шпионов. Где-то за пределами охрейнских насыпей скучает десяток камалов с угрюмыми сопровождающими от заботливого Вирата Фортидера.

— Пасутся по всему периметру? — уточняю я. Карты — моя слабость, хотя рисую я не очень-то хорошо. И я помню, где в Охрейне есть запасной выход — а ведь тогда, когда я его придумывала, казалось, что это не более чем исторический рудимент, дань традиции: везде должны быть тайные ходы и выходы!

— Ты поражаешь меня всё больше, хотя, казалось бы — куда уж больше, моя всеведущая Вирата, — Тельман протягивает руку и замирает в миллиметре от моей щеки.

И глаза у него серые-серые, как листья голублянки.

— Да я сама себе поражаюсь, мой Вират.

Мой, пожри всё каменные драконы. Мой ведь, от кончиков пушистых ресниц до носков сапог.

И ничего с этим, кажется, не поделаешь.

Глава 47. Криафар.

Ему двадцать шесть. Мне номинально двадцать, а на самом деле все двадцать восемь.

Кажется.

Но я чувствую себя максимум на шестнадцать, пока мы с Тельманом, прихватив заскучавших и застоявшихся камалов, сначала шагов семь-восемь ищем тайный подземный ход, придуманный одной весьма непродуманной земной писательницей, а потом пробираемся, точнее, продираемся через него. Ход, из земляного пола которого уже растут какие-то жадные теневыносливые кустики, а из земляного потолка беззастенчиво торчат гладкие, скользкие на ощупь корни, пахнет сыростью. Камалы недовольно фыркают и похрюкивают, к счастью, проход оказывается достаточной ширины и высоты и не слишком длинным, чтобы такие массивные звери могли пройти без особых хлопот.

Если соглядатаи заботливого старшего Вирата и отследили наш немудрёный манёвр, никого из них поблизости не было видно, вообще ни одной живой души. И мы смеемся, точнее, ржём, как ненормальные взрослые — или как совершенно нормальные счастливые дети.

Земля, вода, свежий прохладный воздух — всё это остаётся за спиной. Мы ничего не взяли с собой, уважая давний закон, запрещающий вывозить из Охрейна что бы то ни было, даже крошку земли или каплю воды, если право на это не подтверждено указом с королевской печатью, но потом Тельман с заговорщицкой улыбкой помахал одной-единственной, контрабандой пронесённой изумрудной тоненькой травинкой. Вытянул руку, словно собираясь отдать её мне, но не отдал — мягко, почти невесомо коснулся лба. Носа, щеки. Шеи. Плеча. Груди.

Я закрываю глаза, прислушиваясь к этому лёгкому касанию, как к шёпоту среди криков и гомона толпы.

* * *

— Ты когда-нибудь уже был здесь?

— Конечно. Много раз мимо проезжал. Думаешь, я четверть века безвылазно просидел во дворце?!

— Я имею в виду другое. По-настоящему был. Пешком.

— Кажется, до знакомства с тобой я как-то по-другому представлял себе настоящее. Ты просто каждый шаг открываешь мне глаза и… и…

— Отодвигаю горизонт, — подсказываю я. Теперь мы снова пробираемся и продираемся, только на этот раз уже сквозь толпу, шумно отгуливающую свободный и уже не такой жаркий вечер перед ночными заморозками. Камалов Тельман предусмотрительно оставил на задворках какого-то особнячка на окраине с претензией на то, чтобы называться постоялым двором. Хозяин, этакий до скелета пропесоченный бедуин с кожей цвета мокрого асфальта, кисло и подозрительно покосился на торчащие камальи клыки, пробурчав что-то о том, что к таким зверюгам по доброй воле и так никто не сунется, но Тельман помахал перед его носом горстью «презренного заритура».

Отношение к деньгам в Криафаре было совершенно особенным. Нельзя сказать, чтобы их не любили и действовали исключительно из бескорыстных побуждений, отнюдь, но хорошим тоном считалась публичное понесение денег, именно этих металлических кругляшек с неровными краями, вслух. Заритур считался нечистым металлом. Корни сего нелепого, хотя в целом безобидного суеверия лежали в давних легендах о духах-хранителях, в соответствии с которыми всё сущее произошло от них: огонь и воздух от дыхания, земля — от упавшей чешуи и так далее… А презренный заритур, как водится, из экскрементов — надо же было и их к делу пристроить. Поэтому те, кто часто имел дело с деньгами, были обязаны ритуально омывать конечности, а кроме того, не приветствовались рукопожатия.

Всё это поведал мне Тельман, пока мы шли с ним пешком по благополучному и относительно оживлённому району Росы.

На мой взгляд, затеряться в этой пёстрой толпе людей, одетых кто во что горазд, лишь бы оно защищало от жара и нередких песчаных бурь, легче лёгкого — никто не обращал на нас внимания.

Но Тельман ощутимо нервничал, хотя и пытался это скрыть. То ли беспокоился о том, что отец устроит очередную неприятную сцену за побег, то ли чувствовал нас обоих слишком уязвимыми и заметными. Вообще-то, доля истины в этом была: даже если не принимать в расчёт дорогую, слишком тонкую ткань нашей одежды, среди загорелых горожан с обветренной кожей мы оба были слишком, непозволительно бледны.

— У меня на родине, — говорю я Тельману, от всей души надеясь, что он не такой уж знаток травестинских нравов и обычаев, потому что я сама не имею о них ни малейшего представления, — когда молодой человек ухаживает за девушкой, он прежде всего приглашает её в какое-нибудь место, где можно вместе поесть.

— Почему?! — искренне изумляется Его оторванное от жизни Величество. — У вас так плохо с едой?! А я слышал, что в Травестине нет проблем с ресурсами…

— Дело не в проблемах с ресурсами! Это просто традиция. Ну, некий социально приемлемый ритуал. Чтобы стало легче общаться, взаимодействовать, находить общий язык…

— Надо вместе поесть, — заканчивает Тельман, но смотрит как-то подозрительно. — Нет, если ты просто проголодалась… Впрочем, не уверен, что здесь так уж хорошо готовят. Разве что действительно для иностранцев стараются, хотя всё равно, уверен: во дворце вкуснее. Но если ты действительно скучаешь по загадочным ритуалам своей родины…

В районе Росы, неподалёку от Каменного Дворца, действительно бывают и заезжие гости — надо же показать, что мы ещё живы и трепыхаемся. В остальных районах только жилые дома, рабочие кварталы с аналогом мануфактур, по большей части совсем старые, зато ещё магически оснащённые, заброшенные развалины и небольшие площади для ярмарок, действующих в строгом соответствии с королевским расписанием. Где-то должны быть и школы разного ранга, и банк, и здравницы, но столь детально Криафар я не прописывала, поэтому в ряде вопросов оказалась солидарна с иностранкой Крейне: ничего толком не знаю.

Повинуясь странным желаниям не просто надышавшейся — буквально отравившейся свежестью Охрейна жены, мой Вират решительно открывает болтающиеся дверные створки одной из немногих, по пальцам перечесть можно, забегаловок этого мира, чем-то уморительно напоминающей классический бар Дикого Запада из какого-нибудь вестерна. Чем прочнее в голове эта ассоциация, тем более абсурдно смотрятся восточные платки-арафатки на головах сидящих за каменными столиками мужчин. Никто не обращает на нас внимания, но стены и потолок неожиданно давят — может быть, я заражаюсь неконтролируемой тревогой Тельмана, запоздало вспоминая о том, что это не совсем тот парень, с которым можно запросто прошвырнуться по кафешкам.

Король, охраняемый с детства, как драгоценный артефакт, без присмотра не оставь, каждую пылинку сдуй. И судя по его лицу сейчас, хотя он и мечтал с детства о каком-то бунте, в глубине души не представляет, что может быть как-то иначе.

А я даже не могу сжать его руку, чтобы успокоить.

Да, мы рискуем, но как же мне хочется, чтобы его голова была наполнена хоть какими-то мыслями, кроме бесконечных обид на всех вокруг!

Спустя несколько шагов мы сидим за одним из дальних столиков, и перед нами высятся две дымящиеся металлические кастрюли с чем-то ароматным, но, сказать по правде, малоаппетитным на вид: то ли тушёные овощи, то ли каша, то ли каша из тушёных овощей… На угощение, которое хитрый быстроглазый торговец охарактеризовал как «звезда души, отрада утробы», поглядываем не без скепсиса, зато прозрачный золотистый напиток с чуть горьковатыми древесными нотками — выше всяких похвал.

— Не злоупотребляй, — шепчу я на ухо Тельману, так близко, что невидимые волоски на руках топорщатся. — А то опять начнёшь буянить, задирать платья малознакомым женщинам и жаловаться на тяжёлое детство.

— Кажется, ты меня уже в песок закопала, — тихонько фыркает он. — Я держу себя в руках.

А вот мне держать себя в руках совсем не хочется.

Я устала.

Устала физически — верховая езда выматывала, да ещё как! Протестующе ныли поясница, бёдра, копчик, даже руки и шея почему-то. Устала морально — находиться в постоянном напряжении, ощущая, как психика буквально трещит по швам от свалившихся на неё чудес, окружающих меня чудиков и ядовитых тварей.

Устала от томительного глубинного предчувствия, требующего искать выход отсюда — туда, обратно, как будто что-то стучалось со дна в заблокированную подлодку памяти.

И сегодня мне не хотелось быть тихой покорной Крейне, сдержанной в силу её положения и проклятой несовместимости с Тельманом непонятной природы. Хотелось напиться, не так, чтобы отключиться, как в мастерской Гаррсама, а слегка, до мятной дымки в глазах и необременительного шума в ушах, до лёгкости и невесомости в теле.

Пойти танцевать под слегка заунывные звуки местного аналога то ли дудука, то ли гобоя, сопровождающегося глухим ритмичным барабанным перестуком. Забраться Тельману на колени и целоваться, как в юности, до звёздочек в глазах и болезненно распухших губ, не думая ни о чём, когда ночь кажется бесконечной, а у телефона можно запросто отключить звук.

Я встала со своего места, борясь с желанием подойти к нему, а Вират поднял на меня настороженные глаза. Такие же, как были и у… чёрт, как же его звали, эту погасшую звезду на моём небосклоне, любовь всей моей прошлой жизни? Мы познакомились с ним в каком-то клубе, я — девчонка без комплексов, и он, домашний мальчик, первый раз попавший в подобное заведение… Не помню, хоть ты тресни. Но эти обрывочные воспоминания не вызывают никаких эмоций, и я почти уверена: то, что зовёт меня обратно, не связано с тем человеком, во всяком случае, напрямую.

Хватаю с соседнего стола россыпь кем-то брошенных карт, на ощупь напоминающих гибкий пластик, Шиару его знает, из чего они сделаны. На них изображены какие-то нелепые гротескные существа, одни отдалённо напоминают драконов, другие более антропоморфны.

— Это гадальные карты, — комментирует Тельман. — Странно, что кто-то их оставил, обычно такие держат при себе. Я только отмахиваюсь, отбирая шестнадцать нужных по масти карт, четыре по четыре:

— Смотри. Стояло четыре замка: подводный, огненный, воздушный и каменный… В каждом жило по Королю. У каждого Короля была Вирата…

Старая карточная забава.

Над четвёртой картой я задумываюсь, сознание плавится от этой пахучей настойки: пошутить, что ли, что к каждой Вирате заглядывал стражник на огонёк? Нет, не стоит.

— У каждой Вираты был сын, похожий на её любимого короля.

Отчего-то мне томительно и больно от своих собственных слов. Так пронзительно больно, словно где-то внутри зажимает нерв, в какой-то момент я вижу нас с Тельманом словно издалека и со стороны, но это чувство быстро проходит. Я складываю вместе стопки карт, тасую и предлагаю Тельману их перемешать. Снова раскладываю на четыре кучки, картинками вниз

— А потом случилось волшебство…

Четыре замка, четыре короля, четыре королевы и четыре наследника оказываются вместе.

— Как это так?! — Тельман осторожно касается кончиками пальцев карт, как будто они могут взорваться. — Как так получилось?!

— Ловкость рук и никакой магии! — я смеюсь, думая о том, что три романа уже были закончены, роман про Каменный замок — четвёртый.

И я совсем не уверена, что в реальности сложится этот детский пасьянс.

* * *

Народ вокруг пьянел, ни на что не похожая музыка, одновременно тягучая и ритмичная, плыла над нашими головами, а ошеломлённый всем сразу Вират всея Криафара вцепился руками в свой прозрачный, ещё полный бокал, словно бы пряча за ним лицо. Я приблизилась к нему и коснулась губами противоположного стеклянного бортика, стараясь не задеть Тельмана лбом.

…если мы не уйдём шагов через пять, начнутся ночные заморозки, и придётся оставаться здесь до утра. Наверное, Тельман ещё ни разу не ночевал дома… будешь тут глотать всякую дрянь и на стенку лезть, хотя, конечно, это ни разу не оправдание его подростковому му… то есть, простите, чу. Чудачеству.

Внезапно пьяная компания за соседним столиком, состоящая из крикливых женщин и довольно габаритных мужчин разразилась гомерическим хохотом.

— И да хранят меня каменные драконы от бездонной постели Его Величества! — звонко выкрикнула одна из дам, шутливо шлёпая кавалера по лицу. — Но лучше уж с ним, чем с тобой!

В этот самый момент миндалевидные глаза Тельмана приобрели несколько иную, куда более округлую форму, а вторая неосторожная и не в меру болтливая девица продолжила:

— Ну, ты сравнила! В постель к Его Величеству надо очередь занимать, как раз к старости подойдёт, а с Кулеком и последняя струпка с района Грозы не ляжет!

— Что-о? — взревел обиженный Кулек, вскинув к потолку мощные кулаки и очевидно замахиваясь на разбитную подружку, но потерял равновесие, завалился на сидящего рядом соседа, и уже вдвоём они повалились на застывшего то ли от изумления, то ли от праведного негодования Тельмана. Впрочем, ни то, ни другое не помешало Его Величеству увернуться и отскочить, так что перебравшие буяны просто рухнули под стол, увлекая за собой стулья.

— Они..! — начал было Тельман, но я дёрнула-таки его за рукав, прихватив запястье. — Не трогай меня! Что они себе позволяют!

— Да не трогаю я тебя, сдался ты мне! — бормотала я, пытаясь вытащить своего Вирата из груды тел, то ли дерущихся, то ли просто хронически обречённых терять равновесие. Но сказать было проще, чем сделать, и я его, конечно же, трогала. Вират морщился, дёргался и сопротивлялся, но выпитое делало своё дело: я вцепилась в него сильнее, чем рискнула бы раньше, а он вырывался куда слабее, чем мог бы.

— Помочь, красавчик?! — перед нами выросла массивная женская фигура, как говорится, со следами былой красоты на лице. — Ишь, бесстыжая какая!

— Я его жена! — возмутилась я, стараясь ухватить Тельмана за рубашку под халатообразной накидкой, не касаясь сокровенного тела, и кажется, выдирая с мясом изящные металлические пуговицы, отчего он снова взвыл нечто среднее между «я сам!» и «и не трогай!».

— Жена не стена, и подвинуться может! — хмыкнула тётка до боли знакомую земную фразочку, и прихватила Вирата за королевское плечо. — А я тебя могу потрогать, милашка?!

— Нет! — почти хором сказали мы с Тельманом, а я схватила со стола чей-то недопитый стакан и плеснула настырной даме в лицо.

— Он мой, я сама его придумала, — не знаю, бубню я это про себя или вслух. — Будут к нему ещё лезть всякие…

— Вот випирья шмара! — тётка стряхивает с лица капли и рвётся в бой за попранную причёску и девичью честь. — Ну я тебя сейчас…

…камалья шерсть всё так же отвратительно пахнет, на улице всё так же жарко, хотя ветер контрастно холодный, а вечернее небо непривычно фиолетового оттенка. Я вжимаюсь спиной в нетерпеливо переминающегося зверя в поисках опоры, а Тельман стоит напротив, раскрасневшийся, сероглазый, с порванной на груди рубашкой и, кажется, темнеющим синяком под глазом. Откуда только… А, точно. Заслонил собой бедовую Вирату от мстительной бабы, желающей пожамкать чужого мужа и яро посылающих потом нас обоих в "бездонную постель Вирата", куда мы только оба и сгодимся.

— Прости, — говорить тяжело, язык еле ворочается в пересохшем рту. А вот не надо недооценивать иномирные алкогольные напитки. — Не надо было тебя касаться, я знаю, но… И вообще, наверное, ничего не надо было, да? Не понимаю, почему мне так хочется тебя задеть. Наверное, как раз потому, что не могу коснуться… Потерпи меня еще немного, ладно? Скоро я исчезну, скоро я обязательно исчезну из твоей жизни и из этого мира. Не знаю, станет ли она от этого счастливее, но спокойнее — точно.

Внезапно Тельман наклоняется и целует меня в щёку, мимолётно, стремительно, но — по-настоящему, упрямо сжимая зубы — и мой бестолковый монолог обрывается на корню. Камал за спиной сердито всхрапывает, не понимая этих бестолковых двуногих, которые всё никак не могут наговориться.

Пора возвращаться, двуногие!

— Останься, Крейне, — говорит Тельман, глядя мне в лицо, ловя мой взгляд так, что я уже не могу отвертеться и сделать вид, будто не услышала его слов или как-то не так их поняла. — Я расторгаю наш договор о твоей ссылке. Не нужно тебе никуда уезжать, даже когда… даже если мой отец… Я понимаю, что брак со мной — не такой, о каком ты мечтала, и я не такой, как ты мечтала, и эти два года так просто не простить, к тому же всё то, что я наделал и наговорил — это совершенно чудовищно по отношению к тебе, к тому же, я не знаю, когда смогу стать тебе мужем в полном смысле этого слова и смогу ли… Короче, между нами всё просто ужасно, но я прошу тебя.

Останься, Крейне. Здесь, в Криафаре. Хотя бы дай мне шанс… дай мне немного времени на то, чтобы хоть как-то попробовать всё исправить.

* * *

— Не надо вам этого делать, Вират, — Тира Мин следит за золотистым порошком, рассыпающимся в подрагивающих пальцах Его Величества. Говорит — но не делает и попытки помешать.

Не имеет права.

— Плевать, — Тельман вдыхает золотистое облачко, облокачивается о высокую спинку каменного кресла. — Ничего не имеет смысла. Убирайся. Я хочу остаться один. Хоть раз в жизни! Я! Хочу! Остаться! Один!

Они оба знают, что это ни к чему не приведёт. На секунду Тира Мин ёжится, представляя, как он выхватывает кинжал из голенища высокого сапога — и лезвие протыкает её сонную артерию. У неё хорошая реакция, но кто знает, успеет отскочить или нет.

Каждый может ошибиться.

— Не надо, прошу вас. Что произошло? Расскажите мне, Вират, вы же знаете, я умею хранить тайны.

— Я всё испортил, — Тельман смотрит на свои перепачканные в золотой пыльце пальцы. — Я всё испортил. Почему со мной всё время всё не так?! Она хочет уйти, Тира. Я сам предложил ей уйти, раньше, я делал всё, чтобы она захотела уйти, мне с ней невыносимо! И вот я попросил её остаться, я умолял её просто остаться и попробовать ещё раз, но она ответила, что, мол, не держит на меня зла, но ей всё равно придётся уйти, так надо. Понимаешь? А я хочу, чтобы она осталась. И не могу удерживать её насильно, не могу и не буду. Что мне ей предложить, чем удержать? Разные спальни, трон повелительницы мёртвых камней?! Я сам всё испортил!

— Вирата может передумать, — тихо говорит Тира Мин. — Но я уверена, ей не понравится, если она снова увидит вас в таком состоянии.

— Она не увидит. Я останусь здесь, сделай так, чтобы я отсюда не вышел, а она не зашла. Хотя она и так не зайдёт… Просто не хочу ни о чём думать. А я думаю о ней. Все эти два года думал, а сейчас, когда она вернулась… это невыносимо.

— Мне показалось, Вирата испытывает к вам симпатию, Вират. И зайти она может. Вирата уже сама приходила к вам ночью. Однажды.

— Меня наружу выворачивает, когда я к ней прикасаюсь, — Тельман смотрит на наркотическую пыльцу и качает головой. — И я… зачем я ей такой нужен?! Я хочу её, Тира, я хочу её так, как никого никогда до этого, но именно с ней и только с ней не могу, я даже обнять её не могу, я не понимаю, что это за проклятие, или ещё одна болезнь, или что это такое?! Целители не знают, а маги не желают со мной говорить, будь они все прокляты!

— Они и так прокляты. А Вирате не нужен тот, кто теряет контроль над собой.

— Я могу это прекратить в любые полшага, — Его Величество закрывает глаза и взмахивает рукой, щёлкает пальцами. Золотое облачко развеивается в воздухе. — Жаль, что так же нельзя поступить с остальным. Я хочу её, Тира. И не могу!

— Может быть, только потому и хотите, что не можете?

Тельман пропускает её вопрос мимо ушей. Тяжело поднимается, ногой отпинывает один из стульев так, что у того каменная ножка идёт трещинами. Подходит к статуе, проводит пальцем по щеке.

— Прекрасная. Но мёртвая. Холодная. Без её запаха. Без вкуса.

Тира Мин выдыхает. Быстрым движением она стаскивает с шеи черный шёлковый платок — дорогая вещица, подарок на двадцатилетие — и подходит к Тельману со спины. Набрасывает ему на голову платок, завязывает глаза.

— Что ты делаешь? — он не сопротивляется, не чувствует опасности. Стражница натягивает ткань плотнее, и Тельман разворачивается к ней, не пытаясь снять повязку.

— Просто представьте её на моём месте. Представьте, что…

Его руки ухватывают её за бедра, подтягивают ближе.

Нет, их невозможно перепутать даже на ощупь, но если очень, очень хочешь обмануться…

— Раздевайся.

Через полшага она стоит перед ним уже без одежды, выполняя приказ по-военному быстро, по-военному чётко, и ему жаль, потому что та — та бы не согласилась. Но злое отчаяние и разлетевшийся в воздухе золотой туман кружит голову, и здравый смысл отходит не на второй план и даже не на третий. Бесконечно далеко.

— Крейне…

Он притягивает её к себе, утыкается носом в волосы. Руки давят на поясницу, заставляя приблизиться, прогнуться

— Моя Крейне.

Руки девушки путаются в его волосах, она слегка покачивается, словно ей тяжело устоять на ногах, и он целует шею, мягко поглаживая спину, упругую грудь, плоский живот, касается губ — таких послушных и мягких, моментально раскрывающихся ему навстречу. Прихватыает зубами — но она молчит, не вскрикивает, не нарушает иллюзию, только дышит чуть быстрее, чем раньше.

— Крейне, Крейне, Крейне…

Завтра он возненавидит себя за это. Уже ненавидит.

Пальцы скользят по развитым от постоянных упражнений предплечьям Стражницы, на гладкой коже едва заметные утолщения там, где стражнице делали нательные рисунки.

Шрамы Крейне…

Мигом приходя в себя, Тельман отталкивает девушку и резко срывает повязку с глаз.

— Нет.

Тира Мин смотрит на него, и её лицо — раскраснеевшееся, с потемневшими глазами — кажется ему совсем незнакомым.

— Нет. Уходи, сейчас же. Одевайся и позови Рем-Таля. Кого угодно. Милостивая Шиару, а я совсем забыл, что ты женщина.

Румянец на щеках Тиры становится болезненно ярким, но она повинуется молча, беспрекословно. Тельман собирает пальцами дорожку золотой пыли со стола — и яростно стряхивает на пол.

— Прости, — отрывисто говорит он в спину Стражнице, но она ничего ему не отвечает.

* * *

Рем-Таль сидит в кресле, глядя на свои сцепленные в замок руки.

На спящего Вирата смотреть он не хочет. Как не хочет и знать, что в очередной раз у него произошло, почему у Тиры Мин был такой взгляд, словно Шиару и Шамрейн опять проснулись и прокляли уже её лично, персонально.

Не хочет Рем-Таль всего этого замечать и знать, и потому вот уже шагов пять, не меньше, тщательно рассматривает линии на своих ладонях. К счастью, Вират хотя бы не страдает бессонницей, а может быть, крепкий ночной сон — это часть его неведомой, надуманной болезни, будь она неладна!

Ночь тянется муторно, бесконечно, и Страж Трона сидит, не шевелясь, прикрыв уставшие глаза, размышляя о чём-то своём, нервно барабаня кончиками пальцев по каменной столешнице, шаг за шагом, пока лёгкий скрип двери не заставляет его дёрнуться, подскочить на месте.

Дверь открывается, замерший на пороге хрупкий темноволосый женский силуэт напоминает призрака — глаза светятся золотом, светлая полупрозрачная ночная рубашка развевается, точно в спину девушке дует ветер. Не скрывает очертаний фигуры, да что там — почти ничего не скрывает.

Мигом стряхнув сонливость, Рем-Таль в несколько шагов оказывается около дверного проёма, в первый момент ему кажется, что Крейне спит на ходу — бывает у людей и такое…

Но Крейне не спит. Смотрит на него снизу вверх, чуть смущённо поджимает губы. Но говорит твёрдо, хотя и тихо:

— Вы можете идти, Рем-Таль. Я с ним останусь. До утра.

У него нет причин возражать, у него нет права возражать.

Он должен быть рад возможности оставить утомительную, почти что ненавистную обязанность круглосуточно присматривать за мальчишкой, давно уже ставшим взрослым. Он может идти к себе, надо только пропустить Крейне. Пусть заходит, пусть остаётся. Это правильно, она его жена.

Надо сделать шаг в сторону и пропустить её.

Надо…

…а он стоит и не может пошевелиться.

Глава 48. Часть 1. Криафар.

Я открываю глаза, осторожно, стараясь не издать ни звука, приподнимаюсь и понимаю, что Тельман всё ещё спит. Обнимает меня во сне, подбородком утыкается в макушку. Очень хочется прижаться к нему плотнее, но страшно разбудить и завершить этот сон для него и явь для меня. Сладкую, уютную явь, которой тоже полагалось быть всего лишь сном.

Мягкий оранжевый свет лампины с горючим сланцем освещает голую руку юноши, лежащую поверх одеяла, и я пользуюсь моментом, чтобы ещё немного его потрогать. Осторожно, едва-едва провести ладонью по шёлковым тёмным волосам на затылке, по бледной, словно светящейся в полумраке коже лба и щеки. Недоумённо моргаю: то ли мне опять что-то чудится, то ли я действительно вижу проступающие на плече и предплечье золотые узоры. Не шрамы, не татуировки, эти рисунки совсем не такие, как у Тиры Мин: никаких ощутимых следов, безупречно гладкая кожа. Может быть, это последствия употребления золотой дурманящей скорпиутцевой пыли? Но они слишком правильные.

Буквы или… руны. Да, точно. Это похоже на те самые древние руны, которые я видела на стене в Пирамиде. Древний, давно забытый язык, знаки, округлые, как смесь корейских иероглифов и арабской вязи.

…да ну, бред какой-то! Спустя мгновение видение пропало, и я потихоньку стала выбираться из бескрайней кровати Вирата Тельмана. Удобная, спору нет, и всё равно она мне не нравится. Вот только стоит ли возмущаться, если так или иначе мне нужно уходить? Если так или иначе моё место должен занять кто-то другой, точнее — другая? Вот уж чего я никогда не стала бы желать, так это страдающего в одиночестве до конца своих дней Тельмана. Пусть найдёт себе другую, пусть у него всё будет хорошо, пусть он будет счастлив…

Вот только я ничего не делаю для того, чтобы вернуться. Я даже не могу заставить себя всерьёз об этом задуматься. Зато в моей голове много других, совершенно лишних, ненужных мыслей.

Я думаю о кандидатуре нового виннистера Охрейна и о том, что можно действительно развивать туристическое направление в местном Эдеме. О том, что нужно проверить горнодобывающую отрасль как вторую самую богатую кормушку Криафара. Предложить исследовать Шашму, высохшую реку вокруг Пирамиды. Заняться струпами, организовать столовые и ночлежки, дать желающим рабочие места в обязательно-принудительном порядке. И ещё…

Наплевав на всё, я снова залезаю под одеяло к Тельману, обнимаю, даже ногу на него по-хозяйски забрасываю. Кровать эту мерзкую сегодня же выбросим, статую тоже уберём. Вчера, когда я сказала, что не смогу остаться в ответ на его почти признание, он так на меня посмотрел, что я почти была готова признаться в том, кто я и попросить о помощи. Не понимаю, что мне делать. Не понимаю, что я должна делать! Не помню что-то важное, не управляю собой в должной мере.

Не хочу ни о чём думать хотя бы ещё пять минут. То есть, хотя бы ещё один шаг.

* * *

— Да хранят тебя каменные драконы, Вирата Крейне.

Голос Тельмана, точно бумажный самолётик, вонзается куда-то между лопаток. Шторы раскрыты, апельсиновый тёплый утренний свет льётся на меня, как вода. На специальной вешалке — причудливая металлическая конструкция, мечта любого дизайнера в стиле модерн, — висит моя одежда, любезно и незаметно доставленная Жиэль или Айнеке: белое, как горный снег, платье с открытыми по местной моде плечами, тонкие карамельного цвета чулки, нижнее бельё простого покроя безо всяких легкомысленных кружев, удивительно мягкое и нежное на ощупь, не вызвавшее, впрочем, никаких ассоциаций с земными видами тканей: трусики и нечто вроде удлинённого топа без бретелек. Кожаные туфельки-сабо.

Ночью Вирата могла разгуливать, как ей пожелается, но начался новый солнцестой, извольте вести себя прилично: сейчас на мне только полупрозрачная ночная рубашка. Немудрено, что встретившийся мне вчера Рем-Таль не мог подобрать слов, вот только непонятно, что его больше разбирало: смущение или возмущение.

— От твоей постели? Они хранят, как могут, но я упрямая.

Знаю, что Тельман смотрит на меня, но не поворачиваюсь к нему, мне даже нравится ощущать его скользящий от затылка до голени взгляд. Надо позвать служанку и переодеться, но я ещё не настолько местная Крейне.

Расстёгиваю пуговицы ночной сорочки, и она соскальзывает на пол. Медленно, медленно беру и надеваю один предмет одежды за другим, чувствую взгляд Тельмана едва ли не ощутимее, не весомее, чем жадное прикосновение раскалённых рук: горячий, почти болезненный взгляд. Тугие чулки из незнакомого материала сопротивляются растяжению. Немного путаюсь в платье — упругий материал обхватывает меня, не прилипая к коже.

— Пришла, значит, — констатирует Тельман охрипшим голосом. — Что это сейчас было, Крейне? Месть? Пытка? Попытка убийства венценосной особы?

Я не отвечаю, продолжая смотреть на невероятное оранжевое небо. Тем временем Тельман подходит ко мне и встаёт за спиной, близко, и в то же время не касаясь.

— Куда поедем сегодня, моя Вирата?

— Угадай.

Он прав: вместо того, чтобы пытаться хоть как-то определиться со своей собственной судьбой, я опять пытаюсь изменить судьбу Криафара. Самоцветный Радужный пояс — ещё одно жемчужина моего мира, не настолько прекрасная, как Криафарский оазис, но более чем ценная.

— Не буду даже и пытаться, моя непредсказуемая Крейне.

— Но ты согласен?

— Конечно. Кажется, у меня просто нет выбора. Между прочим, на завтрашнее утро назначен очередной Совет Одиннадцати, так что можно подкинуть уважаемым виннистерам, чьё количество и без того уменьшилось на одну голову, ещё какой-нибудь головной боли. Так себе каламбур, но…

— Подкинем, — обещаю я, не оборачиваясь. — Вот видишь, наш побег был прощён.

— Не думаю, что в этот раз нам удастся провернуть нечто подобное.

— И не надо. Поедем с отрядом сопровождающих, всё, как положено. И стражей зови, для солидности. В любом случае эффекта внезапности уже не получится, а королю нужна свита.

— Никаких стражей.

— Что случилось? — какая-то нервозность в интонациях Тельмана заставляет обернуться, а он вдруг наклоняется и быстро целует меня в уголок губ. Тут же отстраняется, с усилием гасит охватившую его дрожь отнюдь не любовного характера, но не отходит.

— Думаешь, со временем привыкнешь? — я хочу, чтобы мой голос звучал весело и даже насмешливо, но выходит так себе.

— Если бы у нас было это время, Крейне.

Наверное, он тоже хотел бы произнести эти слова не так печально, но у него, как и у меня, не получается.

Глава 48. Часть 2. Криафар.

Стражи и в самом деле с нами не поехали, и почему-то этот вопрос меня беспокоил. Может быть, потому, что Рем-Таль смотрел на меня действительно как-то странно тогда, ночью, на пороге спальни Тельмана, может быть, потому, что Тельман, кажется, готов скорее был целовать оголённые электропровода, то есть меня, нежели обсуждать этот вопрос. Но я не сдалась.

Мы выехали в сторону района Радуги, почти не потратив времени на сборы, и надо заметить, Тельман собирался куда дольше моего — а вот нечего было дразнить его утренним стриптизом. Временно сменивший меня "на посту" Рем-Таль был безукоризненно вежлив и учтив, но я вдруг почувствовала себя актрисой на съемках кино, в сценарий которого меня не посвятили.

Экспедиция в сторону района Радуги двигалась неторопливо, менее романтично, но более пафосно, если сравнивать с нашей одиночной вылазкой в Охрейн — ещё бы, угрюмые телохранители на камалах придадут значительности любому мероприятию. Правда, от паланкина я, самая демократичная и прогрессивная Вирата Криафара за все девятьсот сорок шесть лет его существования, категорически отказалась, но и без этого процессия выглядела внушительно. Настоящий восточный караван. Надо было позвать Гаррсама запечатлеть момент и начать издавать комиксы о жизни и деяниях королевских особ для простых людей: а что, не только же постельные сплетни им обсуждать.

— У меня есть предложение, — начала я, догнав непривычно хмурого, даже понурого Тельмана.

— У меня тоже, — не глядя мне в лицо, буркнул он. Наши камалы столкнулись боками, мышцы бёдер, ягодиц и спины еще протестующе побаливали, но в целом к подобному способу передвижения я уже начинала привыкать. — Крейне, переезжай ко мне. Я имею в виду, мы же можем хотя бы просыпаться вместе, если не…

— Эм-м, — я не нашлась, что ответить. Инициатива наказуема, хотя ничего не мешало мне так и поступить, но я вдруг подумала, что была эгоистично неправа, привязывая к себе Тельмана, сближаясь с ним — и одновременно понимая, что это всё только на время, что это не по-настоящему. Вся ответственность за наши странные отношения была на мне и только на мне: сначала я сделала его тем, каким он был, потом, оказавшись с ним лицом к лицу, попыталась переделать под себя, а в итоге — планировала оставить. Бросить.

Вот только о том, что "не по-настоящему" я вспоминала всё реже. Не удержалась и погладила его камала. Настоящий. Такой невыносимо настоящий, яркий зверь с жесткой вонючей шкурой, к чьему запаху я уже привыкла, как привыкла и к недостаткам, шероховатостям своего Тельмана. Он тоже был для меня… всамидлешным.

А ведь это не так. Он всего лишь мой персонаж! Я не могу, не должна, не имею право в него влюбляться, это же сродни родственным отношениям, это аморально, это почти что шизофрения, это…

— Конечно, — сказала я, ненавидя себя за эту слабость. — Но у меня одно условие. Спать будем на полу.

— Почему? — Тельман оторопел, а его камал, словно почувствовав настроение хозяина, утробно хрюкнул.

— Я так хочу. А кровать вообще выкинем. Ритуально сожжём.

Судя по лицу Тельмана, он слегка запаниковал.

— Чем тебе не угодила кровать?! Не надо её выбрасывать.

— Старое травестинское поверье. Если в кровати до брака муж-скотина спал со множеством всяких девок, кровать нужно вынести из дома. Во избежание рецидива.

Тельман моргнул. Ресницы у него были длинные, тёмные и пушистые, как у красивого ребёнка.

— Впрочем, ты прав. Грех такой раритет просто так выкидывать. Мы её продадим. Устроим аукцион, а полученные деньги потратим на обустройство бесплатной столовой для струпов..

Тельман слегка отодвинулся и явно запаниковал сильнее.

— Что мы устроим?!

— Аукцион, — воодушевилась я. — Есть же в Криафаре пусть и небольшая, но прослойка обеспеченных граждан? К тому же иностранные послы. Устроим международный аукцион. Счастливая кровать Вирата Криафарского и всё такое. Тем, кто будет в ней спать, не страшны проблемы импотенции и…

— Так ты такое предложение хотела сделать, моя Вирата? — Тельман покачал головой. — Надо же, а мне говорили, что в Травестине скромные девушки. Или мне достался какой-то эксклюзивный вариант, или кто-то бесстыдно врал.

— Нет, не такое. Я предлагаю повысить твоего Стража Рем-Таля до должности виннестера Охрейна, раз уж место так внезапно оказалось вакантно. Мне кажется, он давно уже перерос свою дурацкую должность, а практика показывает, что нет страшнее врага, чем заскучавший друг.

Тельман разворачивается ко мне, резко, стремительно, и взгляд его становится непривычно острым. В последние дни я видела его преимущественно расслабленным и мягким, и как-то упустила из виду его боевую подготовку.

— Какое щедрое предложение, дорогая. С чего бы это вдруг?

— Просто здравый смысл, дорогой, — отвечаю тон в тон и отворачиваюсь. — Он умный и деятельный, а ты ему, кажется, до смерти надоел. И это понятно, какая из него нянька, это просто расточительство.

— Да ты что? Это он так тебе сказал? Интересно, когда это вы обсуждали меня и его службу? — "дорогой" очевидно злится, а я жалею, что начала этот разговор, но и назад поворачивать уже поздно.

— Дай-ка подумать и вспомнить… До того, как ты предложил ему свою жену или после?

Тельман соскользнул со своего камала и дёрнул мою животину за поводья. Выученное животное встало как вкопанное, а я едва не завалилась вперёд по инерции, но вовремя сдавила коленями шершавые жилистые бока. Плетущиеся сзади конные, то есть, камальные секьюрити с постными лицами тоже остановились и затоптались на месте шагах в десяти от нас. Меня их присутствие знатно нервировало, но Тельман по-королевски обращал на них внимания не более, чем на мебель или кустики пустынного манника — привык.

— Ему же больно! — я успокаивающе похлопала своего камала по холке. — Что за остановка? Не строй из себя оскорблённую невинность, мой Вират. Я просто предложила…

— Я был не прав, — Тельман смотрел на меня снизу вверх. — Я был не в себе, я сорвался, не надо мне это припоминать, прошу. И я на самом деле не позволил бы ему, если бы он…

— История не знает слова "если"*, мой Вират, так говорят у нас, в Травестине. Теперь никто не знает, как бы оно сложилось. Может быть, вы с ним пошли бы до конца. И мы с тобой никогда бы уже не разговаривали.

Я тоже смотрю на него сверху вниз, мне не хочется, чтобы он вот так стоял на этом песке цвета жжёной охры, облюбованному випирами и скорпиутцами, но не могу разорвать этот зрительный контакт. Наверное, так Тельман любовался мной парой часов ранее, в спальне, когда я стояла перед ним, полностью раздетая. Жадно. И беспомощно.

— Он ведь тебе нравится, Крейне?

— О да, мой Вират. И он никогда бы не сделал мне больно.

Ему нечего мне возразить, и вместо ответа Тельман прижимается лбом к моей голени. Вздрагивает от болезненной судороги, но не отступает.

— Перестань! — я отталкиваю его. — Зачем эти самопожертвования? Не нужно…. Но и бессмысленной ревности тоже не нужно. Я руководствуюсь не симпатиями — здравым смыслом и только. Я же с тобой. Если уж после всего случившегося я здесь с тобой…

— Как всё глупо вышло, — глухо говорит Тельман, уже не глядя на меня. — Я не буду тебя удерживать силой, Крейне, но я так хочу, чтобы ты осталась. Почему я не понял этого сразу…

— Я тоже хочу остаться, — отвечаю я и едва ли не затыкаю себе рот кулаком. Но слова уже сказаны, и в них, проговорённых вслух, есть какая-то магия, незримая, но весомая, почти фатальная.

…

Нужный нам район Радуги лежал по другую сторону от Пирамиды относительно Каменного Дворца. Это был долгий путь, особенно с учётом объезда по дуге русла высохшей Шамши.

Я хотела ехать напрямую, и Тельман согласился, хотя изначально был против, категорически против подъезжать к Пирамиде ближе, и я не понимала причин такого упрямства. Впрочем, судя по его лицу, он и сам их не совсем понимал. Каким образом нас могло коснуться близкое соседство нелюдимых магов и спящих божеств? Кому мы нужны?

По мере продвижения вглубь пустыни стражники-сопровождающие изменили диспозицию — теперь они окружали нас кольцом, спереди, сзади и по бокам. Мерная тряска убаюкивала, и я намотала поводья на запястья, боясь задремать и свалиться. Платок-арафатка развивался вокруг головы, жар, казалось, шёл не с оранжевого неба, от раздувшегося светила, а снизу — от камней и песка.

Из забытья меня вывел крик впереди идущих — предостерегающий, пронзительный. Агрессивно, протяжно захрипели, заволновались камалы, Тельман мигом оказался рядом, прижимаясь вплотную, настороженно глядя вперёд, и в его руке самым немыслимым образом сверкнуло изогнутое серебристое лезвие какого-то кинжала или меча.

— Что такое? — я испугалась, в большей степени от тревоги животных, нежели от человеческой готовности к бою с невидимым пока что противником.

— Лизары, — коротко ответил Тельман, по-прежнему уставившись куда-то вперёд.

— И что? — у меня отлегло от сердца, хотя видеть этих ядовитых вараноподобных ящериц вживую мне ещё не доводилось, но они почему-то не пугали совершенно.

— Их слишком много. И они ведут себя странно.

Я всё ещё не видела ничего за спинами стражников, поэтому потянулась наверх, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь.

— Они дикие, — голос Тельмана, который был выше и, соответственно, видел лучше, был слишком настороженным. — Дикие одиночные твари, людей боятся. На камалов никогда не полезут, разве что на раненого, полумёртвого… Но сейчас их много. Очень много. И они… они нас как будто не пускают дальше.

— Хочу посмотреть…

— Нечего там смотреть, — сурово отозвался Тельман, и я отчётливо услышала интонации Вирата-старшего. — Твари как твари. Близко лучше не подходить — плюются, и слюна у них едкая. Ткань прожигает.

Я растерялась. Сквозь сомкнутый строй стражников я нет-нет да и могла разглядеть лизаров: бурых, как коросты, длинноногих, по колено людям, полутораметровых в длину, но при этом вертких ящериц, которых действительно было много. И даже без комментариев Тельмана было очевидно, что происходит нечто из ряда вон выходящее: ни одна рептилия, если она не в спячке, конечно, не будет стоять неподвижно перед хрипящими и скалящимися камалами. И одна-то не будет, но четыре-пять десятков… Однако ящерицы стояли, как каменные, уставившись на нас круглыми оранжевыми глазами без век.

— Может, у них этот… брачный период?

— И что, они изучают на нас как потенциальных партнёров для спаривания? — Тельман потёр переносицу. — Бред. Лизары пугливы! Они нападают на мелкое зверьё, они не сбиваются в стаи!

— Значит, ими кто-то управляет, — я обернулась на Пирамиду. Пирамида была такая же, как всегда: черная, мёртвая.

— Зачем? — так же коротко отозвался Тельман.

— Чтобы мы не шли дальше.

— Зачем?!

— Откуда мне знать? Но не сами же они…

— Какой в этом смысл? Мы всё равно перебьём их.

— Значит, кому-то нужно время.

Отряд сплотился и сдвинулся вправо метров на десять. Не отрывая от нас своих горящих песочных глаз, в которых не было ни крупинки сознательности, лизары каким-то волнообразным, цельным движением тоже переместились вправо. Снова замерли.

Ситуация была совершенно абсурдной.

— Повернём обратно? — неуверенно предложила я.

— Вот ещё, — Тельман высокомерно фыркнул. — Пустим их на фарш, да и всё. Давненько мы не проводили чисток, не травили этих ядовитых паскуд.

— Дай-ка угадаю, с тех пор как Вират Фортидер отошёл от дел, так и не травили, — вполголоса произнесла я и тут же громче добавила:

— Но они не нападают.

— Хочешь дождаться, пока начнут?

— Не хочу, чтобы их так просто убивали, особенно если их кто-то заставляет, — я понимала, что мои слова звучат глупо до крайности, но ничего не могла с собой поделать. — Дай мне подъехать ближе.

— Стой на месте.

— Они меня не тронут.

— Да что ты говоришь?! Давай ещё заберём парочку во дворец, самых шипастых, приручим…

— Отличная идея. Я только посмотрю на них вблизи. Иначе никакого совместного сна, мой Вират.

— Ты перегрелась!

— Помоги мне слезть. Я только посмотрю, слышишь? Можешь хоть раз пойти мне навстречу?

— Крейне! — но камал опустился на колени, и я спрыгнула на упругий песок, такой горячий, что он жёг через подошву. Подошла к спинам наших охранников и прикрикнула, едва сдерживая смех — на нервной почве, не иначе — и желание похлопать по плечу ближайшего:

— Р-расступись!

Стражники дисциплинированно шарахнулись в стороны, старательно и грозно щетинясь кинжалами в сторону сошедших с ума рептилий.

Лизары не шелохнулись, но уставились на меня.

Все как один.

Ощущение абсурдности ситуации нарастало. Я оглядела стаю… стадо? Табун? Толпу? — криафарских варанов и, неожиданно вспомнив золотого скорпиутца на пороге собственной спальни, крикнула громче, строго, как на нашкодивших дошкольников:

— А ну, пошли прочь, к тому, кто вас прислал!

И в ту же секунду ощутила, как песок подо мной становится мягким, податливым, а я проваливаюсь вниз, внутрь, не имея возможности ухватиться за что бы то ни было, как-то замедлить своё падение.

* * *

* автор этих слов — немецкий историк Карл Хампе.

Глава 48. Часть 3. Криафар

На мгновение я представляю себя, захлебнувшуюся песком, нет, раздавленную тоннами песка и камней, телами исполинских лизаров, проваливающихся за мной следом, и не знаю, кричать ли во весь голос или наоборот, зажать рот, нос и глаза. Буквально десятую часть шага чувствую трение мельчайших острых песчинок сквозь одежду, словно меня перетирают на тёрке, но всё кончается очень быстро, точнее говоря — кончается всосавший меня и часть местных ящериц слой песка.

Не успев испытать все прелести удушья и клаустрофобии, вываливаюсь в пустое тёмное пространство, и падение слишком незначительно по продолжительности, чтобы ожидать в финале страну чудес. Если мне не изменяет память, кэролловская Алиса парила в кроличьей норе, куда провалилась, медленно и долго, тогда как я рухнула прямо на спины ящерицам, скучковавшимся подо мной, упавшим или набежавшим новым — трудно понять. Моя персональная страна чудес осталась наверху, а здесь могла обнаружиться разве что страна кошмаров… Так или иначе, я не разбилась и даже не ушиблась, только позорно взвизгнула, почувствовав под собой холодную кожу, суматошное копошение тел этих странных обитателей криафарской пустыни.

Дыра в песчано-каменном потолке стремительно затянулась, как магически регенерирующая рана, и пространство вокруг погрузилось в полную темноту. Голосить я перестала, испугавшись, а не обрушится ли на мою и без того обезумевшую голову каменно-песчаная толща, но находиться в куче лизаров, ощущать их острые шипастые спины, изогнутые длинные когти, склизкие шершавые языки, то и дело касавшиеся меня во тьме, было так жутко, что предвещало скорую истерику. Продолжая стоять на корточках, закрутившись на месте, как волчок, я зашептала:

— Кыш, кыш, кыш, пошли вон отсюда! — хотелось сказать "чур меня", но слова подбирались с трудом.

Как ни странно, это подействовало. Суетливая масса живых, но холодных и твёрдых безмозглых существ внезапно схлынула, как волна во время отлива. Я помотала головой и попыталась принять вертикальное положение, не уверенная до конца в том, что не упрусь макушкой в потолок. Однако, несмотря на темноту, я чувствовала над собой как минимум три-четыре метра пустоты.

Что это? Где я? Где Тельман? Мне показалось, что во время моего падения он пытался ухватить меня, удержать и, несомненно, смог бы это сделать, если бы не это странное физиологическое отторжение, не позволившее ему сжать пальцы со всей возможной силой. Но почему он не провалился со мной вместе, почему никто из стражников не упал — мы же стояли совсем рядом..?

Глупый вопрос. Не упали, потому что им не дали упасть те неведомые силы, которые заставили лизаров остановить наш маленький отряд, а потом так незамысловато меня похитили.

Или всё-таки пригласили?

Темнота угнетала, но не давила, не вызывала ужаса или клаустрофобии, тем более, что, как оказалось, твари каким-то образом меня слушались. Я вытянула руки вперёд и пошла, на всякий случай продолжая профилактически бормотать себе под нос: "Кыш, кыш, кыш, не подходите ко мне, близко не подходите, даже не смотрите в мою сторону!".

Внезапно тьма вспыхнула, засияла, разорвалась огненными всполохами, складывающимися в округлые пылающие руны, и я остановилась, вглядываясь. Прочесть их я, разумеется, не могла, но чернота странным образом стала рассеиваться, светлеть, как небо перед рассветом, когда солнца ещё не видно, но ночь уже потеряла свои права. Рунические надписи продолжали пылать, а я мотала головой во все стороны.

Каменные стены уходили вверх вовсе не на пару-тройку метров, а на все… все шестнадцать-восемнадцать, не иначе. Настоящие подземные скалы разных оттенков бурого и серого, неровные, самые что ни на есть настоящие, вот только макушками упираются в потолок. Относительно узкий коридор естественного или искусственного происхождения, так сразу не поймёшь, разветвлялся передо мной на два одинаковых, на первый взгляд, пути, но руны горели только в левой стороне. Туда-то я и пошла, хотя никакой уверенности, что этот выбор правильный, не чувствовала.

И вдруг меня озарило: лабиринт! Подземный лабиринт вокруг Пирамиды! Ну, конечно. Я же сама рисовала карту, бралась за это несколько раз, срисовывая с какой-то детской обводилки… Попасть к магам в верхние ярусы Пирамиды можно было только снаружи, но добраться в нижние отсеки, туда, где спали спелёнутые соединённой магической волей Совета Девяти духи-хранители — только через лабиринт, войти в который по моей задумке могли лишь маги изнутри — или те, кого маги бы пропустили, но за сто пятьдесят лет никому и в голову не пришло просить их о чём-то подобном. Во-первых, не было больше служителей, могущих понимать язык божественных хранителей, во-вторых, никто не знал, как поведут себя разбуженные, растревоженные каменные драконы, не пожелают ли они завершить уничтожение беспокойного мира, который должны были охранять и беречь, а вместо этого прокляли.

Что здесь делаю я?

Может быть, власть демиурга над созданным миром прорывается… спонтанно. И меня вовсе не собирались звать на чай с плюшками, наоборот, на чай с плюшками, точнее, на мясной пир позвали пустынных тварей, но по какой-то причине они исполнили мой невольный приказ и отправились к тому, кто их послал…

Маги? Духи-хранители?

И что с Тельманом?

Я иду, ориентируясь на сияние рун, уже не удивляясь почти знакомым символам: я видела их на стенах Пирамиды, когда приходила к магам. И проступающими под кожей спящего Вирата, сына этого мира. Может быть, что-то подобное наблюдается здесь у всех, но я-то спала рядом только с ним…

Становится ещё светлее, хотя источников света не прибавляется. Я ускоряю шаг, хотя, возможно, стоило бы затаиться, прижаться к стене, попытаться незаметно разведать обстановку: с добрыми намерениями так "в гости" не зазывают, и тот, кого я могу увидеть за любым из бессчётного множества поворотов, однозначно не окажется другом.

Но если этот кто-то настолько могущественен, что может управлять лизарами, смысл мне таиться? В конце концов, я демиург, непризнанная королева своего королевства… Точнее признанная, да не так.

Проход расширяется, руны вспыхивают ярче, они будто отрываются от стен и зависают в воздухе, начинают настойчиво пульсировать, ускоряясь, словно мучительно, изо всех сил пытаясь донести до меня своё содержание… а буквально через полшага беспомощно лопаются огненными мыльными пузырями и гаснут.

"Здравствуй, Кнара"

Голос будто рождается изнутри головы, но иначе, нежели это было при взаимодействии с менталисткой Нидрой: я слышала её мысли и только, а эти слова неведомого существа почти физически сотрясают мозг, кажется, вот-вот кровь хлынет из глаз и ушей.

"Я так ждала твоего появления, и вот ты пришла, сама, почти сама. Так не вовремя. Слишком рано, но разве можно было упустить такой шанс?"

Каменная скала передо мной начинает беззвучно вибрировать, как при зарождающемся землетрясении, мелкие камушки и горная пыль сыплются на пол, а я невольно поднимаю глаза и взглядом скольжу по стене.

Она неровная, как и положено камню, но даже несмотря на пережитый стресс и страх быть погребённой заживо, нельзя не отметить смутные, но пугающе недвусмысленные очертания человеческого тела.

А потом к своему неимоверному ужасу я замечаю, как вспыхивает лазурной синевой посреди багряного белка вплавленный в камень живой человеческий глаз.

Глава 49. Криафар.

Да быть того не может!..

Я подхожу ближе, заворожённо, зачарованно разглядывая человеческий силуэт, выступающий из камня. Стройную женскую ногу, почти полностью сохранившуюся каменную ступню… мягкий изгиб груди… и этот ужасный глаз с окровавленной склерой и ясным голубым зрачком. Моргающим, живым.

Я забыла обо всём на свете, протягивая руку к скале: горячая. Словно там, внутри, до сих пор пылает непокорное злое пламя…

Голос в голове умолк, и стало тихо, так тихо, что я слышала, казалось, пульсацию крови в сосудах, биение сердца, едва уловимое скольжение, шебуршание подземных тварей, шорохи и шкрябание лап и лапок исконных обитателей криафарского лабиринта: випир, лизаров, скорпиутцев…

— Уходите, — приказываю на автомате, и душная тишина становится более чистой, более свежей, как воздух в комнате с открытым на ночь окном.

"Они тебя слушаются… Досадно. Но закономерно, — голос звучит снова. — Что ж, мы можем просто поговорить. Ты узнала меня, демиург?"

О да, я её узнала. Не могла не узнать, но… я была уверена, что её нет. Девятый маг Совета, сильнейшая, первая, встретившая разъярившихся духов-хранителей, огненная Лавия давно должна была быть куда мертвее камня.

"Красивая?! — хмыкает голос внутри моего черепа. — Да… не о такой жизни я мечтала сто пятьдесят лет назад — и не о такой смерти. Мертва — и жива, точнее, ни жива ни мертва, как ни назови, получается что-то неверное, демиург. Тебе нравится? Такой ты хотела меня видеть? Ты довольна, наречённая Вирата Крейне?"

Глаз моргает.

Каменная труха сыплется с поверхности скалы, словно существо, ставшее её неотъемлемой частью, отчаянно пытается освободиться, но обладает слишком малой силой, и эти попытки обречены на провал. Впрочем, может быть, не освободиться — просто шевельнуться.

— Я не знала! — говорю я сразу на все её реплики, потому что никакого другого ответа у меня нет. — Не знала…

— Никто не знал, — соглашается Лавия. — Никто бы не узнал, но лизары поведали мне о том, что ты близко. Поговори со мной, демиург. Я слаба. И одинока. Ты думала, что я умерла? Это было бы более милостивым решением…

Я отступаю на шаг, чтобы разглядеть Лавию лучше, и что-то хрустит под ногой. Опускаю взгляд — и меня передёргивает.

Кости. Маленький череп, слишком похожий на человеческий, катится в сторону.

"Эти твари скрашивали моё одиночество в течение полутора веков, — говорит голос Лавии. — Мы научились неплохо ладить, вот только их иногда нужно баловать, знаешь ли. А тебя они слушаются просто так… действительно забавно"

— Это ты подослала золотого скорпиутца во Дворец?

"Мне было любопытно, — она не может ни пожать плечами, ни улыбнуться, и голос её — сухой, шелестящий, как пожухлый осенний лист, и такой же невыразительный. — Но тогда я ещё не знала, кто ты такая. Лавию уже давно списали со всех счетов, но иногда я всё же отправляю в большой мёртвый мир своих посланцев. Приходится действовать чужими руками, раз уж своих у меня нет"

Не такой она у меня была. Не в том смысле, что мёртвой… Весёлой, восторженной, полной искрящей жизненной силы. Невероятно удачливой, сильной. Счастливой. Огненной, тёплой.

"Любой огонь может погаснуть, демиург"

Первая, попавшая под удар…

"Не совсем так, демиург. Видишь ли, мне до крайности приятно, что ты не всеведуща"

— Расскажи мне, — прошу я, и голубая радужка скользит вниз, пытаясь отыскать меня. — Ты знаешь об этом больше меня. Реальность оказалась куда глубже и многослойней, чем любой вымысел.

"Что есть реальность, демиург? Реальность реальна для тех, кто просто не знает, что она вымысел… Но в чем-то ты права. Рассказать?"

Я киваю, и снова кладу ладони на горячую каменную поверхность, словно на плечо друга, потерявшего в этой жизни всё, друга, которому уже не помогут никакие слова утешения и поддержки.

"Насчёт удачливости… в твоих словах есть доля истины, демиург. Я всегда была лучше других. На шаг впереди. Тогда, полтора века назад, маги рождались гораздо чаще, чем сейчас. Да что там, сейчас их и вовсе не рождается, верно? Но даже тогда я была сильнее. Огненная магия требует предельного сосредоточения сил, непросто овладеть такой своевольной и убийственной стихией. Я кипела энергией, как жидкая лава травестинского вулкана, демиург. Я знала — всё будет только так, как я хочу. И оно было — до определённого момента. Страстность моей натуры подвела меня"

Я сдавила виски ладонями. Мне нужно было, непременно нужно дослушать Лавию до конца так, чтобы голова при этом не лопнула, как перезрелый арбуз, выскользнувший из неловких рук. Спросить её…

"Ты, вероятно, хочешь услышать о другом, а я говорю только о себе… Но, видишь ли, это неотделимо, поэтому придётся потерпеть. Я была страстной, пылкой и требовала всего и сразу. Тот, кто пришёлся мне по сердцу, был служителем духов-хранителей. Я влюбилась, демиург. Каруйс должен был стать моим, меня не слишком волновало мнение на этот счёт других, да и его самого. Видишь ли, служители — странные люди. Они в чём-то подобны нам, магам. И у них, и у нас в крови скрыт источник силы, связи с божественным, лишаясь которого, мы начинаем чувствовать мучительную пустоту. Но я сейчас не об этом… У Каруйса была невеста. Жизнь служителей ограничена множеством условностей и правил, поскольку они должны передать свой дар, должны обзавестись наследником. Каруйса торопили со свадьбой. Я знала об этом, и я… навестила его невесту, после чего брак с ней стал для него невозможным. К тому моменту мы уже познакомились и общались дружески. Когда о произошедшем стало известно, я утешала Каруйса, стала для него незаменимой. Он женился на мне, демиург. Ему нужно было на ком-то жениться, он никогда не пренебрегал долгом. И он хотел ребёнка"

— Ты её убила? — мне становится холодно, невообразимо холодно и тоскливо, несмотря на то, что здесь становится жарко, как в аду — даже крупиц магического пламени Лавии достаточно для обогрева подземного лабиринта. — Для чего ты мне это рассказываешь?

"Не торопись… Я сто пятьдесят лет никому об этом не рассказывала. Нет, не убила, просто немного поджарила её некогда хорошенькое личико и слабое человеческое тельце, вот и всё, было бы о чём говорить. Да… Я стала женой Каруйса и верила в то, что жизнь сложится. Что всё в итоге выйдет так, как я хотела. Сжигать неугодных, согревать любимых… не в этом ли суть и природа огня, демиург?"

Я почувствовала, как из носа медленно побежала тёплая густая струйка и ощутила вкус крови на губах.

"Ты меня осуждаешь? Вижу, ошеломлена, но не осуждаешь, ты же сама поступала так же. Со мной, со всем этим миром"

— Я не придумывала тебе такую судьбу, Лавия. Не надо перекладывать на меня ответственность.

"Ты придумала судьбу этому миру, демиург, остальное должно было стать частью созданной тобой рамки, но — созданной тобой! Впрочем… слушай дальше. Мы прожили с Каруйсом не так уж долго, когда я поняла, что беременна. Я была счастлива, демиург, так, как может быть счастлива только женщина, материализовавшая свою любовь к мужчине во плоти и крови… Я и сама была в тот момент подобна богине, не так ли? В тот день я пошла к Каруйсу, чтобы обрадовать его… Чтобы он понял — всё было правильно, и перестал сожалеть о прошлом. Он обращался со мной хорошо, но прохладно. Мне было не в чем его упрекнуть, но мне было мало. Мне всегда было нужно больше"

— Он не узнал правду про свою невесту?

"Не знал. Свидетелей не нашлось, а она… она ничего не могла сказать или увидеть, ей попросту было нечем. Конечно, надо было её убить, но тогда мне казалось, что смерть — не та граница, которую стоит переходить без излишней надобности. В общем, я шла к нему, пылая от радости. Моё разрушительное пламя никогда ещё не было так настроено на созидание. Я пришла сюда, в самый центр Криафара, хотя раньше никогда не делала этого. Каруйс не велел, говорил, что покой священного места нельзя нарушать даже мне, и я слушалась его. Верила. Он говорил с богами, а решения богов не стоит оспаривать, верно?"

Я вытерла окровавленные нос и подбородок ладонью. Голова кружилась всё сильнее, неожиданно обрушение песчаного потолка показалось не худшим исходом.

"Я пришла, пылая радостью и надеждой, а увидела её. Их"

Каменная пыльца осыпалась на мою голову, лёгкая,

"Он её не оставил, демиург. Не бросил. Каруйс приводил её сюда, в свою Пирамиду, и был с ней, изуродованной и мерзкой. Смотрел на неё, как на сокровище. Разговаривал с ней. Утешал. Поселил её тут же и молил о её здравии духов-хранителей. Он даже не стал отпираться, признался во всём"

— И что ты сделала? — прохрипела я.

"Я была очень сильным магом, демиург, — голос стал тише, и мне полегчало, пусть и совсем немного. — Очень сильным. И сила моей магии, моего пламени подпитывала мою ярость. Я возненавидела того, кого любила больше жизни, и своей, и чужой, и его богов, которые именно в тот, проклятый день, решили отозваться на его просьбы и исцелили ту, которую Каруйс любил больше меня. Странное совпадение, ты не находишь? Что я сделала, демиург? Я принесла жертву. Это была давняя, тёмная магия древнего Криафара почти тысячелетней давности. Тогда находились великие умельцы, могущие подчинить себе даже богов. Видишь эти руны? Это их язык. Каруйс его понимал, а я нет, но мне и без этого было известно и дано слишком многое"

— Ты принесла в жертву своего мужа?..

"Признаться, была такая мысль, но собственная смерть — далеко не самое страшное… Я всегда так думала и имела возможность убедиться в этом. Возможно, если бы я просто спалила Каруйса в пепел, всё было бы иначе, но тогда я не хотела, чтобы он умер. Я хотела, чтобы он страдал. И я принесла в жертву собственный нерожденный плод. Провела ритуал и выжгла своё нутро изнутри, демиург, как тебе такое? Опять скажешь, что ты не придумывала это, что вина целиком на мне? Думай, как тебе угодно, если тебе так будет легче… Я хотела получить ещё больше силы. Чтобы сравнять с землёй эту Пирамиду, тогда ещё стоявшую среди зелёных живых лесов, окружённую полноводной Шамшей, чтобы…"

Лавия оборвала сама себя. Я потеряла равновесие и опёрлась окровавленными руками о каменную поверхность.

"Я не учла одного, — совсем тихо продолжила Лавия. — Всего одна ошибка, всего один просчёт, приведший к таким последствиям, демиург. И для меня, и для Криафара, и даже для тебя, Кнара. Кровь. Кровь этого маленького нерождённого поганца, на какую-то мельчайшую каплю принадлежавшая богам. Они не простили мне этого"

Левое ухо, кожа под ним становится подозрительно влажным и горячим.

— Кровь, — повторяю я, как в кошмарном сне, от которого не могу пробудиться. — Мне нехорошо. Мне надо идти…

"Иди, иди, демиург. Как я могу не отпустить тебя? — шепчет Лавия. — Попроси випир, они проводят тебя. Это не последняя наша встреча, я надеюсь, мы договорим. Прикоснись ко мне ещё, демиург… К камню, которым я стала. Пожалуйста. Ты же не держишь на меня зла? Как можно ненавидеть своё творение? Прикоснись ещё…"

Но я мотаю головой, глядя на свои пальцы, будто перепачканные в липкой бордовой краске. Отступаю, поворачиваюсь спиной к скале с очертаниями женского тела и сияющим синим оком. Чёрные упругие тельца випир скользят впереди, а я иду за ними, пошатываясь, не чувствуя страха, только одно безграничное опустошение.

* * *

— От тебя нет никакого толку, Шипохвост. Никакого толку! Ты не смог найти демиурга, пришлось действовать самой! Ты не пришёл, как бы я не пыталась задержать её до твоего прихода, и мы упустили такой шанс… Убирайся.

— Госпожа, я не мог, я правда, не мог! Остальные бы заподозрили…

— Мне нет до этого дела. Она была так близко! И ушла. Просто ушла.

— У вас есть ваши подземные… питомцы. Слуги. Почему они…

— Это же демиург, тупой Шипохвост. Они слушаются её и никогда не причинят ей вреда. Мне пришлось её отпустить. А ты слабак. Бесполезный безмозглый слабак. Убирайся.

— Но она видела вас, госпожа! Не боитесь ли вы…

— "Боюсь"?! Чего мне бояться, шипохвост? Смерти? Я мечтаю о смерти не меньше, чем о жизни. Я прошла через боль, через безумие, через всё, чем только можно попробовать напугать. Нет, она никому ничего не расскажет. Я даю тебе срок три дня, Шипохвост. Приведи мне демиурга.

— Хорошо, госпожа. Я сделаю всё, что смогу.

— Больше, чем сможешь, Шипохвост. Больше. Только так и можно сделать что бы то ни было — и никак иначе.

Маг поспешно уходит — и не видит того, как в том месте, которого коснулись окровавленные ладони демиурга, камень идёт трещинами и осыпается, обнажая крохотный кусочек розовой нежной кожи.